Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Хорнет внезапно посещает воспоминание, которое, как ей казалось, она давно погребла под слоями многолетней пыли, тлена и общего забвения. Это воспоминание, неудивительно, касается её отца и призрачного облика коронованной головы в тенях, что падали на углы арены, пока она тренировалась с иглой в пропитанных мёдом землях Улья.       — Ты жалишь, дорогая моя, стремительно и внезапно.       — Но этого недостаточно.       Королева Улья Веспа отступила, её игла сверкнула серебром.       — И почему же? — напевно спросила она. — Я говорю, что твои навыки достаточно хороши, и всё же ты чувствуешь необходимость спорить с этим?       Это наставление стало неожиданностью. Хорнет почти ожидала, что королева Улья согласится, кивнёт и расправит плечи, что она поправит её стойку и хват на рукояти иглы. Хорнет была уверена, что держит её неправильно, нелепо сжимает оружие слишком маленькими коготками и вкладывает чрезмерную силу в удары против противницы, которая многократно превосходит её.       Но королева Веспа всего лишь спокойно и невозмутимо похвалила её за мастерство. Тогда Хорнет не могла понять, почему наставница так сказала, но у неё не хватило духу возразить.       — Не знаю, — ответила Хорнет. — Знаю только, что я должна быть сильнее, чем сейчас.       Королева Веспа сузила глаза.       — Мы всегда находимся в своём сильнейшем, мудрейшем и быстрейшем состоянии здесь и сейчас. Ты вырастешь, ты многому научишься. Наши вершины, дитя, вечно уходят ввысь.       — Но…       — Если ты и дальше будешь слушать своего отца, я начну за тебя бояться. Ты видела его в бою в последнее время?       — Ну…       — Это риторический вопрос, дорогая.       — А…       Хорнет замолчала. Она перекинула свою иглу через плечо, кончик клинка задел край её лица. Она до мельчайших подробностей помнила мягкое скольжение острой стали о свой панцирь и приглушённое ощущение, приносящее прохладу.       — Не слушай его, — прошипела королева Улья. — Что бы он тебе ни говорил, отбрось это. Бьёшь без уверенности? Докажи ему обратное и взмахни иглой со всей силой. Удар слаб? Покажи ему, что ты соткана из жил и мышц. Ты не совершенна? Никто из нас не совершенен, и меньше всего он.       Она сделала паузу и обернулась. Жёлтые и оранжевые оттенки Улья отражались в её мягком мехе, заставляя королеву сиять в свете, проходившем сквозь слои мёда. Она заговорила снова, но на этот раз с меньшим гневом и большей величавостью. Её слова были обдуманными и отточенными, будто она долго размышляла над тем, что именно сказать в такой ситуации.       — Я приняла тебя, потому что знала: в тебе живёт воля к жизни. Такие, как твой отец, хотят только одного — выжить. Будь выше этого. Ради своих матерей и ради праматерей тоже. Прими как факт: мы верим, что твоя сила будет лишь расцветать с годами.       Когда Хорнет моргает, образ королевы Веспы исчезает, оставляя после себя лишь едва уловимый аромат мёда в воздухе. Она шевелит когтями, позволяя реальности вернуться, и высыпает осколки панциря в лапы Флика, хотя большая часть из них просыпается сквозь его когти. Сотни маленьких серых кусочков кости со звоном сыплются на землю, и глаза его округляются от их количества.       — Барышня, сударь, вы оказываете неоценимую услугу нашему скромному лагерю! Видел я, как вы взяли прошение совсем недавно, а потом — бац! — не прошло и часа, как вы уже оказались здесь.       — Похвала излишня, — говорит Хорнет, и в глубине души у неё зарождается старое, знакомое чувство. — Мы лишь делаем то, что в наших силах, для жуков Фарлума.       — Бросьте, — отмахивается Флик. — Вы делаете великое дело. Местные нуждаются в этом больше, чем вы думаете.       Хорнет словно чувствует призрачное прикосновение к плечу и затихающий шёпот мёртвых.       — Целесообразно протягивать лапу помощи тогда, когда в этом есть нужда.       Флик кривит рот в слабой улыбке, переводит взгляд на Квиррела, а затем снова на Хорнет.       — Серьёзно, вы двое просто чудо.       — Мы всего лишь…       Но прежде чем Хорнет успевает договорить, Квиррел прерывает её, нервно рассмеявшись и похлопав по плечу. Хотя это и не универсальный жест, призывающий замолчать, его смысл достаточно ясен. Хорнет изо всех сил старается не обидеться.       — Она хочет сказать, — говорит Квиррел, бросая на неё проницательный взгляд, — спасибо. Приятно знать, что наша помощь ценится.       От этого взора, от этого пронзительного взгляда Хорнет чувствует себя более беззащитной, чем если бы с неё сорвали плащ. Это не просто взгляд, это осознанное наблюдение: Квиррел ищет что-то своим учёным глазом, жадно охотится за любой подсказкой, желая отыскать разгадку, на которой он сосредоточился.

