Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Однажды Квиррел услышал шутку:       Заходят как-то в бар пчела, муравей и Ткачиха. Пчела заказывает нектар. Муравей заказывает сидр. А Ткачиха ничего не заказывает. Когда пчела и муравей спрашивают её: «Почему ты ничего не заказала?», она лишь отвечает, что следит за тем, что ест. Пчела и муравей пожимают плечами и наслаждаются своими напитками, а потом заказывают ещё и ещё. С наступлением ночи Ткачиха по-прежнему отказывается пить и не сводит глаз с пчелы и муравья, пока те всё глубже погружаются в пьяное оцепенение. К концу ночи они уже с трудом выговаривают слова и едва держатся на ногах. И тогда Ткачиха съедает их, по конечности за раз. Закончив трапезу, она произносит: «Видите? Я всегда слежу за тем, что ем».       Это была скверная шутка, рассказанная с дурными намерениями. Впервые Квиррел услышал её в каком-то придорожном трактире, где собралась компания настолько шумная и развязная, что их пьяные выходки могли бы перевернуть весь город с ног на голову. Тем не менее, весь трактир тогда разразился неистовым хохотом. Голоса грохотали так, что стены, казалось, содрогались под их напором.       Суть этой истории в том, что близость смерти, насколько может судить Квиррел, воскрешает самые дурацкие воспоминания. В мгновения, когда он хотел бы ухватиться за последние обрывки воспоминаний о Мономоне, Архивах и Халлоунесте, его разум зачем-то подсовывает одну из худших шуток, что он слышал в своей жизни.       За время своих странствий он оказывался на волосок от гибели добрые десятки раз. Бессмысленно пересчитывать эти случаи сейчас, но он помнит, что именно всплывало в сознании всякий раз, когда он оказывался на краю небытия. Воспоминания о прежних возлюбленных, острый прилив адреналина от приключений и странное осознание того, что накануне он забыл постирать свой платок. На самом деле, совершенно бесполезные вещи.       Когда он погружался в тихие воды Голубого озера, Квиррел не вспоминал вообще ничего. Это было новым, почти странным ощущением: давление воды вокруг, подобно уютному объятию в коконе, поглощало все его чувства. Бросаясь в озёрную гладь, он полагал, что вся жизнь наконец пронесётся перед глазами, сменив собой случайные мысли, преследовавшие его при каждом соприкосновении со смертью. Но нет. Всё, что осталось с ним в безмятежном сердце Голубого озера, — это вид из-под поверхности воды. Он ничего не вспомнил.       Но затем к нему вернулось дыхание, как возвращается оно и сейчас. Его лапа прорывается сквозь обломки, отталкивая тяжёлые куски стали от живота. Нога наполовину зажата под металлической балкой; она не поддаётся, слишком тяжёлая, чтобы сдвинуть её какими-либо смертными силами. Лишь по счастливой случайности ему удаётся нащупать свой гвоздь, застрявший в обломках лифта рядом. Этим верным клинком он рубит балку до тех пор, пока та не поддаётся и не освобождает его ногу из плена.       Квиррел мысленно подводит итог случившемуся. Они сорвались на сотни футов в подземные глубины и теперь погребены под обломками древнего лифта. Искорёженный металл устилает всё вокруг; его панцирь покрыт порезами и трещинами — болезненным напоминанием о том, что он больше не защищён маской Мономоны. Но все эти раны кажутся куда менее важными по сравнению с тем, что Хорнет лежит без сознания в груде разрушенного камня рядом с ним.       — Хорнет… — зовёт он, подбираясь к ней. Она дышит — это уже хорошо. Ему даже чудится тихий, глухой храп, похожий на далёкий раскат грома. В любых других обстоятельствах это было бы даже очаровательно, но только не сейчас.       Квиррел сильно встряхивает её. Одной лапой он вцепляется в её плечо сквозь плащ, а другой пытается вызволить из-под обломков. Её конечности, кажется, целы, не считая таких же ссадин, как и у него самого, так что она, по крайней мере, сможет ходить. А вот насколько это будет больно, тут он не уверен.       Хорнет наконец приходит в себя, когда Квиррелу удаётся оторвать последний кусок металла, придавивший её ногу. Она измученно моргает и стонет. Опираясь на лапу, она приподнимается и оглядывается по сторонам.       — Пора нам завязывать с падениями в ямы, Квиррел, — говорит она сухо. Настолько сухо, что Квиррел не может понять, шутит она или нет. Он решает отложить эту мысль на потом, рассудив, что сейчас не лучшее время анализировать её своеобразное чувство юмора, которое, кажется, проявляется только в моменты великих потрясений, вроде того, что они переживают сейчас.       Он помогает ей подняться. Его ладонь смыкается с её лапой, пока она рывком встаёт на ноги. Она довольно лёгкая, хотя Квиррел невольно думает о плотных слоях сухожилий, скрытых под её панцирем, зрелых, но не ослабевших временем. Он задаётся вопросом, остались ли его собственные мышцы такими же с тех пор, как маска вернулась к Мономоне. И, с ноющей болью в спине, признаёт, что, возможно, возраст его тела всё же настигает его. В отличие от Хорнет, у него нет привилегии быть Бледным существом.       Что станет с ним, когда тело окончательно его подведёт? От этой мысли по его телу пробегает холодок, сковывающий его быстрее, чем внезапный мороз. Голубое озеро было его решением — его выбором, — но мысль о том, что его тело просто рассыплется само по себе, когда годы странствий наконец заявят о своих правах, кажется почти невыносимой.       Квиррел не помешан на контроле, но он всегда дорожил своей независимостью. Даже его смерть должна была произойти на его собственных условиях. А теперь это право могут вырвать у него из лап, словно пергамент, изорванный на миллион мелких кусочков, которые уже никогда не получится сложить воедино.       Хорнет сжимает его лапу.       Он поднимает взгляд.       Она смотрит на него выжидающе. Обычно у неё такой вид, когда он забывает ей ответить. Это всегда происходит случайно. Он бы никогда не стал намеренно игнорировать её вопросы, такие драгоценные и рождённые её медленно пробуждающимся любопытством. Словно цветок ранней зимой, оно сопротивляется ледяной стуже, чтобы к весне расцвести пышными красками этого нежного сезона. Лепестки раскрылись.       — Прости, — говорит он. — Ты что-то сказала?       Хорнет лишь качает головой, и Квиррел чувствует, что упустил какую-то важную вещь, которую она надеялась ему передать. Что бы это ни было, теперь оно от него ускользнуло.       Только когда Хорнет тянет его ладонь к себе, он по-настоящему жалеет, что не слушал её внимательнее. Без этого он чувствует себя совершенно растерянным: она внимательно изучает линии его ладони, проводя когтем вдоль глубокого пореза. Это вызывает у него трепет, и, несмотря на все его усилия сохранять невозмутимость, его лицо теплеет.       К тому времени, как Хорнет заканчивает свои… манипуляции, его лапа уже плотно обмотана шёлком. Да, именно так он это и назовёт. Манипуляции. Хотя это кажется куда более интимным, чем любая помощь заурядного лекаря. Квиррел изо всех сил пытается сохранить самообладание, пока Хорнет выпускает его лапу из своей, любуясь результатом своих трудов.       Он тоже любуется ею…       То есть, результатом её трудов. Он любуется результатом её трудов.       Ну конечно.       — У тебя есть другие раны?       Квиррел моргает.       — А?       — Я спросила: у тебя есть другие раны? — И для верности добавляет: — Покажи мне, и я их перевяжу.       Квиррел опускает взгляд на свою лапу. Хорнет делала это для него и раньше, укутывала его своим шёлком не только ладони, но и всё тело, туго, словно в корсет, сотканный из того, что может создать лишь она одна. Редкая дочь, редкое создание, дарящая ему — и только ему — то, чему поклоняется целое королевство. Он сгибает пальцы и качает головой.       — Побереги свой шёлк, — говорит он, хотя эти слова отдают пеплом на языке. Больше всего на свете ему хотелось бы снова почувствовать её прикосновение, даже если это просто лечение пустякового ушиба. — У тебя найдётся, на что потратить его с большей пользой.       Она фыркает, расправляя плечи. Глаза её сужаются, и она резко бросает:       — Не тебе решать, на что мне тратить мой шёлк. Я считаю тебя важнее любого врага.       Это должно было прозвучать мягко, с теплотой. С той почти девичьей ноткой, в которой есть что-то романтичное. «О, доблестный рыцарь, ты для меня важнее врагов, важнее всего, чтобы ты был цел и невредим… Что ты здоров, крепок». Но нет. Голос Хорнет звучит почти как шипение, в конце фразы она скрежещет зубами.       