Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Квиррел смахивает последнюю личинку с панциря Хорнет, стараясь не касаться её больше необходимого. Он напоминает себе, что это всего лишь медицинская процедура, требующая аккуратно поработать с её панцирем — ни больше ни меньше. Только он чувствует, как жар разливается по его телу, когда он отодвигает её плащ и обнажает тёмную оболочку на холодном воздухе. Шакра немного облегчила этот процесс, предложив свою помощь, что оказалось особенно кстати, когда голова Хорнет на миг поникла, словно она потеряла сознание.       В любом случае, всё это было просто необходимо. Настолько же, насколько необходимо было Хорнет вдыхать в него жизнь там, на Голубом озере, делясь с ним драгоценным воздухом.       — Ты на мгновение потеряла сознание, — обеспокоенно говорит он. — Ты в порядке? Кажется, я вытащил последних.       Хорнет смотрит на него затуманенными глазами. Беглого взгляда хватает, чтобы заметить, что его лапа всё ещё лежит у неё на груди, прижатая к иссиня-чёрной тени её панциря. Поспешно он убирает ладонь и смущённо улыбается.       Хорнет проводит лапой по своему панцирю. Она замирает там, где только что была ладонь Квиррела, оставляя идеальный след прямо над сердцем.       Шакра долго на них смотрит.       — Думаю… да, — медленно произносит Хорнет.       Она поднимается со скамьи и расправляет плащ. В её движениях нет ничего необычного, но по какой-то странной, непонятной причине Квиррела поражает то, как она ступает со скамьи на землю. Она словно вода, всё её тело движется как единое целое, складки плаща развеваются так же легко, как и её вздохи, а лапа стирает с лица остатки слизи личинок. Есть что-то в этом свете, что-то в самой атмосфере, из-за чего Квиррел заворожённо смотрит на неё снизу вверх, и ни одна мысль не задерживается в его голове. Будто разум его вмиг опустел.       — Благодарю, Квиррел. И вас тоже, Шакра.       Пока Квиррел мучительно подбирает слова для ответа, Шакра опережает его. Обмен благодарностями и извинениями проходит максимально непринуждённо, но Квиррел чувствует, как его сердце сбивается с ритма. Это чувство кажется… знакомым. Это ощущение, когда замираешь и смотришь, восхищаясь, если именно этим он сейчас и занят.       Что-то вспыхивает в его сознании. Разгорается огонь, кремень ударяется о сталь, и яркие языки пламени начинают разъедать бурлящее смятение в глубине его сердца. Всё начинается медленно, а затем взмывает до крещендо. Жар приливает к лицу, ноги внезапно кажутся ватными, и когда он смотрит на Хорнет, стоящую в тусклом, мрачном свете, его охватывает пугающее осознание прямо посреди кишащей паразитами дороги.

***

      Сперва он пытается это отрицать. Даже когда они покидают Дорогу грешников, а Шакра остаётся дорисовывать свои карты, он старается найти рациональное объяснение тому, что происходит.       Однако это непросто, когда он всё время наблюдает за тем, как Хорнет смотрит на жука в клетке, уперев лапу в бедро и склонив голову набок. В её глазах мелькает лёгкое любопытство. Ему нравится думать, что это он так на неё повлиял. Теперь она интересуется мелочами, деталями, которые в противном случае проигнорировала бы во время своего путешествия. Запертый в клетке жук когда-то не стоил бы её внимания — на Дороге грешников такое в порядке вещей, — но, завидев тропу из железных шипов с любопытной зацепкой внизу, она не удержалась и сказала Квиррелу, что стоит всё разведать.       Или, возможно, он просто слишком много о себе возомнил, решив, что имеет на неё такое влияние.       — Оставь меня, путница. Я лучше приму жестокость сего королевства, нежели буду в бессильной ярости противиться ей, — произносит пленник с едва уловимым надменным вздохом. Он выпрямляется, когда Хорнет присматривается к нему поближе, и принимает величественный вид.       — Ты не подобен прочим узникам, — замечает она. — Сужу не по твоим словам, но по осанке: в ней сквозит нечто королевское.       