***

      Хорнет сегодня чувствует себя почти что курьером, учитывая, что они с Квиррелом весь день только и делали, что практически без остановки занимались доставкой. Они занесли болотные ягоды странному друиду, который напевал мелодии и смеялся над песней, понятной только ему; потом принесли ещё осколки панциря для Флика и даже доставили самого жука-курьера, который заблудился по дороге обратно в Звонвилль. Хорнет не представляла, как такое вообще возможно, но рассудила, что даже лучшие из курьеров могут попасть в беду из-за многочисленных опасностей Фарлума.       И весь день, с каждым исполненным желанием, жуки рассыпались в похвалах, комплиментах и добрых словах. Хорнет изо всех сил старалась отмахнуться от них, отвергая любую признательность. Вся эта радость в ответ на её действия казалась лишней, но Квиррел принимал её за двоих и каждый раз бросал на неё тот самый любопытный взгляд, когда она отклоняла очередной комплимент, а он ловко принимал его обратно.       Хорнет с удовольствием притворилась бы, что не понимает, почему так себя ведёт. К несчастью, она понимает. Она не собирается это признавать ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах, потому что это ничем ей не поможет, но, возможно, прямое признание заставило бы Квиррела перестать оглядывать её с ног до головы в поисках подсказки или зацепки, которые привели бы его к верному выводу.       Но, размышляет она, пока они направляются к Глубоким докам осмотреть последнюю часть территории перед походом в Дальние поля, ей это даже нравится. Тяжёлый, внимательный взгляд, скользящий по ней. В любой другой ситуации это показалось бы вторжением, словно хищник оценивает свою жертву перед тем, как наброситься на неё. И всё же, когда так смотрит Квиррел, она чувствует лишь его любопытство к ней, странное, мягкое желание узнать её, а не поглотить целиком. В его взоре есть нечто большее, чем просто голод, чего она не могла сказать о тех жуках из прошлого, что задерживали на ней взгляд, будь то из злого умысла или по иной причине.       Так что она позволяет ему. Пусть смотрит сколько угодно. И если Хорнет неосознанно поправляет плащ, позволяя ему развеваться в жаре лавы, то так тому и быть. Она просто идёт, а он просто смотрит. Ни больше ни меньше.       Они продвигаются всё глубже и глубже в доки. Металл вокруг давит, но не слишком; каким-то образом это напоминает Хорнет Белый дворец со всеми этими технологиями, в которых она не хочет разбираться, украшающих залы. Мимолётное видение отца, склонившегося над рабочим столом, возникает на периферии зрения, когда они проходят мимо пустых верстаков, заваленных ненужным хламом. Она слышит скрежет когтей по ржавой стали.       От подобных мыслей легко отвлечься, когда они быстро оказываются на вражеской территории, где их атакует целая толпа жуков в доспехах с колокольчиками на головах. Хорнет танцует на их звенящих шлемах, и пусть она не причиняет им вреда, этого достаточно, чтобы оглушить их и дать Квиррелу возможность нанести удар. Летающие существа доставляют куда больше хлопот, когда начинают бросать в них кремень, взрывающийся при ударе о панцирь. Один из них застаёт Хорнет врасплох, отбрасывая её к стене и опаляя горючим порошком. Квиррел бросается ей на помощь, но тоже попадает под взрыв.       С летающими жуками они расправляются довольно быстро, но теперь оба покрыты слоем копоти и пепла с ног до головы. Хорнет проводит лапой по лицу и недовольно морщится, когда та становится ещё чернее её собственного панциря. Налёт липкий и жирный, словно она провела когтем по лужице масла. Квиррел выглядит ещё более раздосадованным и пытается стереть грязь с лица, но безуспешно.       — Это, — стонет Квиррел, — отвратительно.       Хорнет что-то бормочет себе под нос, пока они поднимаются всё выше по Глубоким докам. Впереди слышится негромкое кланьк-кланьк-кланьк — кто-то работает с металлом.       — Я думала, ты путешественник, Квиррел. Неужели странник, подобный тебе, не привык к такой грязи?       Он без всяких проблем выковыривал личинок из её панциря, и при этом его беспокоит какая-то сажа? Хорнет безмерно забавляет эта странная избирательность его причуд.       — То, что к этому привыкаешь, вовсе не значит, что начинаешь это любить, — ворчит он, счищая очередной слой копоти. — Просто… фу. Гадость.       