Квиррел понимает, что ему стоит просто сдаться, но находит гнев, вспыхнувший на лице Хорнет, слишком соблазнительным, чтобы его игнорировать. Такую нетерпеливость он видит у неё редко; ту самую, от которой начинают нервно постукивать ногой, скрестив лапы на груди. Сузившиеся глаза, сжатая поза. Ему хочется нажать на эту кнопку ещё чуть-чуть.       — А если тебе понадобится шёлк, а ты обнаружишь, что его не хватает в самый неподходящий момент из-за моих ран? — не унимается он.       — Тогда мне с лихвой хватит и моей иглы, — огрызается она в ответ.       Несколько мгновений они стоят среди обломков, глядя друг на друга посреди разрушения. Это едва ли можно назвать поединком взглядов, и всё же они оба остаются неподвижными, пока звук камня, сорвавшегося с вершины завала, не выводит их из оцепенения. Они наблюдают, как булыжник с гулким тук-тук-тук скачет по земле, выкатывается из круга света и скрывается в тени соседнего коридора.       Хорнет протягивает к нему лапу. Оливковая ветвь. Жест примирения. Квиррелу достаточно — он вдоволь насладился, глядя, как с её лица медленно сходит раздражение.       — Показывай свои раны.       И он повинуется.

***

      Гнилое место, Нижние цеха. По крайней мере, так оно называется на карте. Задымлённое, забитое копотью подземелье, чьи обитатели бесконечно трудятся, не ведая смены дня и ночи. Шестерёнки непрерывно скрежещут, пока рабочие заживо хоронят себя в пепле. Что бы ни обещала им Цитадель в этих землях, это явно не стоит тех жертв, что они приносят, отдавая и тело, и разум.       Квиррел закрывает журнал как раз в тот момент, когда Хорнет пронзает иглой очередную летучую тварь. Он уже может с вероятностью в семьдесят восемь процентов заявить, что это место ему не по душе хотя бы потому, что, пошарив в карманах в поисках чёток для отдыха на скамье, он не обнаружил ни одной. Даже там, где труд бесконечен, а у бедняков нет ничего за душой, за право просто сесть приходится платить.       Они были вынуждены идти вперёд, едва переставляя ноги, пока их раны пульсировали от боли. Ну, по крайней мере, раны Квиррела. В случае с Хорнет он не был так уверен: её повреждения, казалось, затягивались сами собой, стоило лишь на несколько мгновений стянуть их шёлковой паутиной.       Они перепрыгивают с платформы на платформу через лязгающие пилы. Квиррел приказывает себе смотреть только вперёд, когда взмывает в воздух над этими злобными, жужжащими механизмами: стоит хоть раз глянуть вниз, и он неминуемо дрогнет, а эти жуткие пасти тут же его поглотят.       Хорнет же справляется с трудностями с большим мастерством. Когда он спрашивает её о спокойствии, она отвечает просто: «Я боюсь этих зубчатых пил не меньше любого другого воина. Скажем так: я привыкла к ним больше, чем остальные».       Они сражаются с немногочисленными рабочими, разбросанными по округе. Некоторые оказывают хоть какое-то сопротивление, бросая свои тела в резких, неуклюжих движениях. Конечно, такие жалкие попытки борьбы не идут ни в какое сравнение с мастерством клинков Квиррела или Хорнет. Эти жуки — не обученные воины. Они всего лишь работяги, обречённые на вечную каторгу под землёй.       Чувство вины переполняет Квиррела с каждым из них, которых они отправляют на покой. Это милосердие, говорит он себе, даровать им вечный сон. Кто бы стал мечтать проводить свои бодрствующие часы в этой адской фабрике? Он предполагает, что эти шестерни и цепи поддерживают Цитадель наверху в рабочем состоянии, но с учётом Наваждения, осталась ли ещё та Цитадель, способная пожинать плоды труда этих бедняг?       Он обдумывает эту мысль, добивая последнего крупного жука в твёрдом панцире. Гвоздь глубоко вонзается в плоть, пронзая мышцы и достигая сердца. Это чистое убийство, как его и учили. Мономона всегда говорила, что мёртвые тоже заслуживают уважения. Сейчас эти слова кажутся ему истинными как никогда: он закрывает глаза, и перед мысленным взором возникают образы маленьких пилигримов, связанных шёлковыми нитями.       Зал сверху оказывается пуст, и их путь продолжается в задумчивом молчании. Ни у кого из них нет настроения шутить или играть. Атмосфера, пропитанная сажей и страданиями, давит на них обоих. Квиррел сосредотачивается на пути впереди, карабкаясь по стенам прямо за Хорнет, которая поднимается по залам.

