Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      — Это не то, что я бы выбрал для тебя.       — Что ж, я и не спрашивала твоего мнения, верно?       — Следи за языком, дитя.       Хорнет плотнее укутывается в плащ, и серебристая жидкость растекается по её тёмному панцирю. Она думает о нём как о движущемся металле, внешней оболочке, которая защищает лишь то, что скрывает; всё же обнажённое неизбежно будет пронзено. И всё равно она облачается в доспехи, ведь пока она неуязвима, ничто не сможет причинить ей боль.       Она хранит молчание. В покоях отца, погруженных в полумрак, больше не осталось слов. Он пристально смотрит в окружающие его стеклянные панели, сквозь которые просачивается свет, способный рассеять даже самую густую пустоту. Созерцание — это его природа… Нет, его истинное состояние, и всё же Хорнет не может не думать, что её отец часто мало понимает, как на самом деле устроен мир. За пределами дворца, вдали от королевских забот, внизу, в глубине королевства, где живут и размышляют обычные подданные.       Вот почему он так яростно реагирует на её имя.       — Ты будешь звать меня Хорнет или не будешь звать вообще.       — Ты не шершень.       — Но я и едва ли Черв, и едва ли Ткач. Вполне справедливо, что и жалю я не так, как они.       Её отец вздыхает. Не пройдёт много времени, и он отступится, как всегда отступается в столь несущественных вопросах. И всё же Хорнет знает, что эта мысль будет преследовать его до самого смертного часа, и он будет вечно размышлять о том, что могло и чего не могло быть. Его дети чахнут, его драгоценный сосуд в ловушке, и когда он умрёт, она лишь на краткий миг оплачет всё то, что могло бы хранить в себе прошлое.       Нет смысла так цепляться за то, что прошло, считает она. Её мать всегда стремилась к будущему, пожертвовав своей жизнью ради того, чтобы её имя продолжало жить после её смерти. Хорнет уверена: правильно будет поступить так же.       — И всё же, ты моя дочь.       Бледный Король, её отец, мыслит схожим образом. Но он видит не далёкое будущее, а лишь то, что близко, что находится рядом.       — Видимо, так и есть.       Он отворачивается от окон. Свет падает на него чистым белым лучом. Он освещает его спину, отбрасывая длинную тень по комнате, и всего на секунду, лишь на краткое мгновение, ей кажется, что в этой темноте она видит его истинный облик. Зияющую пасть, бесконечные зубы-лезвия и исполинскую мощь, способную разрывать королевства на части.       — Неужели ты готова так принизить себя, дочь?       Хорнет сужает глаза.       — Что это должно значить?       Отец жестом указывает на её лапы, в которых она держит маску Грезящей. Она узнаёт её лишь методом исключения: у Лурьена всего один глаз, у её матери их много. В этой же маске четыре отверстия, через которые можно смотреть на мир.       Разве это не воспоминание? Хорнет помнит этот день с пугающей ясностью, помнит горечь разочарования в голосе отца. И вопреки всему — всему, что он сотворил с её собратьями, всему, что он предпринял в поисках лекарства от смертельной болезни, — она всё равно чувствует укол вины. Той самой вины, которую может ощутить только ребёнок, когда отец наставляет его не сурово, а с мягкостью и печалью.       В тот день она точно не брала маску Мономоны.       — Я спрашиваю лишь о том, что ты думаешь, — говорит он.       — Я ничего не знаю о Мономоне, кроме её учений, если ты об этом.       — Нет, не об этом.       Он подходит медленной, неторопливой походкой. Тень перед ним растёт, как растёт и этот порочный свет, и вскоре Хорнет оказывается поглощена чернотой его отбрасываемой тени. И всё же сияние продолжает струиться вокруг него, словно ореол чистоты, окутывающий саму его суть.       Лапа касается её щеки, притягивая ближе. Инстинкт велит ей отпрянуть, но она остаётся неподвижной, когда отец прижимается своим лбом к её лбу.       — Я лишь плод твоей сделки, — голос Хорнет дрожит, — и этого никогда не было на самом деле.       — Разве ты не желаешь, чтобы это было правдой?       — Ты называешь меня дочерью лишь ради формальности. Ты порицаешь избранное мной имя. Ты отринул мою мать. С чего бы мне этого хотеть?       Её голос звучит как шипение, граничащее с рычанием, сердце бьётся невпопад, и пульсирующая угроза стремительно разносится по венам. Отец просто держит её лицо, поддерживая так, как держат новорождённого, милого младенца.       — И всё же в своих мыслях ты по-прежнему зовёшь меня «отцом».       — Из…       — Уважения? — перебивает он. — Нет. Ты никогда меня не уважала. Ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Ты и впрямь дитя своей матери — она меня презирала.       И в этом ведь весь вопрос, не так ли? Ненависть, уважение, почитание… надежда? Всё это она когда-то испытывала к своему отцу, но посмотрите, к чему это её привело. В сон, в воспоминание, в место суровое и беспамятное, где осталась лишь ничтожная доля логики. Кем бы ни был этот угасающий образ отца, он не был тем, кто существовал на самом деле.       Но, возможно, это некое воплощение того, чего она желала. Отца, которому не всё равно. Или того, кто хотя бы показывает, что ему не всё равно.       Бледный Король рассыпается прахом в тот самый миг, когда Хорнет накрывает своей ладонью его лапу, прижатую к её фарфоровой щеке.