Это кажется подходящим описанием, ведь жук вздрагивает. Эти слова звучат для него почти как обвинение, и он отшатывается, указывая на них острым когтем.       — А тебе ли судить об этом? — язвительно бросает он, оценивающе осматривая Хорнет и Квиррела с головы до ног. Его глаз дёргается, но он сжимает челюсти и выдавливает: — Я не желаю внимать этим речам. Ни от тебя, ни от твоего маленького рыцаря с его сияющим гвоздём.       В чертах лица пленника проскальзывает едва скрываемая зависть, а его голос звучит резко и грубо, что совсем не вяжется с его безупречным обликом.       Хорнет делает шаг назад. Она бросает на Квиррела растерянный взгляд, и на её лице появляется тень сожаления. Такова цена любопытства: враждебность может встретить тебя где угодно и когда угодно. Квиррел остался бы безучастен к этой сцене, если бы не двусмысленный намёк, который этот жук только что бросил в их сторону.       Он — рыцарь Хорнет. Ха, как бы не так! Если уж на то пошло, это она скорее его рыцарь, а он — её. И всё же эта мысль бесконечно греет его сердце, хотя это всего лишь ещё один тревожный знак неизбежного заключения, к которому, как он знает, ему скоро придётся прийти.       Это задевает его гордость, и у него появляется желание отречься от всего, что хоть немного связано с близостью между ними. Слово «ребячество» даже в малой степени не описывает то чувство, под влиянием которого он действует, но то, как пленник буравит его взглядом, заставляет его действовать именно так.       — Что ж, — выдыхает Квиррел, — пусть будет известно, что мы здесь — жуки более благородные.       Затем он опускается на колени перед замком клетки. На уровне глаз он видит, что это простейший механизм: в нём не более четырёх штифтов, да и отверстие для ключа довольно широкое. Один точный удар гвоздём или иглой мог бы полностью разрушить его, оставив дверь распахнутой. Но Квиррел не сторонник грубой силы: он аккуратно вставляет кончик когтя в замочную скважину и щёлкает штифтами, пока замок не поддаётся.       — Я и не знала, что ты на такое способен. Весьма впечатляет, — говорит Хорнет.       Квиррел не оборачивается к ней, боясь, что если он примет её похвалу лицом к лицу, то просто расплавится или случится ещё что-нибудь столь же неловкое. Вместо этого он лишь кивает и отвечает, не сводя глаз с теперь уже открытого замка:       — Замок был довольно простым. Любой жук с минимальными знаниями вскрытия смог бы с ним справиться.       — Что ж, значит, не я, — хмыкает Хорнет. — Твои навыки ещё очень пригодятся нам в этом путешествии.       — Только не проси меня вламываться во всё подряд — тогда мой коготь полностью в твоём распоряжении, — смеётся Квиррел. — С меня и так хватит подобных приключений.       Он бросает на неё мимолётный взгляд. На её обычно сдержанном лице сияет мягкая, едва уловимая улыбка, и, как знает Квиррел, этот образ будет сопровождать его весь оставшийся день.       — Вот эту историю ты должен мне рассказать.       — Только если я получу взамен твою.       Пленник в клетке прочищает горло. Лёгкие подшучивания и непринуждённая беседа мгновенно стихают, когда оба переводят внимание на спасённого против его воли жука. Он не благодарит их, но и не игнорирует; просто сужает глаза и качает головой.       — Сохраните сии заигрывания для иного места, — презрительно говорит он. — Я обрёл свободу, хоть и не просил о помощи.       Эти слова он адресует Квиррелу, и тонкая линия напряжения между плечами незнакомца становится всё шире и явственнее. На мгновение Квиррелу кажется, что жук вот-вот выпрыгнет из клетки, но Хорнет прорезает натянутый воздух голосом чистым, как хрустальный камень:       — А мы не просим благодарности. Если желаешь, оставайся здесь и жди, пока твой панцирь не окаменеет.       — Нет. Я вскорости покину это место. Теперь, когда путь впереди свободен, прежнее желание вновь побуждает меня действовать, хоть я и пытался этому воспротивиться.       — Счастливого пути, высокий жук.       — Это Фарлум, воительница. Безопасность здесь иллюзорна.