Хорнет оглядывается и видит, что он остановился посреди коридора, тщетно пытаясь оттереть остатки чёрного пепла. Она догадывается, что сама выглядит не лучше, но Квиррел пострадал куда сильнее: его панцирь полностью почернел. Это было бы почти смешно, если бы он не выглядел настолько несчастным.       Она подходит к нему, берёт его лапу в свою и подносит к ней край своего плаща. Она проводит тканью по его перепачканным лапам, очищая их одним движением. Это не избавляет его от грязи полностью, но, по крайней мере, снимает первый слой.       Квиррел резко выдёргивает лапу из её хватки. Хорнет даже вздрагивает от того, с какой силой он это делает. На его лице читается внезапная тревога.       — Твой плащ… теперь в пятнах, — произносит он, и в его голосе слышится что-то вроде сожаления.       — Со временем отстирается, — пожимает плечами Хорнет. На эту ткань проливались жидкости и похуже. Если из неё удалось вывести кровь, то жир не такая уж проблема.       — Но всё же…       — Перестань сетовать, Квиррел. Это всего лишь плащ.       Он прищуривается, глядя на неё тем же испытующим взглядом. Что бы он там ни думал, Хорнет этого понять не может, и потому разворачивается и уходит вперёд. Чёрное пятно на её красном плаще кажется ужасно тяжёлым.       В конце концов они натыкаются на крупную жучиху, которая что-то бормочет в пустых коридорах. Она представляется как Дочь Кузни, а жука рядом с собой зовёт Боллоу. Похоже, они по-своему верны делу Глубоких доков, посвящённым созданию… чего угодно, что они там создают. Будь то оружие или механизмы, кажется, у них достаточно таланта, чтобы сотворить всё, что им предложат.       — Боже, вы, кажется, вывалились прямо из бочки с маслом! — хохочет Дочь Кузни, продолжая свою возню с инструментами. — Что же вы до сих пор не заглянули в душевые?       Слово «душевые» мгновенно оживляет Квиррела, и он начинает расспрашивать, кто, что, когда и где эти чудесные станции для чистки. Дочь Кузни указывает им на запад, вдоль коридора, а затем вниз по платформам, где они найдут место, которое приведёт их и их одежду в порядок.       Слово «восторг» едва ли передаёт состояние Квиррела. Хорнет осознаёт, что не в силах испытывать раздражение при виде этого сияющего лица в сверкающих стальных залах.

***

      Дочь Кузни, должно быть, не совсем понимает, что такое «душевые», потому что это — вовсе не они.       Пар заполняет небольшое помещение, и густой слой конденсата пропитывает воздух, прогретый до идеальной температуры сауны. Квиррел едва ли не взвизгивает от восторга, переступая порог и снова принимаясь оттирать с себя сажу, которая легко с него соскальзывает. В этом тепле жир тает быстрее льда, стекая с их тел прямо в слив на полу.       — Пусть это и не душ, по-моему, это куда лучше, — говорит Квиррел, усаживаясь на металлическую скамью. Но тут его, кажется, осеняет мысль, и он, вскочив, добавляет: — Ох, или ты хотела пойти в сауну первой? Мы можем чередоваться.       Есть два варианта. Первый: Хорнет и Квиррел разделяют время в сауне и моются по отдельности. Эта идея устраивает Хорнет — она уважает их личное пространство и возможность побыть наедине с собой.       Но есть и второй вариант: они могут просто разделить пространство и вести себя как взрослые. Это сэкономит время, тем более что места здесь вполне достаточно для двоих. С её точки зрения, решение разделить сауну исключительно практичное.       — Если ты не против, мы можем пойти вместе. Я лишь хочу смыть с себя грязь, а после ты сможешь наслаждаться теплом сколько пожелаешь, — говорит Хорнет, надеясь, что в её словах не прозвучит какой-нибудь неосознанный скрытый мотив. Она даже не знает, каким он мог бы быть, но всё равно опасается.       Её предложение встречает молчание, а затем раздаётся неуверенное:       — Я не против.       Хорнет без промедления снимает плащ и расправляет его на скамье, принимаясь за жирное пятно. Признаться, она мало что смыслит в структуре тканевых волокон и в том, что нужно делать, чтобы их правильно очистить. Она просто думала, что пятно… исчезнет, если приложить немного усилий и силы лап. К сожалению, от её упорных попыток оттереть пятно ткань только портится, и в итоге клякса становится ещё больше.       