***

      Хорнет не из тех, кто предаётся воспоминаниям. Ностальгия — удел тех, кто так и не научился отпускать прошлое, будь то по своей воле или в силу обстоятельств, требующих стойкости. Оставлять прошлое позади — лучший способ не быть потянутой вниз в будущем. Хорнет делала это снова и снова, чтобы оставаться максимально подвижной.       Разумеется, это не объясняет, почему отец продолжает являться ей во снах. Если уж на то пошло, она бы предпочла видеть мать, но грезящие не выбирают свои видения. Они лишь помнят.       К счастью, в течение дня хватает дел, чтобы занять разум и отвлечься от нежелательных воспоминаний. Во-первых, Квиррел уже день-два как идёт на поправку. К концу сегодняшнего дня он будет в состоянии встать с постели и снова отправиться в путь. Хорнет не станет отрицать, что ей не терпится покинуть Звонвилль, хотя местные жители проявили почти чрезмерное гостеприимство. Предоставить им целый Звонкий дом было немного чересчур, считает она, но всё же крайне приятно и ценно.       Квиррел откидывается на подушки, а Хорнет сидит на краю кровати. Она ловит себя на мысли, что всё отчётливее чувствует собственную ладонь, лежащую рядом с его бедром, пока сама она чуть отклоняется назад. Они беседуют уже некоторое время, пока он восстанавливает силы. Разговор течёт очень легко, несмотря на то что Хорнет никогда не была любительницей пустой болтовни.       Ну, если честно, в основном говорит Квиррел.       — Твоя иглончель напоминает мне об одной жучихе, которую я однажды встретил, — говорит Квиррел. Он бросает взгляд на потолок, а затем оборачивается к Хорнет. По какой-то причине под его взглядом она чувствует себя беззащитной, словно он ищет в ней что-то, чего пока не может найти.       — Должно быть, во время странствий за пределами Халлоунеста ты встретил многих, — отвечает Хорнет. — Полагаю, тебе это пришлось по душе? Открывать новые тропы, приветствовать других жуков и всё в таком духе.       — О, само собой, — соглашается Квиррел. — Многих я встречал, со многими делил трапезу. Были и друзья, и возлюбленные, и враги, но эфемерная природа странствий такова, что в конце концов время разрывает любые узы.       Вежливый жук дослушал бы собеседника до конца, но Хорнет…       — Возлюбленные?       Квиррел бросает на неё странный взгляд. В нём нет ни замешательства, ни раздражения; он просто склоняет голову, утопая в горе подушек, и дарит ей самую любопытную улыбку.       — И это всё, что ты услышала? Я изрекаю глубокую мысль о природе жизни, а ты цепляешься за слово «возлюбленные»? — поддразнивает он, и его голос звучит легче светомушки.       — Ну… — Хорнет откашливается.       — Никогда не принимал тебя за любительницу сплетен, Хорнет. Похоже, каждый день мы узнаём друг о друге что-то новое.       Он поудобнее устраивается на подушках и складывает лапы на груди. Сама безмятежность: он явно доволен той маленькой социальной пыткой, которой только что подверг собеседницу. В иных обстоятельствах Хорнет сочла бы себя задетой — разозлилась бы даже — от мысли, что кто-то подшучивает над ней, когда вопрос был продиктован искренним любопытством. Но сейчас всё иначе, ведь они больше не чужие друг другу. Его поддразнивания и шутки добродушны, сказаны без злобы и смягчены смехом, а не отточены колкостью.       Когда Хорнет не отвечает, он продолжает:       — Если уж мы будем сплетничать, — неспешно тянет Квиррел, — то давай меняться: история в обмен на историю. Делиться секретами неинтересно, когда говорит только один жук, не находишь?       У Хорнет есть выбор. Она может отступить и прижать свои тайны к груди, запереть их глубоко в своём чёрном сердце; она может проглотить ключ и позволить кислоте разъесть его, навсегда лишив себя возможности поведать свои истории. Или же она может отмахнуться и сделать вид, будто понятия не имеет, о чём он говорит.       Или…       Она может сыграть по его правилам.       — Хорошо, — соглашается она. — Давай обменяемся.       Квиррел делает витиеватый жест лапой.       — Дамы вперёд, — произносит он.       Хорнет морщится.       — Я не сторонница подобных правил.       Он задумчиво хмыкает.       — Тогда… принцессы вперёд?       Продолжать спор бессмысленно, как бы Хорнет ни была равнодушна к рыцарским идеалам. Она уже давно не принцесса, и хотя эта мысль отзывается в ней странной смесью тоски и едкой желчи, ей трудно найти причину, по которой Квиррел должен первым выкладывать свои дорожные романтические байки.       