***

      Есть вероятность, что Квиррел засмотрелся.       У него такое чувство, будто в жизни ему не раз советовали держать глаза при себе. Но он ничего не может с собой поделать: когда он видит нечто, пробуждающее его любопытство, он просто обязан разглядывать это. Ему нужно классифицировать, записывать, зарисовывать. Неважно, как он сохранит это в памяти, важно лишь, чтобы это случилось. А значит, его глазам необходимо впиваться в объект и упиваться его обликом до полного насыщения.       Очевидно, что пялиться на Хорнет, когда её плащ развевается на ветру, неподобающе. Но всё же он пытается логически оправдать себя. Он просто… смотрит и убеждается, что правильно передаёт её позу на своих (тайных) рисунках. Она — объект, требующий точности, так разве это плохо — следить за тем, как она подаётся вперёд во время рывка Колокольного зверя, а её тело изгибается на ветру?       Вероятно, плохо. Ох, он никого не обманет тем, почему так пристально за ней следит. Он не обманет даже самого себя, хотя и пытался делать это весь день. Отрицание чувств приводит лишь к усугублению симптомов, а принятие проблемы до того, как она перерастёт во что-то большее, — лучший способ избежать осложнений.       Биение сердца, румянец, проступающий на лице. То, как она словно сияет в ярком свете, отражаясь в золотых колокольчиках. То, с какой лёгкостью он подстраивается под её шаг, простота пребывания рядом и то чувство безопасности, которое она дарит.       Да, пусть будет известно: Квиррел-Учёный, Квиррел-Помощник и Квиррел-Путешественник таит в себе нежную привязанность к принцессе павшего Халлоунеста. Если бы только Мономона была здесь и услышала его признание — ах, уж она бы повеселилась от души!       Квиррел, признаться, к таким чувствам привык. За свою долгую жизнь он сменил немало спутников в странствиях, и пусть не каждый зажигал искру в его сердце, те, кому это удавалось, оставили после себя тлеющий след там, где когда-то вспыхнули. Разумеется, была та леди на краю границ Халлоунеста — красивая и опасная, любившая кусаться, когда он, разумеется, позволял. Были и другие, многие другие, где его привязанность не выливалась ни во что, кроме молчаливого восхищения и желания обладать и быть обнятым. Это простая истина странствий с кем-то, кто откликался тебе: чувства неизбежно возникали, но решать, что с ними делать, приходилось самому жуку.       Чаще всего Квиррел поддавался этим порывам. Его отвергали, принимали, а порой оставляли в той странной серой зоне, где никто из двоих толком не знает, куда ступить дальше. И всё же каждый раз он сначала бывал очарован, а затем опустошён. Мимолётный инстинкт утихал в тот самый миг, когда их пути расходились на перепутье.       Но никто и никогда не пробуждал в нём такую… страсть. Если это вообще подходящее слово — «страсть». Квиррел хочет списать всё на ту близость, что возникла между ними за последние дни, но разве стоит использовать здесь это слово? «Списать»? Кому вообще придёт в голову винить чувства в чём бы то ни было?       Уж точно не Квиррелу.       Он крепко держится за Колокольного зверя, пока Хорнет подгоняет ту вперёд. Всё его тело содрогается от толчков, когда зверь мощными прыжками преодолевает ухабистую землю. В какой-то момент Квиррела даже подбрасывает в воздух, прежде чем гравитация спешит вернуть его на твёрдую спину существа.       На протяжении всего пути Хорнет выглядит опьянённой адреналином, всё сильнее разгоняя скорость. Квиррел наблюдает за тем, как она внимательно следит за тропой впереди, с сосредоточенностью более острой, чем кончик клинка. Он почти жалеет, что не может прямо сейчас достать журнал и зарисовать открывшуюся картину; увы, ему придётся отложить этот образ до лучших времён.       Когда они достигают места назначения, Костяной низины, Квиррел спрыгивает первым. Живот всё ещё побаливает, но, к счастью, он отделался лишь тонким шрамом посередине. На свету его почти не видно, а в тени он исчезает вовсе, но Квиррел всё равно чувствует рельефную линию на панцире. Никакое исцеление не заставит её исчезнуть, но его это мало заботит. Шрамы ведь украшают, не так ли?       