Её охватывает холодный ужас. Она не ждала ничего, кроме благополучного спасения своего любимого плаща, но теперь, глядя на это огромное пятно, она понимает, что ей придётся смириться с этим. Ай-ай, какой скверный поворот событий. Её мать перевернулась бы в усыпальнице, если бы узнала, что случилось с символом гордости её дочери.       Квиррел заглядывает ей через плечо и говорит:       — Может, лучше оставить его над решёткой? — Он указывает на прорези в полу, откуда идёт горячий пар. — Это должно помочь волокнам расслабиться. Даже без мыла грязь должна отойти, если он полежит там достаточно долго.       Она расправляет плащ на вентиляционном отверстии испачканной стороной прямо над источником пара. К счастью, в сауне не одна решётка, так что их тёплое расслабление не будет потрачено зря из-за попыток Хорнет спасти свою одежду.       — Мудрое предложение, — говорит Хорнет, принимаясь счищать сажу со своего панциря       Она держит глаза опущенными, стараясь не смотреть на Квиррела. Они сидят примерно на ширине плеч друг от друга, не вплотную, но и не слишком далеко. Дружеская дистанция, хотя Хорнет бы не возражала, если бы пространство между ними немного сократилось. Но сейчас это ни к чему и вовсе неуместно. Она отмахивается от этой мысли как от случайной, запретной идеи, которая придёт и уйдёт вместе с теплом вокруг них.       Но эти мысли меркнут перед волной тепла, которая постепенно овладевает ею, словно поток горячей воды. Она могла бы находиться в самой лютой метели и всё равно чувствовала бы себя так, будто вот-вот вспыхнет, словно сухой трут, в который попала искра. Вину за это она возлагает на знание, что Квиррел сидит рядом, расслабленный жаром, с обмякшими в душном воздухе конечностями.       — В пути многому учишься, — говорит он. — Однажды мой платок насквозь пропитался смолой. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что стирать его в холодной воде было ошибкой.       Она не чувствует на себе его взгляда, но искушение — коварный зверь. Хорнет давно лишала себя жизненных удовольствий, будь то безмятежность, покой или любовь; но здесь, в Фарлуме, вдали от наказов Халлоунеста, она чувствует, как поддаётся тем желаниям, которые дома бы отвергла. Голод поглощает её душу, заставляя глаза против воли скользить по стальному полу к спутнику. Когда она наконец решается посмотреть, то видит, что Квиррел уже чист от сажи, пепла и жира — он буквально сияет чистотой. Глаза его закрыты, лодыжки перекрещены, а лапы заложены за голову. Но затем он приоткрывает один глаз и смотрит на неё. Оба мгновенно отворачиваются.       — Ой…       — Ох…       Хорнет находит на потолке крайне любопытную вмятину. Кажется, что она образовалась из-за какой-то технической ошибки, как будто кто-то залез наверх что-то починить, но вместо этого просто со всей силы стукнул молотком по металлу. А потом так всё и оставил.       — Возможно, это была плохая идея, — признаёт она. Её лицо словно горит, хотя она знает, что бледное лицо вроде её редко способно зацвести румянцем.       Хорнет никогда не стеснялась наготы. Честно говоря, большинство жуков не стесняются. Это просто естественное состояние, и не все утруждают себя тем, чтобы прикрываться какой-либо тканью. Чаще всего одежду носят из соображений прагматизма или моды, например, когда жуки заботятся о своей внешности или нуждаются в защите. Хорнет носит плащ как символ гордости, как физическое воплощение наследия своей матери. Разумеется, она чувствует себя уязвимой, если её лишают его силой, но у неё нет проблем с тем, чтобы обнажить панцирь, когда того требует нужда.       Конечно, это вряд ли объясняет, почему она так… нервничает без плаща рядом с Квиррелом. Она ведь уже раздевалась при нём в хижине Швеи — почему же сейчас всё иначе?       О, она прекрасно знает, почему. Просто не собирается говорить об этом. Смешение любви и вожделения только всё запутывает, не так ли? Пусть это остаётся тем, чем является: кипящим искушением, затаившимся внизу живота и прожигающим путь к её сердцу. Нет нужды признавать это даже на секунду.       — Нет-нет, — говорит Квиррел, взмахивая лапой. Они оба поворачиваются друг к другу, хотя его взгляд уважительно находится на уровне глаз Хорнет. — Никакой неловкости быть не должно — и не вздумай думать об этом!       