Вообще-то, им вовсе не стоит об этом говорить. Это пустая трата времени — драгоценного времени, которое Квиррелу следовало бы потратить на восстановление сил перед тем, как они снова отправятся в путь. А отправиться в путь, по мнению Хорнет, им нужно как можно скорее. Помимо того что это кажется непрофессиональным, за неимением лучшего слова, это приближается к тому, что Хорнет могла бы назвать шаткой дружбой между жуками, которые вообще-то должны быть полностью сосредоточены на поставленной задаче.       И всё же она ловит себя на том, что перебирает в памяти старые образы давно погасших огней, тех, кого она когда-то называла возлюбленными, пусть и недолго. К сожалению, ни один из них не был достаточно значимым, чтобы воскресить в памяти прикосновение, голос или сказанные слова.       — Порой во мне просыпался тот инстинкт, но жизнь моих партнёров всегда оказывалась короче моей. Полагаю, это можно назвать животной потребностью в связи и подобном союзе. Но ничто из этого не было запоминающимся, всё это было примитивным.       — Что ж, теперь это вовсе не секрет! — восклицает Квиррел. — Неужели ты правда никого не помнишь?       — Ни одного, который стоил бы упоминания.       Он вздыхает с явным разочарованием. Квиррел мог сколько угодно поддразнивать Хорнет за тягу к чужим тайнам, но очевидно, что сам он тот ещё охотник до сплетен. Хорнет полагает, что для учёного вроде него это в порядке вещей — всегда интересоваться и размышлять обо всём на свете, будь то жуки или окружающий мир.       — Что ж, ничего не поделаешь. Тогда я расскажу тебе свою, но не жди никаких грязных подробностей! — говорит он, погрозив ей когтем.       «Грязных». Хотя слово произнесено самым обыденным тоном, какой только возможен в этом мире, Хорнет всё равно ощущает, как её охватывает тепло. Она ёрзает на кровати, поправляя лапу на простынях, и придвигается к нему ближе, оказываясь почти вплотную.       Очевидно, чтобы лучше его слышать.       — Это было, пожалуй, несколько лет назад. Я держал путь обратно в Халлоунест, ведомый каким-то неведомым инстинктом, когда меня внезапно остановила высокая, статная особа. Её когти были длиннее обычных и острее заточенной булавки. Она потребовала всё моё гео за право пройти дальше.       — Я подумывал отдать ей все свои деньги, потому что при себе у меня было негусто, да и лишних проблем не хотелось. Выглядела она весьма грозно, на маске через весь бок тянулась глубокая трещина, так и не зажившая со временем; и всё же её антенны завивались почти по-девичьи, словно она нарочно придавала им такую форму. В конце концов я отдал ей всё своё гео.       — Ты даже не сразился с ней? — прыскает Хорнет.       Квиррел пожимает плечами.       — А зачем? У меня было около десяти гео, этого хватило бы разве что на примерно одну восемнадцатую карты, ведущей к дыре в земле. Она не называла конкретную сумму, просто сказала: «Отдавай всё».       — Это… тревожная мысль, — признаёт Хорнет. — Что ты не стал бросать вызов столь очевидной угрозе.       Это заставляет Квиррела рассмеяться тёплым, бархатным смехом.       — Представь себе, она сказала ровно то же самое. «Твой гвоздь, — сказала она, — лучше использовать против тех, кто угрожает твоей жизни. Например, против меня».       Квиррел странно описывает эту особу. Он называет её одновременно воительницей и самою элегантностью, свирепой обладательницей израненного панциря и маски, и в то же время подмечает её изысканные манеры и мягкость. Хорнет трудно представить, как она выглядела на самом деле, помимо роста и фигуры, отбрасывающей тень на каждого, кто рискнёт встать на её пути. Она думает, что, возможно, восхищалась бы этой воительницей… если бы не та страсть, с которой Квиррел живописует её красоту, грацию и грозную мощь её когтей.       Он явно пристрастен к ней, кем бы она ни была. Может, она и не была таким уж выдающимся воином на самом деле.       Ну да, конечно.       — Она решила, что мне нужна защита, раз уж я сам не спешу себя защищать. Я даже не просил её об этом, она просто взяла и пошла со мной дальше. В итоге она оказалась весьма приятной спутницей, пусть даже её представления об отдыхе сводились к постоянным дуэлям в любой свободный миг.       Вот это Хорнет видит с пронзительной ясностью. И пусть спутница Квиррела для неё лишь туманное видение из острых когтей и высокого роста, она отчётливо представляет стойку самого Квиррела, что парирует удар за ударом в шторме клинков. Он переносит вес тела, ныряет с гвоздём и взмывает вверх, завершая поединок эффектным, окончательным взмахом. Он и его гвоздь, сверкающий в тёмных тропах к Халлоунесту, в окружении безмолвия, где слышно лишь его прерывистое дыхание.       — Я часто побеждал в наших схватках. Она казалась мне особой гордой, но после каждого поражения она просто принималась точить когти и петь в пустоту пещер. Возможно, дело было в её природном даре, а может, в акустике, но она сама по себе звучала как целая симфония. Не хуже твоей иглончели.       Квиррел меняет положение, и кровать проседает под его весом. Это движение подталкивает Хорнет чуть ближе к нему. Расстояние сокращается на сущую малость, но когда взгляд Хорнет падает на то место, где её лапа покоится совсем рядом с его бедром, а голова оказывается склонена к нему, он тоже поворачивается в её сторону.       Невольно в её голове эхом отдаётся голос отца.       «Неужели ты готова так принизить себя, дочь?»       Она отодвигается.       Но затем вспоминает его суровый тон, постоянные упрёки и критику, язвительность при свете дня и глубоко режущие слова ночью, ранящие сильнее любого оружия.       Она подаётся вперёд.       — И что потом? — подталкивает Хорнет Квиррела.       — Что «потом»?       — Что стало с твоей поющей любовью? — спрашивает она. — Чем всё закончилось?       Квиррел внезапно прыскает и затем заливается искренним, сердечным смехом. Кровать, кажется, сотрясается от его веселья, а он смеётся и смеётся, оставляя Хорнет гадать, где именно она оступилась, задав, казалось бы, вполне серьёзный вопрос.       — «Любовь», — выдыхает Квиррел, когда смех постепенно сходит на нет, возвращаясь к его привычному спокойному ритму. — Как бы мне ни хотелось так думать тогда, это не было любовью. О да, моё романтичное сердце твердило: «Какая красота! Какая грация! Какая сила!» Но она не желала ничего, что привязало бы её к земле. У нас было то, что было, а когда я достиг границ Халлоунеста, она вернулась к своему племени.       Хорнет, признаться, с трудом укладывает подобную мысль в голове. Это не было ни любовью, ни вожделением; похоже, Квиррел намекает на существование некой третьей, серой зоны, где желание и привязанность могут уживаться, при этом отрицая друг друга. Выходит, всё куда менее однозначно, чем Хорнет всегда считала.       — И как бы ты тогда назвал вашу связь? — спрашивает она.       Он пожимает плечами.       — Дружба. Товарищество. Взаимное уважение. Разве так важно, как это называлось? Или важнее то, что это просто было?       Хорнет делает неопределённый жест лапой. Она подтягивает ноги на матрас и поджимает их под себя, под плащ. Простыни так и манят погрузиться в их мягкость, и ей хочется лечь, утонуть в пышном покрывале. Даже несмотря на то, что другой жук уже отдыхает в этой постели.       Или, быть может, не несмотря на это. А именно из-за этого—       — Я не философ и не ожидала, что ты им окажешься. Похоже, я недооценила твою мудрость, хоть мы и прожили жизни схожей длины.       — Что ж, помогает, когда учишься у одного из мудрейших жуков на свете. Ну и когда покидаешь родные края, верно?

***

      — А ты любишь её?       — Разумеется. Не принимай молчание за отсутствие чувств.       И вот они снова здесь. В покоях, в сиянии, в бледной белизне этого мира. Он сидит, склонившись над столом и что-то быстро записывая, а поодаль стоит Хорнет, выпрямив спину. Серебристая накидка развевается в открытом окне и колышется на ветру.       Словно жидкий, расплавленный металл.       — Есть вожделение, а есть любовь, дочь моя. Не путай одно с другим.       Мантия её отца всегда казалась скорее щитом. В ней ощущалась какая-то невозможная, невероятная твёрдость. Когда он движется, она остаётся неподвижной, словно камень. В саму ткань, казалось, была вплетена негибкость, и, быть может, она так же глубоко въелась и в того, кто её носил.       — У нас были причины поступить именно так, — говорит отец. — Я не жду, что ты это поймёшь.       — Не относись ко мне как к скудоумной. Я знаю, что у него не было выбора — согласие было столь же бессмысленным ответом, как и отказ. Твоё любимое «детище» никогда бы тебе не перечило.       — И всё же ты здесь, дочь.       — Моё имя Хорнет.       — Возможно, именно поэтому ты так выделяешься в нашем причудливом семейном древе.       — Ты не желаешь слушать, отец?       — Моя дочь. Моя единственная наследница.       — Я не твоя, — шипит она. — Я принадлежу лишь тем, кто владеет моей любовью — у тебя же её нет. Прощай, отец.       Она разворачивается и срывает с себя накидку. Под ней её красный плащ расцветает, словно неувядающий цветок в пустой ночи, наконец собравший силы, чтобы сбросить оболочку и раскрыться под бескрайним небом.       Когда она распахивает дверь покоев и перед ней в лучах света предстаёт Квиррел, отдыхающий на постели в их Звонком доме, она слышит оклик отца. Тихий, тревожный, умоляющий. Это отголосок более раннего воспоминания из сна, шёпот совести, надежды.       — И всё же ты зовёшь меня «отцом».