***

      Наконец, они преодолевают пыль и печаль.       Наконец, они достигают света наверху.       Наконец, они оказываются в Цитадели.       В этом месте, столь позолоченном и превозносимом как в прошлом, так и в настоящем, Квиррел ошеломлён масштабом увиденного. Согласно их карте (для покупки которой им пришлось скрести с земли все последние бусины), они находятся в Хоровых палатах. Здесь повсюду высокие, нависающие стены, обрамлённые толстыми фарфоровыми колоннами, взмывающими ввысь к стропилам. Даже земля под ногами кажется священной, тихая сила отзывается в каждом шаге по ней.       Они осторожно ступают по залам. Однако ни один жук не преследует их. Квиррел и Хорнет ожидали увидеть настоящий парад обитателей Цитадели, всех этих горделивых и высокомерных, кичащихся тем, что именно они стали избранными, сумевшими вознестись над проклятыми землями Фарлума. Но в Хоровых палатах никого нет. По крайней мере, никого живого. Коридоры завалены грудами тел; они могли бы казаться мирно спящими, если бы не зловещая атмосфера, окутывающая это место.       Тем не менее, он заносит всё это в свой журнал. Каждая мелочь тщательно зарисовывается на полях, сопровождаясь заметками всевозможных форм и размеров. Разумеется, ко многим заметкам и рисункам присоединяются некоторые наблюдения Хорнет. Своим взором охотницы она выхватывает мелочи из общего фона: замечает трещины в стенах Цитадели, осколки стекла, что разбросаны по земле. Брошенные подушки, недонизанные нити чёток. Квиррел записывает все эти крошечные, промежуточные детали, о которых он забыл в попытке запечатлеть величественный облик Цитадели.       В ладони, однако, начинает нарастать судорога. Закрыв журнал и спрятав перо, он разминает мышцы несколькими резкими взмахами кисти. Сжимает и разжимает кулак, чтобы разогнать кровь, но ноющая боль всё равно не проходит.       — Тебе больно?       Хорнет оборачивается к нему. Она ушла на несколько шагов вперёд, но тоже остановилась. Судя по всему, почти сразу после него, потому что стоит всё ещё совсем близко.       — Всего лишь судорога, — отмахивается он. — Видишь?       Он показывает ей ладонь, ту самую, что обмотана шёлком. Хорнет цокает языком и берёт его лапу в свою, разматывая повязку. Под ней виднеется порез, оставшийся ещё от их первого падения. Теперь он выглядит даже хуже: рана разошлась и воспалилась.       — Это похоже на что угодно, но не на «просто судорогу», Квиррел, — невозмутимо замечает Хорнет, доставая свежий шёлк, чтобы снова перевязать его ладонь.       На этот раз туже и плотнее, будто лишний слой заставит рану затянуться быстрее.       — Тебе нужно дать лапе покой. Оставь её только для боя, — наставляет она.       — И оставить всё это незапечатлённым? — смеётся он. — Нет-нет. Прости, Хорнет, но об этом не может быть и речи.       Она дёргает его за лапу. Это вынуждает его податься вперёд, и они оказываются почти грудь к груди. Он чувствует, как его щекочет подол её плаща, когда она наклоняется ближе к нему, и это ощущение сродни тому, когда забираешься под одеяло в долгожданную постель в конце тяжёлого дня.       Её лицо оказывается рядом с его. Она вот-вот что-то скажет, прошепчет прямо в ухо, обжигая кожу дыханием. Внизу живота у него зарождается головокружительное предвкушение, а по лапам, ногам, по всему телу — везде разливается жгучее тепло.       Но тут случается нечто досадное.       