Хорнет слегка усмехается. Напряжённость чуть спадает благодаря доброму настрою Квиррела, особенно теперь, когда он чист до скрипа. Он улыбается ей, и в его позе снова появляется мягкость, когда он откидывается на спинку скамьи.       — Мы целый день бегаем туда-сюда, так что приятно просто немного посидеть и отдохнуть.       — Согласна. С тех пор как мы были в Звонвилле, у нас не было возможности просто…       — Насладиться моментом?       — Да, что-то вроде того.       Тишина снова опускается на них, тяжёлая и влажная, под стать самому воздуху в сауне. Мерное, убаюкивающее тепло нагоняет на Хорнет сонливость, хотя она не хотела бы засыпать в разогретом помещении, где находятся только они вдвоём. Атмосфера стала бы слишком напряжённой, почти электрической, при одной лишь мысли об этом.       Но им нужно многое обсудить, многое обговорить, прежде чем они снова отправятся в путь. Например, им бы не помешало заточить оружие — кто-то в Звонвилле должен суметь помочь с этим, — а ещё им стоит заполнить карту полностью; есть небольшой участок возле Костяка, который ведёт в таинственный боковой маршрут, где могут скрываться новые зацепки о Наваждении и Ткачах этих земель. Хорнет уже готова заговорить обо всём этом, чтобы прогнать сон, но с её губ срывается совсем иное.       — На Дороге грешников тебе удалось вскрыть замок клетки того жука. Полагаю, у тебя есть на этот счёт какая-то история?       — Разумеется, — Квиррел кивает. — Готова ли ты обменять её на одну из своих?       — Что ж, моя вряд ли окажется такой же занимательной, как твоя.       — Пустяки, для меня это не имеет значения. Я лишь хочу узнать о тебе побольше.       Комментарий звучит так же обыденно, как и всегда, но Хорнет невольно ёрзает под вниманием Квиррела. Она пытается отвлечься, перебирая в памяти хоть что-то, что могло бы сравниться с его славными историями о жизни вдали от Халлоунеста. У неё не так много историй из времён после падения королевства, но в памяти сохранилось кое-что любопытное из детства, когда всё ещё было хорошо. С долей юмора она вспоминает момент между своей матерью и отцом, хотя воспоминание смутное, похожее на сон. Некоторые детали придётся опустить, но суть она помнит отчётливо.       — О, думаю, она тебе понравится, — говорит Хорнет. — Речь пойдёт о моих отце и матери. Тебе когда-нибудь доводилось встречать Херру-Зверя?       — Однажды, — отвечает Квиррел, вздрагивая. — Должен извиниться, но твоя мать… она пугала меня, когда я был ребёнком. Я помню только, что она наводила на меня ужас.       — Я не виню тебя за такие мысли. Она и впрямь была силой, с которой приходилось считаться. В моих глазах она была воплощением мощи, опорой и защитой. Она не была добра, как Мономона, и не была мудра, как Лурьен, но была непоколебима и неоспоримо верна себе. Она не уступала никому и защищала своё потомство силой королевы.       Небольшая улыбка появляется на лице Квиррела, и Хорнет замечает, что её голос слегка дрожит. Она не позволяет себе сорваться, но понимает, что он слышит неуверенность в её интонации. Сама того не замечая, она растревожила воспоминаниями о матери рану, которая до сих пор не зажила и продолжает кровоточить. Квиррел накрывает своей лапой её ладонь, лежащую на скамье между ними.       — Горе — странное создание, — утешает он. — Но я считаю, что с ним лучше бороться, вынося его на свет.       Хорнет хочет инстинктивно возразить, что он не знает, что она чувствует, но… дело в том, что он знает. Кем бы он ни был для Мономоны, а она для него, это, должно быть, оставило достаточно глубокий след, раз шрамы до сих пор видны. Она думает о нём и о проливном дожде, о водах Мрачной топи. Что бы ни произошло между ними, этого хватило, чтобы заставить его зайти так далеко в попытках заглушить боль.       Поддержка Квиррела побуждает Хорнет продолжать. Он сжимает её лапу в тот момент, когда она собирается отстраниться, не привыкшая к подобным прикосновениям. Но этот жест заставляет её остаться на месте, несмотря на странную, наэлектризованную атмосферу, сгущающуюся вокруг них.       — Думаю, это случилось накануне того дня, когда она стала Грезящей. У моей матери оставались незавершённые дела с Бледным Королём. Не знаю, насколько ты осведомлён о моём зачатии…       — Интересная формулировка.       — …но я существую лишь потому, что Бледный Король хотел, чтобы моя мать стала Грезящей. Взамен она потребовала ребёнка, и я стала платой за её желание. Однако в ночь перед тем, как погрузиться в сон, мать прошагала через весь Халлоунест к Белому дворцу и принялась стучать в дверь отцовских покоев. Когда он открыл, она всучила меня ему в лапы, обвинительно ткнув когтем, и заявила, что он худший отец, которого она когда-либо видела. «Жалкое подобие короля», — так, помнится, она ему сказала. — «Не способный даже признать свою дочь вне разговоров о происхождении».       Они пререкались всю ночь, пока меня передавали из лап в лапы. Можно подумать, что любой склонится перед Бледным Королём, когда тот велит прекратить крики, но не моя мать — только не Херра. Она продолжала свою тираду до самого утра, когда вокруг уже собралась толпа. Белая Леди, Полый Рыцарь, даже прислуга — все были свидетелями того, как моя мать отчитывала моего отца за то, что он и когтем не пошевелил, чтобы стать частью моей жизни.       Но когда всё закончилось, отец кивнул, вывел мать из дворца, и мы отправились домой. На следующий день она погрузилась в сон.       — Твоя мать, Херра, — говорит Квиррел, — что вызвало у неё такой гнев? Ну, помимо того самого «отвратительного» отцовства со стороны Бледного Короля.       В её голове звучит голос матери Хорнет — глубокий, хрипловатый, который она привыкла ассоциировать с заботой и защитой. «Неужели для тебя она лишь оружие? Клинок, который нужно точить о точильный камень? Посмотри на неё, она ведь совсем дитя. Ты держишь её на лапах и собираешься втянуть в жизнь, полную крови».       — Предполагалось, что после того, как мать упокоится, я буду жить в Белом дворце как законная принцесса. Но каким-то образом выяснилось, что Бледный Король планировал вместо этого навсегда отправить меня в Улей.       Квиррел качает головой, откидываясь на спинку скамьи. Их лапы вернулись к своим хозяевам — ладонь Квиррела покоится на его коленях. Он наклоняет голову, и в его голосе слышится болезненная интонация:       — Я не питаю любви к Бледному Королю, но это крайне жестокий поступок по отношению к маленькому ребёнку — бросить её в чужих землях сразу после того, как её мать погрузилась в вечный сон. Холод едва ли передаёт то, что твой отец сделал с тобой.       Хорнет хмурится.       — Он хотел лишь, чтобы я научилась защищать себя. Улей был самым безопасным местом для этого, — говорит она, пренебрежительно взмахивая лапой.       — Но неужели во всём Белом дворце не нашлось другого воина, способного обучить тебя?       — Возможно, он считал, что мой стиль больше подойдёт под наставничество королевы Улья.       — Ты была ребёнком.       — Ребёнком Ткача и Черва. Сражение течёт в моей крови. Разве это преступление — оттачивать своё мастерство?       — Почему ты его защищаешь?       Хорнет резко поворачивает голову в сторону Квиррела. В помещении повисает напряжение иного рода, не такое приятное, как обычно. Он смотрит на неё прямо, и она встречает его взгляд. Ни один не готов уступить.       — Я не защищаю его. Я лишь излагаю, какими могли быть его мотивы.       — Что, — отмечает Квиррел, — и является определением защиты. Ты оправдываешь его действия через возможные причины.       Хорнет фыркает, скрещивая лапы на груди. Кто он такой, чтобы судить о помыслах Бледного Короля? И кто он такой, чтобы трактовать её защиту отца? Хорнет лучше любого другого существа — за исключением, пожалуй, Белой Леди — знает о намерениях своего отца. И пусть не все они были мудрыми, многие были совершены с добрым умыслом ради будущего.       Они продолжают сверлить друг друга взглядами, но Хорнет знает, что не склонна уступать под давлением. Она как стальной стержень, прочнее собственной иглы и равнодушная к тому, что давит на неё даже в самых тяжёлых ситуациях.       Но, похоже, она неверно истолковала этот момент, ведь когда Квиррел отстраняется и его спина сгибается, словно ветка, её пронзает острое сожаление. Дух соперничества гаснет, когда он морщится и потирает затылок.       — Прости, — говорит он. — Не мне читать тебе нотации о твоём отце. Особенно если учесть, что я едва помню его как короля и даже как простого жука. Я… совсем не хотел, чтобы наш разговор стал таким.       