Ну, если они пересекают маску или лицо, то, безусловно, да. В самом уязвимом и заметном месте это знак доблести и воли к жизни. В уместности же своего шрама он не так уверен.       На земле он протягивает Хорнет лапу. Она тянется к нему, но внезапно отстраняется и корчит гримасу. От этого она выглядит куда более хрупкой, чем сама того желает. Не то чтобы он обычно называл её хрупкой, но сейчас это слово кажется ему на редкость точным. Она отстраняется, словно застенчивая дева, никогда прежде не державшая лапу другого.       Этот контраст резкий, если не сказать, что опьяняющий. В своих мыслях он возвращается к образу Хорнет, принцессы-рыцаря, сочетающей в себе силу и элегантность, власть и изысканность. Она не застенчивая леди, никогда ею не была и, без сомнения, никогда не будет. Но её благородное воспитание сквозит в каждом шаге, слове и жесте, она держится с достоинством и в то же время отрицает всякие излишества, которые принцесса обычно позволила бы себе требовать.       — Мне не нужна помощь, — отрезает она.       — И всё же позволь мне, — настаивает он.       Между ними повисает тишина. Квиррел не назвал бы этот момент неловким, скорее натянутым. Это странное мгновение, когда ни один из них не знает, что произойдёт дальше и к чему это приведёт. Будь их воля, они бы так и стояли здесь целую вечность, лишь бы подольше оставаться в неведении относительно последствий своих поступков.       Квиррел уже начинает корить себя за дерзость, когда Хорнет внезапно соскальзывает со спины Колокольного зверя. Твёрдая кость под ней прогибается — зверь взбрыкивает, сбрасывая её прямо в объятия Квиррела.       Он крепко подхватывает её в тот миг, когда её ноги касаются земли. Она была права — помощь ей не требовалась. Но Квиррел не может удержаться от того, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя рыцарем принцессы. Назовите это старомодностью, но он всегда был падок на все эти романтичные истории о благородстве и приключениях.       Даже если чувства принцессы к нему носят лишь поверхностный характер, Квиррел всё равно доволен тем, что время от времени выступает в роли спасителя. Пусть и большую часть спасения проделывала именно она. В конце концов, она ведь и сама принцесса-рыцарь. Две в одном, леди множества граней. Он никогда не мог описать её одним простым словом вроде «принцесса» или «рыцарь»; её присутствие требует множества определений, и невозможно вместить её в одно скудное слово.       Как только Хорнет приходит в себя, она отстраняется, но злобы в этом нет. Они направляются к выходу из Звонкого пути. Хорнет идёт впереди. Возможно, она думает, что Квиррел ничего не замечает, но он видит, как она подносит лапу к лицу, сжимая когти на грубой ладони. Её лапа сжимается в кулак, и это напряжение исчезает лишь тогда, когда они выходят наружу.

***

      В своих лапах Хорнет держит свёрток с желаниями.       — Ради этого ты хотела вернуться в Костяную низину? — спрашивает Квиррел.       Она пожимает плечами. Это ни к чему не обязывающий жест, лёгкое движение плеч, но Квиррел знает, что за этим стоит нечто большее, чем она готова признать. Он не давит на неё и не настаивает, хотя она отвечает на вопрос сама, без всякого принуждения.       — Если мы намерены продвигаться вглубь Фарлума, я сочла разумным взять ещё несколько желаний, чтобы исполнить их. Их исполнение оказалось плодотворным до сих пор, поэтому целесообразно принять столько поручений, сколько сможем, пока мы продолжаем наш путь.       Квиррел оглядывает свёрток с желаниями. Некоторые из них просты и заключаются в сборе определённых вещей, другие требуют истребления мерзких существ. Со всем этим можно легко управиться за день, если постараться.       — Звучит как отличная идея, — соглашается Квиррел. — Хотя я думал, что уж ты-то меньше всех захочешь задерживаться в Костяной низине дольше, чем нужно.       — Я и не хочу, но признаю, что здешние пилигримы пробуждают во мне желание помочь. Они кажутся такими…       — Печальными?       — Я собиралась сказать «жалкими», но да. Так звучит мягче.       Они решают закончить все дела в этой части Фарлума, прежде чем отправляться к Цитадели, включая исполнение желаний с досок Костяной низины и Звонвилля. Хорнет перебирает таблички в лапах, а Квиррел записывает их все в журнал, чтобы им не пришлось таскать все эти дощечки с собой на протяжении пути. Пока он пишет, он краем глаза наблюдает за Хорнет. Её взгляд скользит по пилигримам, тем, кто ещё собирается с духом, чтобы продолжить своё восхождение к вершине.       Сказать, что Хорнет хладнокровная особа, было бы неверно. Она не холоднее любого случайного встречного, хотя её стоицизм и заставляет окружающих держаться на расстоянии. Но Квиррел видит трещины в этом тщательно выстроенном фасаде, видит, как рушатся её стены. Ему любопытно, что побудило её теперь протянуть лапу помощи и не хочет ли она освободиться от чужих ожиданий. Быть может, ей надоело, что её считают надменной, молчаливой и ограниченной в своих взглядах. Возможно, ей хочется поступать так, как она никогда не могла себе позволить, но теперь может благодаря свободе странствий.       Помогать другим. Быть мягче. Стать спасительницей, потому что она может, а не потому, что должна.       Квиррел заканчивает записывать последнюю просьбу, расставляя все точки над «i». Он указывает на первый пункт в списке и сообщает Хорнет, что выполнить его проще простого.       — Болотные ягоды, — говорит он. — Мы ведь видели их, когда поднимались сюда из пропасти?       — Кажется, да.       Они направляются к окраине Костяной низины. Стоит беседе затихнуть, сменившись уютным молчанием, как Квиррел тут же утыкается в свой журнал. Он записывает всё, что они успели сделать за сегодня, начиная с путешествия по Дороге грешников и до освобождения того странного высокого жука. Оглядываясь назад, можно сказать, что продвинулись они не так уж далеко, но смена темпа его вполне устраивает. Им не всегда нужно суетиться, как вечным хлопотунам. Он снова опускает перо на страницу, чтобы описать Дорогу грешников, как вдруг его нога проваливается в пустоту.       — Что…       — Квиррел!       Он падает, воздух со свистом проносится мимо его головы и панциря. Холод охватывает его так же внезапно, как и головокружительное зрелище медленно сужающейся дыры над головой, мимо которой пролетает зелёный мох. А потом он видит ту самую вспышку красного, с которой он уже привык ассоциировать Хорнет, и толчок, сдвигающий его не вниз, а в сторону.       Он с силой ударяется о землю. Спина словно раскололась пополам, и он не удивится, обнаружив на панцире пару свежих трещин. И всё же он не превратился в бесформенную кучу на дне пропасти, так что ему есть за что благодарить судьбу.       Одной из этих «благодарностей» должна стать Хорнет, которая распласталась у него на груди и стонет от боли. Она опирается на него одной лапой, расположенной прямо над его сердцем, сидя у него на коленях. Она вертит головой, пытаясь прийти в себя.       Квиррел не убирает лап с твёрдой земли, чертя когтями линии на камне и глядя на Хорнет снизу вверх, прямо ей под подбородок. Похоже, она и не осознаёт, что сидит на нём, но быстро спохватывается, когда он прочищает горло и стушёвано улыбается.       — Ох… ох! — восклицает она и спешно встаёт.       Хорнет отряхивает плащ от воображаемой пыли и грязи, пока Квиррел поднимается следом. Она отворачивается и качает головой.       — Прошу прощения, — морщится она. — Я не собиралась приземляться на тебя. Просто я хотела убедиться, чтобы мы оба оказались на твёрдой почве.       — Нет-нет, это я виноват. Я не смотрел под ноги.       — Это не имеет большого значения, раз никто из нас не пострадал.       