***

      В мире бодрствования происходит несколько событий. Во-первых, Квиррел почти полностью оправился. Он всё ещё чешет шрам от раны, несмотря на то что Хорнет уже не раз велела ему прекратить, но он снова способен размахивать гвоздём, делать рывки и прыгать, а значит, сумеет постоять за себя.       Во-вторых, Хорнет до тошноты устала видеть отца вместе со всей той ужасной ностальгией и болью, что каждый раз сжимает ей сердце.       И в-третьих, они совершенно не представляют, куда двигаться дальше.       Ноги Хорнет гулко звенят о землю Звонвилля, соприкасаясь с холодной сталью. Паво слегка вздрагивает, понимая, что это всего лишь она и Квиррел, спасители едва ли не половины города. Он оживляется и мелодично приветствует их:       — О! Наши доблестные воины! Надеюсь, вы успели отдохнуть и исцелиться после той ужасной битвы? — воркует он.       Следует обмен любезностями, но Хорнет быстро переходит к делу, не давая Квиррелу пуститься в очередное пространное рассуждение о Звонвилле, его архитектуре и всём прочем. Слушать его, конечно, приятно, но они и так задержались в этом маленьком поселении дольше, чем следовало.       Она разворачивает перед Паво карту, обводя когтем места, куда, по её мнению, они могли бы направиться дальше. Путь через Панцирный лес кажется самым очевидным, но Паво лишь печально качает головой, когда её коготь скользит вдоль его корней.       — Боюсь, даже пилигримам отказывают у врат Цитадели. Это суровое испытание для грешных, ибо пройти дозволено лишь чистым.       Хорнет и Квиррел переглядываются.       — Ты безгрешен? — спрашивает Хорнет.       — Нет. А ты?       — Нет.       — Паво, — говорит Квиррел, — есть ли какой-то способ попасть в Цитадель для тех, кто не является пилигримом? Чёрный ход, потайной вход… или, быть может, выход?       Паво мнётся. Маленький колокольчик на его шляпе тихо звенит и поёт, пока он переступает с ноги на ногу, буквально источая неуверенность. Проходит несколько мгновений, прежде чем он сдаётся под непоколебимым взглядом Хорнет, которая ждёт его ответа. Они спасли его город, он должен им всё рассказать.       — Ну… есть один путь, — бормочет Паво. — Но я его не рекомендую! О нет, совсем нет!       Требуется ещё пара пристальных взглядов, чтобы Паво наконец выложил всё, что знает. Впрочем, возможно, дело ещё и в мягких уговорах Квиррела, но Хорнет не собирается позволять ему забрать все лавры, когда её молчание справляется с задачей ничуть не хуже.       Когда они наконец входят в Звонкий путь, они всё ещё спорят о том, куда идти.       — Послушай, это место называется «Дорога грешников». Это звучит как крайне скверная затея.       — Квиррел, мы, кажется, уже выяснили, что ни один из нас не безгрешен.       — Это не означает, что мы обязаны идти по Дороге грешников. Только представь, какие отребья там обитают. Мы, может, и не безгрешны, но это не делает нас…       — Грешниками? По определению, если мы не безгрешны, значит, мы грешники.       — По строгому определению — да, но термин «грешник» зачастую используют лишь для того, чтобы очернить или отсечь тех, кто не вписывается в рамки определённых убеждений. А эти убеждения имеют свойство разниться.       — Разумный довод, вот только фанатикам на него наплевать.       Если утверждение Хорнет о том, как легко им даётся беседа, было правдой, то вдвойне верно и то, что они способны выдавать аргументы без малейшей паузы. Настойчивость Квиррела в вопросах этимологии и общественного употребления слова «грешник», конечно, мила, но это не отменяет того факта, что они находятся в незнакомой земле, поклоняющейся шёлку. В учебном классе он получил бы высший балл. В реальности же он просто спорит со стеной.       Разговор ни к чему не приводит и продолжается даже тогда, когда они садятся на Колокольного зверя. Квиррел всё бормочет и бормочет, пока Хорнет помогает ему взобраться на изогнутую спину существа. Она вежливо слушает его ещё несколько мгновений, затем наклоняется к голове Колокольного зверя, показывает на карте, куда им нужно, и уже в следующий миг чувствует, как ветер обдувает её панцирь, когда они отправляются на запад.