Разве она, думает Хорнет, ведёт себя по-детски? На протяжении большей части жизни окружающие твердили ей, что она слишком быстро повзрослела и приняла на себя мантию ответственности быстрее, чем успела бы пронзить врага. Она легко умеет извиняться, ведь это прагматичный способ сохранить отношения, но вопросы семьи всегда завязывали её душу узлом, который трудно описать простыми словами. Она чувствует себя лоскутом ткани, который тянут в разные стороны острые когти.       — Я тоже, — произносит она, — прошу прощения. Пожалуй, мне стоит впредь избегать подобных тем.       Квиррел качает головой.       — Если ты сама того хочешь, я не стану тебя останавливать. Но ранам нужно дышать. Уж я-то знаю.       Его улыбка полна грусти. Искреннее раскаяние в его глазах неподдельно, и Хорнет невольно думает, что это делает его привлекательным. Настолько честно и естественно, что, кажется, Квиррел не может быть другим. Она прогоняет эту мысль из головы, но та всё равно застревает где-то на задворках сознания.       — Ты справляешься с такими моментами с удивительным изяществом, — говорит Хорнет. — Это тоже плоды твоих долгих лет странствий?       Он пожимает плечами.       — Возможно. Я встречал многих, кто ведёт подобные беседы куда хуже тебя, так что не стыдись. Я просто рад, что ты меня не ударила.       — Ударила? С чего бы мне это делать?       — Это история для другого раза.       Позже, когда Хорнет забирает свой плащ, она обнаруживает, что пятно поблекло и превратилось в тёмно-красное, а волокна ткани достаточно размягчились, чтобы очиститься от жира.

***

      Напряжённость то нарастает, то спадает, и хотя Хорнет уверена, что они ещё не раз столкнутся с подобным, она рада, что спокойствия Квиррела хватает на них обоих. Это даёт ей уверенность в том, что в конце концов они снова вернутся к привычному, осторожному союзу, даже если в моменте кажется иначе.       — …И вот мы оказались заперты в клетке. Похитители пригрозили вернуться завтра, когда наши кости уже будут перетёрты, и оставили нас в логове, полном неведомых опасностей. Пока я возился с замком, мой добрый спутник пребывал в весьма яростном расположении духа.       Квиррел рассказывает обещанную историю о том, как он научился вскрывать замки, пока они вместе любуются статуей королевы муравьёв. Она сияет в лучах солнца, пробивающихся сквозь поросший мхом потолок, и выглядит точь-в-точь как грациозная танцовщица.       — По сей день я понятия не имею, из чего была сделана та клетка. Без сомнения, из какого-то непроницаемого металла. Мой спутник в ярости бросался на прутья, но время было слишком ценно. Мы не могли просто сломать её. К счастью, я когда-то читал, что замки можно вскрывать собственными когтями, если они достаточно острые. Я рассудил, что замок на нашей клетке простой, и принялся за работу.       — Что ж, довольно бесславный финал для такой истории.       Квиррел в ответ лишь смеётся.       — Ну, это ещё не всё. Моих навыков, к сожалению, не хватило, чтобы вскрыть замок, поэтому я его попросту сломал. Помню тот самый момент, когда это произошло, и громкий треск, который разнёсся по всему логову. Мы с моим спутником долго спорили после этого. В итоге мы перевернули клетку на бок и выскочили из логова, как какие-то существа в колесе. Замок отвалился сам только после того, как мы скатились с холма и он раскололся надвое.       Картина того, как Квиррел со своим попутчиком катится в клетке сквозь кишащее монстрами логово, сама по себе забавна, но мысль о том, как они скатываются с холма, ещё смешнее.       Хорнет тихо хихикает и говорит:       — И как же это научило тебя взлому?       — Мне удалось собрать обломки замка для изучения. Мастерство, если это вообще можно так назвать, пришло позже. Но именно тогда состоялось моё знакомство с этим весьма сомнительным талантом.       Квиррел разминает когти, сжимает лапу в кулак, а затем растопыривает пальцы. Хорнет наблюдает, как острые края когтей изгибаются вокруг рукояти его гвоздя — места, где встречаются и переплетаются мягкость и сила.       Лишь когда Квиррел принимается увлечённо рассуждать о статуе муравьиной королевы, Хорнет осознаёт, что всё это время не сводила глаз с его когтей, гадая, как именно они поворачиваются, чтобы вскрыть эти хрупкие замки. Его когти, скользящие по металлу; его когти, ласкающие её раны; его когти, лежащие на…       Ладно, думает Хорнет. Это пора прекращать.       (Это не прекратится.)       