Она вновь переводит взгляд туда, куда смотрела до того, как Квиррел заставил её встать. Он прослеживает за её взором и обнаруживает странную фигуру, высеченную в стене под утёсом, на котором они находятся. Ему кажется, что это маска Ткача. Похоже, она соединена с изображениями арф, чьи шёлковые струны навеки застыли в камне.       Хорнет жестом велит спускаться, и они прыгают с платформы на платформу, уворачиваясь от назойливых жуков, что пускаются за ними в погоню. Когда они добираются до резной фигуры, Хорнет туго натягивает свой шёлк на иглу и начинает играть то, что Квиррел узнаёт как мелодию, которую они наигрывали в Звонком доме.       Глаза на маске Ткача вспыхивают. Квиррел спешит всё это записать в журнал, пока Хорнет продолжает играть, а земля слегка сотрясается в такт затихающей мелодии. Затем маска поднимается и открывает проход в тёмный туннель, в котором нет ничего, за исключением далёкого света в самом его конце.       — Любопытно, Квиррел?       — Всегда, Хорнет.       Опасность подстерегает на каждом шагу, но почему-то сейчас, входя в проход, Квиррел не чувствует угрозы. Похоже, Хорнет испытывает то же самое, шагая мимо странных существ, освещающих коридор, и удерживая взгляд прямо перед собой, пока Квиррел старается не споткнуться о собственные ноги при виде этого места.       Архитектура просто поразительна: сплошь высокие линии и плавные изгибы. Ничего подобного он в жизни не видел. Полы из блестящей стали в темноте кажутся почти синими, утопая в тёмно-синем мраке. Их шаги звонко отдаются от пола, пока они приближаются к источнику света в самом конце пути.       Странные лампочки, торчащие из стен, удостаиваются лишь беглого осмотра Хорнет, после чего она точным ударом иглы вгоняет их внутрь. Что это — инстинкт или холодный расчёт, Квиррел не знает, но это явно срабатывает, пробуждая к жизни всё освещение зала.       Вспышка, ещё один свист. Когда они ступают на платформу, к которой их ведёт Хорнет, их переносит чистый луч света, и это ни с чем не сравнимое ощущение. Квиррелу требуется мгновение, чтобы проморгаться и привыкнуть к ослепительному сиянию. Темнота сгущается вновь, но он замирает, услышав едва слышное гудение, доносящееся из дальнего угла.       — Ты тоже это слышишь? — спрашивает Хорнет.       — Да. Похоже, звук идёт оттуда, хотя он и приглушён.       Нет никаких малейших сомнений в том, что делать дальше. Они принимаются копать когтями, но быстро понимают, что гораздо проще разгребать завалы ударами оружия. Шаг за шагом они углубляются в отверстие, пока не оказываются на границе неземного, сияющего света. Он разительно отличается от того, что был наверху, и больше похож на мягкое мерцание, преломляющееся сквозь стекло.       Хорнет первой переступает через порог.       — Кто здесь? Кто-то пришёл освободить меня? Или вы здесь, чтобы оборвать мою жизнь? — раздаётся голос. В нём слышится нечто призрачное, почти бесплотное, и отчётливо женское. Высокий тон плывёт в воздухе, подобно заблудившемуся обрывку слов.       Они приближаются к источнику голоса, который, как оказывается, исходит от странного механизма. Он напоминает гроб, но выполнен из прочного металла, который скорее призван оберегать жизнь, а не знаменовать её финал.       — Меня зовут Хорнет. Я просто путешествую в этих краях и вовсе не замышляю твоего убийства. Как ты оказалась в заточении среди этих развалин, где когда-то давно обитали Ткачи? Ты была их врагом?       — Нет. Я не враг им, и пленена не из-за вражды. Я Ева, существо… чью природу трудно описать. Дитя Ткачей, но не плоть от их плоти…       Хорнет оживляется и делает шаг ближе. Она закидывает иглу за спину, возвращая её на привычное место.       — Какое странное совпадение. Меня можно было бы описать теми же словами.       Дамы погружаются в беседу, пока Квиррел старается запечатлеть на пергаменте всё увиденное. Он узнаёт, что эту не-совсем-Ткачиху зовут Ева и что она может дать Хорнет возможность обрести новую силу через свои Знаки — древний термин Ткачей, обозначающий отпечаток души жука. Честно говоря, Квиррел никогда о таком не слышал, но он и не Ткач, так что…       — Кто это? — спрашивает Ева. — Тот, что стоит рядом с тобой. Он не Ткач, и всё же я ощущаю в его панцире великую силу.       — Ты права, Ева. Я Квиррел, и хотя я не Ткач, мне довелось обрести часть их даров без всякого моего вмешательства.       Хорнет бросает на него испепеляющий взгляд.       — Хорошо, с малой долей моего вмешательства. Но клянусь, я прибегаю к этой силе с должной ответственностью и лишь ради нашего восхождения.       Ева смеётся и её звонкое хихиканье делает атмосферу легче. Её панцирь на миг вспыхивает, когда она заговаривает снова:       — Ах, вы очаровательны, добрый господин. И хотя я не могу даровать вам то же, что могу даровать леди, знайте — я не виню вас за то, что вы наделены такой мощью. Нужен крепкий панцирь, чтобы выдержать такое связывание, а ваш, должно быть, невероятно прочен.       Квиррел посмеивается и трёт затылок. Похвала чрезмерна, но он принимает её со всем изяществом, на которое способен.       — Согласна. Квиррел сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Это ценное качество для учёного, рыцаря и особенно для странника, — говорит Хорнет, кивая в его сторону.       — Как мило с вашей стороны так говорить, леди. Будь на то моя воля, я бы увидела ваши Знаки связанными воедино, хотя порой судьба сама делает это за нас.       — Э-э… — Хорнет откашливается. — Мы не… Между нами всё не так.       Квиррел всегда отличался сообразительностью, так что смысл этого предположения доходит до него мгновенно. Это уже второй жук за сегодня, принявший их за пару, и это на два больше, чем он когда-либо мог представить. Хорнет, похоже, смущена этим, при подобном намёке её панцирь становится неестественно прямым и одеревенелым.       — В таком случае примите мои извинения, добрая леди. Я лишь хотела сказать, что вы прекрасно подходите друг другу. Чтобы это увидеть, не нужно уметь читать Знаки.       В конце концов разговор постепенно возвращается к теме Знаков, и Ева предлагает Хорнет сделать шаг вперёд, чтобы пролить свет на её истинную суть. Она без колебаний так и поступает, и сияние, изливающееся из железной оболочки Евы, целиком поглощает Хорнет. Квиррел изо всех сил пытается разглядеть хоть что-то сквозь слепящий блеск, но вынужден отвернуться, когда начинает жечь глаза. Он часто моргает, чтобы избавиться от пятна, которое теперь занимает центр его поля зрения.       — Леди… невероятно… — дышит Ева. — Ваша природа совсем не такая, как у смертных жуков. Она послушна и изменчива. Вся моя долгая жизнь стоила того, чтобы узреть столь чудную вещь. Если за время странствий вам удастся продвинуться в своём развитии, вернитесь ко мне. Благодаря силе, что мне дарована, я, быть может, смогу помочь вам достичь ещё большего.       — Благодарю тебя, Ева. Если моя природа, как ты говоришь, раскроется сильнее, я вернусь.       Их уход знаменуется ещё одним подъёмом по световому туннелю и очередной мелодией, открывающей дверь с маской Ткача. Свет, льющийся снаружи, меркнет по сравнению с тишиной, что теперь воцаряется между Квиррелом и Хорнет. Никто из них не решается сделать первый шаг и что-то сказать. Их преследует странное чувство неуверенности.       Квиррел решает сделать первый шаг. Спрыгивая с платформ, он говорит:       — Странно, не находишь? Кажется, все здешние жители считают нас парой.       Хорнет фыркает и скрещивает лапы на груди, как только им удаётся выбраться из ямы. В Костяной низине всё по-прежнему: маленькие пилигримы с крошечными пожитками и надеждой в сердце.       — Именно так. Жуки Фарлума, похоже, любят делать поспешные выводы. Настолько поспешные, что готовы спрыгнуть с обрыва.       — Возможно, даже с гор.       — Или с самой Цитадели.       Они переглядываются и смеются; напряжение наконец сходит на нет, и давление между ними исчезает. Куда проще отмахнуться от чужих наблюдений, списав их на странности этих земель или причуды незнакомой культуры, чем придавать им хоть какой-то вес.       Даже если Квиррел не возражал бы, окажись эти слова правдой.