***

      Дорога грешника названа так вполне заслуженно. Более того, её атмосфера настолько ужасает, что в голове Хорнет не укладывается, как здесь вообще может пройти кто-то, кто не является грешником. Повсюду одни лишь обезумевшие жуки, размахивающие острыми булавками, и шипастые ловушки. Кажется, что это забытый уголок Фарлума, не заслуживающий пощады ни от иглы, ни от гвоздя.       Квиррел, как и ожидалось, недоволен тем, что Хорнет затащила их сюда. Её логика проста: как минимум они обязаны осмотреть Дорогу грешников, прежде чем окончательно от неё отказаться. Воспользуются ли они этим путём, чтобы попасть в Цитадель, вопрос второстепенный. Важно лишь проверить все возможности, прежде чем бросаться к вратам, требующих от входящих абсолютной безгрешности.       Которой у них нет.       Квиррел замахивается гвоздём на летающего жука, швыряющего в них шипастые шары. Те скачут по земле, вынуждая любого, кто не летает, смотреть под ноги, иначе собственное невежество может закончиться весьма плачевно. Второй жук тем временем обрушивает клинок на Хорнет. Теоретически бой должен быть лёгким, но на практике его усложняет сама местность.       Один неверный шаг — и ты окажешься в кишащем личинками месиве внизу. Квиррел даже пытался зачерпнуть горсть этих тварей для изучения, но Хорнет вовремя его остановила, не дав личинкам вцепиться в его панцирь. Она шлёпнула его по лапе и потащила за собой. Реакция резкая, но заслуженная: кто вообще суёт лапу в болото, не зная, что произойдёт?       Как выяснилось — Хорнет. Потому что ровно в тот момент, когда она вонзает иглу в жука булавкой, тот уклоняется. А поскольку она уже не может двигаться, ей остаётся лишь наблюдать, как она взмывает в воздух, пролетает мимо помоста, мимо Квиррела и падает прямо в личиночный суп.       Её окружает густая, зловонная жижа из гниющих личинок. Они извиваются на её панцире, скользя в омерзительной слизи и вызывая у неё крайнее отвращение. И когда они начинают вгрызаться в её лицо, лапы и ноги, она выныривает, судорожно хватая ртом воздух. Хорнет цепляет иглу за край помоста как раз в тот момент, когда Квиррел вытягивает её из болота. Личинки, оказавшись на воздухе, пронзительно пищат, съёживаются и умирают у их ног.       Зазубренный шар бьёт Квиррела по затылку тогда, когда Хорнет выбирается на твёрдую землю. В порыве ярости она метает иглу, словно копьё, в обидчика, и острие пробивает его маску и пригвождает к стене.       — Боги! — восклицает Хорнет. Она снимает личинку с головы и ещё одну, которая как раз пыталась проскользнуть под воротник плаща и сползти по спине. — Вот уж везение.       Квиррел помогает ей стряхнуть большую часть личинок, но Хорнет с холодеющим ужасом осознаёт, что некоторые из них забрались глубоко под её панцирь. Они разъедают плоть и, что куда хуже, её шёлк. Плоть можно восстановить, но шёлковое сердце — ресурс бесценный, и Хорнет не может позволить этим тварям оставаться там слишком долго.       Она сообщает об этом Квиррелу, вытаскивая иглу из стены. Тот предлагает отыскать скамью, чтобы отдохнуть и сосредоточиться на избавлении от паразитов. Хорнет находит эту идею более чем разумной и вновь бредёт по помостам.       Можно ли назвать Хорнет удачливой? Кто-то скажет «да», ведь они с Квиррелом натыкаются на платную скамью в нише чуть выше места схватки. Там же находится и Шакра, которая чертит карты и приветствует их жалобами на Дорогу грешников. Они обмениваются новостями о своих странствиях, пока Хорнет бросает несколько бусин в чашу у скамьи.       — Далеко ли вы заходили по Дороге грешников, Шакра?       — Не слишком, Дитя, Носящее Гвоздь. Полагаю…       Лязг!       Они оборачиваются.       Лязг!       Хорнет указывает когтем на скамейку, которая выдвинулась лишь наполовину.       Лязг!       — Личинки пожирают мой шёлк, и вот что со мной происходит?!       Ответ, по всей видимости, — «нет». Хорнет определённо не назовёшь везучей, потому что только она могла рухнуть в кишащие червями воды, а потом обнаружить, что её единственное утешение застряло наполовину в земле. Причина этому, несомненно, проклятие самих богов, и это снова заставляет Хорнет думать о своём отце, из-за чего ей приходится стиснуть зубы, чтобы не сказать чего-нибудь, о чём потом пожалеет.       