Их карта практически завершена. После Пути охотника кажется, что больше не осталось ни одного недостающего кусочка их пазла. Ещё предстоит выяснить, таят ли в себе что-то глубины нижнего королевства Фарлум, но это можно сделать в другой раз — сейчас они возвращаются в их Звонкий дом после целого дня беготни. Звонвилль теперь полон бусин, все жуки получили свои посылки, и у каждого достаточно осколков панциря, чтобы построить всё, что угодно.       (Их Звонкий дом. Хорнет нравится, как это звучит, даже если она не скажет это вслух.)       — Наконец-то дома, — стонет Квиррел, опускаясь на кровать. — Я совершенно вымотан.       Хорнет, напротив, полна энергии, словно только что прикоснулась к оголённому проводу и разряд тока пробудил всё её существо. Она наблюдает, как Квиррел заваливается на спину и раскидывает лапы, распластываясь на простынях. Она вспоминает испытания прошедшего дня, то, как его лапа накрыла её собственную.       Квиррел… непостижимо добр. От его искренности и честности щемит сердце. Хорнет с трудом представляет, каким жуком нужно быть, чтобы вести себя так, но для Квиррела совершенно естественно быть настоящим во всём, что он делает. Даже в усталости он правдив, и над его словами или поступками не тяготеет тень фальши. Он просто такой.       Хорнет считает, что едва ли заслуживает его любезностей, но они ей всё равно приятны. Она присаживается рядом с ним на кровать и говорит:       — Тебе стоит отдохнуть. А я, пожалуй, прогуляюсь по Звонвиллю перед сном.       — Неужели? — с хохотом спрашивает Квиррел. — После всего того, что мы уже прошли сегодня?       Хорнет лишь пожимает плечами.       — Если тебе этого хочется, я не стану тебя удерживать, — отвечает он с зевотой. Одним движением он снимает свой платок и кладёт его на стол, аккуратно сложив в идеальный квадрат. — Не стесняйся разбудить меня, если тебе вдруг понадобится компания для прогулки.       — Да, разумеется.       Она выходит из Звонкого дома, перепрыгивая с платформы на платформу. Издалека доносится звон — в соседнем колоколе работают над её иглой и гвоздём Квиррела, а вместе с этим гудит голос Канюка, разносясь эхом по стенам. В самом низу Звонвилля поёт и танцует Паво, пока остальные жители тихо беседуют, обмениваясь бусинами и обсуждая события дня.       Ей нужно проветрить голову, избавиться от этой увлечённости, что в ней зарождается. Она без труда признает, что считает Квиррела привлекательным, статным, так сказал бы любой жук. Но на этом сходство между ней и остальными заканчивается: Хорнет стала объектом его постоянной заботы, его (пусть и ненужной, но приятной) защиты, и всех тех маленьких причуд, которые её искренне очаровывают. Но всё это не обязательно что-то значит, верно? Она может просто быть охвачена влечением, которое будет нарастать, а затем угаснет, — простым восхищением его обликом, не нужно углубляться дальше. Но когда она думает о том, как он утешал её, когда она заговорила о матери, и как он бросил ей вызов, защищая её же саму от тени Бледного Короля… это привязывает её к нему ещё сильнее.       Многие критиковали её отца. В этом нет ничего нового. Но, кроме немногих близких Хорнет, все замечания были поверхностными, такие слова мог бы услышать любой правитель. Вместо того чтобы просто осудить зло, которое отец Хорнет натворил в Халлоунесте, Квиррел посмотрел на неё и сказал: «То, как он поступил с тобой, было несправедливо».       Когда Хорнет возвращается в их дом, её разум помутился ещё больше. Квиррел свернулся на левой стороне кровати, прижавшись спиной к стене. У Хорнет есть простой выбор, но она не знает, какой из них правильный. Часть её понимает, что на стуле хватит места, чтобы она могла сгорбиться и уснуть, но одному богу известно, как сильно после этого будет болеть тело.       После нескольких мучительных минут раздумий она сдаётся и ложится рядом с Квиррелом. Она ложится на спину, а он поворачивается к ней, тихонько сопя, когда чувствует, как матрас прогибается под её весом. Он открывает глаза, ещё тяжёлые от сна.       — Как прогулка? — спрашивает он сонным голосом.       — Успокоила, — лжёт она.       — Хорошо, хорошо. Это… — он зевает, — хорошо.       Он переворачивается на спину, оставляя ладонь между ними. Хорнет кладёт свою лапу рядом, и их пальцы едва-едва касаются друг друга.