Она делает глубокий вдох и осматривается. Охотник сохраняет хладнокровие даже в безвыходной ситуации, а этот случай определённо требует умерить пыл. Бросив взгляд на стены, она замечает, что один из участков скалы выглядит подозрительно хрупким. Без лишних слов она прыгает на стену, наносит удар по камням и открывает проход.       То, что открывается её взору внутри, оказывается ещё хуже.       Хорнет позволяет себе короткую тираду, в которой проклинает всё, что только приходит на ум. Пока личинки терзают её плоть, оставляя жгучий след слюны вдоль панциря, а шёлк медленно истощается, она гневается на отца, на Фарлум и на проклятые шипы, преследующие её в этой жестокой земле.       К концу она задыхается от гнева, который так долго сдерживала. Она стонет — боль от вгрызающихся личинок становится невыносимой. Проводя лапой по панцирю, она чувствует, как они извиваются под её твёрдой оболочкой.       — Хорнет, — говорит Квиррел добрым, спокойным и полным терпения голосом, каким Хорнет никогда бы не смогла обладать. — Иди, посиди с Шакрой. Я разберусь со скамейкой.       — Нет, нет, — цедит Хорнет сквозь зубы, прислонившись к стене. — Я не могу этого позволить. Это моя проблема.       — Хорнет…       — Нет, Квиррел.       — Упрямая леди, — фыркает он, прежде чем оттолкнуть её в сторону. Он подталкивает её до самого выхода из прохода. Несмотря на всё сопротивление Хорнет, её силы иссякли настолько, что Квиррелу не составляет труда довести её до конца лаза.       — Что ты делаешь? — негодует она, пытаясь вырваться. Его лапа на её плече держит крепко, но не сдавливает; твёрдо, но без грубости.       — Показываю одной своенравной принцессе, что нет ничего постыдного в том, чтобы попросить о помощи.       И с этими словами Квиррел рысцой бросается обратно по коридору, сжимая в лапе гвоздь. Он выглядит немного глупо: клинок качается в такт движениям, пока он — не бежит, нет, — а именно легко семенит по каменному проходу, полный воодушевления и важности, и прыгает прямо в яму с шипами. Хорнет уже готова ползти обратно к нему, но видит, как в свете мелькает его гвоздь и сверкающая дуга металла высекает искры о стальные шипы. Квиррел взмывает вверх и перелетает провал, идеально приземляясь на деревянную платформу по ту сторону.       Это делает его похожим на рыцаря.       Хорнет знает, что ей не следует мириться с поражением, но есть ли вред в том, чтобы отступить, когда другой взял всё на себя? Её отец ответил бы «да» и стоял бы над душой незримой тенью, пока лично не убедился бы в завершении дела и не подержал бы ключ в своих лапах, подтверждая успех.       Ей приходится напоминать себе, что она — не он. Не тот король, чья отстранённость заставляла её искать утешения в холоде и пустых покоях. Его спина, вечно повёрнутая к ней, тяжесть доспехов на её плечах…       Выскользнув из прохода и спрыгнув со стены, Хорнет садится на землю рядом с Шакрой. Та, вполне ожидаемо, отодвигается от копошащихся на земле личинок, но взамен тесного соседства предлагает беседу.       — Вы с Дитя, Носящим Гвоздь, похоже, довольно близки. Вы, случайно, не делили одного наставника?       Перо Шакры продолжает бегать по бумаге, но в её голосе сквозит хитрость, которая наводит Хорнет на мысль, что за этим вопросом кроется нечто большее. Меньше вежливости, больше любопытства. Шакра хочет разузнать поподробнее о странных отношениях Квиррела и Хорнет.       Хорнет качает головой. Хотя это только заставляет личинок в ней сильнее копошиться.       — Нет. Мы выросли в одном королевстве; то, что мы встретились здесь, в Фарлуме, чистая случайность.       — Должно быть, ваш край богат воинами. Его мастерство владения гвоздём впечатляет, равно как и твоя смертоносная игла.       — Да, он хорошо обучен. Хотя и я не знаю, где он приобрёл такой талант. Может, дело в том источнике внутри, из которого он черпает.       — Природный дар, говоришь? Нет, такого не бывает. Жуки вроде него — мягкотелые — всегда руководствуются сердцем.       — Говорите, он сражается сердцем?       Шакра пожимает плечами и протягивает готовую карту Дороги грешников, пока Хорнет отсчитывает ей в лапу несколько браслетов-чёток.       — Он сражается с сердцем, — подчёркивает она.       Разум Хорнет и без того затуманен, а загадочные речи Шакры только добавляют путаницы. Как именно Квиррел обрёл своё воинское мастерство — тайна за тремя печатями для всех. Она даже не уверена, помнит ли он того, кто научил его так искусно владеть гвоздём, так крепко сжимать его когтями и обладать такой безграничной силой в лапах.       Не желая углубляться в мысли, которые никак не помогают делу, Хорнет спрашивает:       — Шакра, знаете ли вы какой-нибудь иной путь, кроме Дороги грешников или Панцирного леса?       — Нет, как бы печально это ни было. Если Дорога грешников кажется вам… — она указывает на скрюченных, свернувшихся в комок личинок на земле между ними, — …обременительной, то я советую последовать тропой Дитя, Носящего Песнь, через Подточенные ступени. Я слышала немало историй о пилигримах всех мастей, преодолевших Большие врата, так что не думаю, что для тебя или Дитя, Носящего Гвоздь, это станет преградой.       — А как же быть с грешниками?       — Ай! — Шакра щёлкает языком. — Да что с ними станется? Я говорю: ступайте за Дитя, Носящее Песнь. Он кажется уверенным в своём пути, и вам стоит быть такими же.       Хорнет принимает это во внимание как раз в тот момент, когда её накрывает очередная волна боли. Она старается сосредоточиться на фактах — это всегда помогало ей твёрдо стоять на ногах. У них есть два варианта: продолжить путь по Дороге грешников или преодолеть Подточенные ступени, ведущие к воротам Цитадели. Оба варианта не очень хороши, но в одном из них определённо меньше личинок. И всё же… нет никакой гарантии, что их путешествие не потребует бессмысленного возврата назад, чего Хорнет терпеть не может.       В наступившей тишине разносится лязг скамьи. Обе жучихи резко оборачиваются, наблюдая, как конструкция вырастает из земли, позвякивая колокольчиками и освобождаясь от того, что её удерживало. Все планы Хорнет тут же отходят на второй план при виде этой чудесной скамейки.       И как раз вовремя, потому что от очередного хруста личинок под панцирем у неё перед глазами вспыхивают искры, а боль разгорается, как костёр. Хорнет не привыкать к страданиям, но даже бессмертное тело не может справиться с таким количеством червей внутри панциря.       Квиррел выскакивает из прохода и приземляется рядом. Он закидывает гвоздь за спину и стряхивает с лапы прилипший к нему кусочек корня.       — Ну что, избавим тебя от этих личинок, а?

***

      — Уходи, дитя.       — Ты приказываешь мне уйти? После того как именно ты погубил Халлоунест — свой дом, дом своей леди, мой дом?       — Со временем ты узнаешь, почему мы поступили так, как поступили, но не сейчас. Ещё слишком рано. Не тогда, когда рана ещё кровоточит и сочится в воздухе.       — Твоя поэтичность на меня не действует, Бледный Король.       — Если бы только. Советую тебе бежать сейчас, пока понимание не настигло тебя. Побереги свою невинность ещё немного.       Она стоит в дверном проёме, вцепившись в ручку и собираясь захлопнуть дверь. Бледный Король сидит к ней спиной, и его серебристый облик словно пригвождает его к земле. Он не шевелится, не дышит — он просто застыл в угасающем свете светомушек, пока его единственное дитя выкрикивает ему обвинения.       — Я больше тебя не увижу, — шипит Хорнет. — Никогда. Ни в этих снах, ни в воспоминаниях.       Он кивает. Его остроконечная голова склоняется, подобно башням замка, рушащимся под огнём.       — Да. Ни в снах. Ни в воспоминаниях. Но, возможно, где-то посередине — там, где встречаются сон и явь. Ты будешь ненавидеть меня вовеки, а я буду изнывать в раскаянии, как ты всегда того желала. В твоём сердце я именно таков, каким ты хочешь меня видеть.       Хорнет не знает, сжать ли ей ручку крепче или вовсе отпустить дверь.       — Сожалеешь ли ты хоть о чём-нибудь?       — Решать тебе, Хорнет.       Она делает шаг. Порог поддаётся, дверь распахивается шире, и её красный плащ отбрасывает неровную тень в покоях.       — Ты называешь меня Хорнет?       Едва заметное движение, лёгкий наклон головы. Отец бросает взгляд через плечо, его глаза прищурены, а тело напрягается.       — Хорнет.       Её сердце бьётся чаще.       — Да, отец?       Он улыбается.       — Хорнет, проснись.

***

      Она прорывает поверхностное натяжение своего сознания и судорожно вдыхает, пока Квиррел удерживает её за плечо. Он стряхивает личинку со своей лапы и поправляет её плащ.       — Ты на мгновение потеряла сознание, — обеспокоенно говорит он. — Ты в порядке? Кажется, я вытащил последних.       Хорнет проводит лапой по своему панцирю, ощущая тишину: ни одна личинка больше не шевелится. Все до единого были выпотрошены и извлечены навсегда, если только она снова не окунётся в заражённые воды. А кто вообще захочет возвращаться в такие гнилые воспоминания?