Впрочем, как и всегда.       — Что такое? — раздаётся чей-то голос, визгливый, пронзительный и смешливый. — Паучок вскарабкался так высоко только затем, чтобы утешить своего маленького рыцаря, что дрожит от страха пред нашей поразительной Цитаделью?       Хорнет резко вскидывает голову. Квиррел чувствует, как его отталкивают назад, и тут же понимает, что Хорнет заслоняет его собой, выставив перед собой когтистую лапу. Все происходит так внезапно, что Квиррел просто позволяет этому случиться, наблюдая, как Хорнет подаётся вперёд, принимая оборонительную стойку.       — Бледное дитя, ты вернулась лишь затем, чтобы насмехаться? Ни ты, ни твои земли не смогли нас одолеть. Не удастся это и твоей дремлющей Цитадели.       Лейс хихикает. Это резкое сопрано, звук, подобный звону лезвия, что режет слух.       — Паучок, дорогуша…       — Я тебе не «дорогуша».       — …В чём причина твоего… болезненного оптимизма? Силу той, что ожидает наверху, той, что может погасить вашу надежду лишь одним презрительным взглядом, вам не дано постичь.       Кто бы ни ждал их на вершине Цитадели, силой она, должно быть, обладает немалой. Если она хоть сколько-нибудь похожа на Бледного Короля, о котором, надо признать, Квиррел помнит не так уж много, она должна быть подобна божеству, а то и быть самой богиней.       Ладонь Квиррела тянется к журналу. Он делает это осторожно, но Хорнет мгновенно отбивает его лапу.       Как она вообще это заметила?       — Глупое дитя, — ядовито выплёвывает Хорнет. — Неужели ты до сих пор думаешь, что я не вижу, кому ты служишь? Пройдя столь долгий путь? Величие этой земли, преданность её жуков и проклятие, что пало на них. Все эти знаки говорят лишь об одном.       — Хмф! — отзывается Лейс. Она крутит в пальцах свою булавку. Движения кажутся праздными, но трудно не заметить, как умело остриё раз за разом описывает дугу в сторону Квиррела и Хорнет. Заточенный край сверкает на свету, словно подмигивая им обоим. — Раз уж всё столь очевидно, поведай мне… впрочем, нет. Пусть твой рыцарь сам изречёт, что это.       Хорнет рычит. По-настоящему рычит.       Она погубит его, честное слово.       — Не смей к нему обращаться.       Хорнет делает твёрдый шаг вперёд, и Квиррелу требуется вся его воля, чтобы остаться на месте. Воин внутри него твердит, что он должен встать плечом к плечу с ней, но очевидно, что это не его битва. Что бы ни происходило между Лейс и Хорнет, это понятно лишь им двоим. Он лишь простой наблюдатель, играющий крохотную роль в сказании о могущественных существах.       Тем не менее, даже у наблюдателей есть свой долг в общем замысле. Именно мелочи порой решают всё.       Квиррел выходит вперёд и встаёт рядом с ней. Кончик его гвоздя упирается в пол, замирая в глубоких бороздах металлического настила. Его когти крепко обхватывают рукоять, и Лейс переводит взгляд с Хорнет на него.       — Ну что, жалкий рыцарь? — восклицает Лейс. Она ещё не подняла булавку, но держит её наготове у самого тела. — Сбросишь ли ты поводок своего паучка, чтобы заговорить от собственного имени?       Ожидая, что Хорнет заговорит первой, Квиррел поначалу молчит. Но он никогда не умел молчать, когда другие хранили тишину, и раз его спутница безмолвствует, он решает высказаться сам.       — Твои насмешки нас не задевают, дитя. Говори что пожелаешь, но наш разум принадлежит лишь нам. Чего не скажешь об остальном вашем королевстве — оно сковано волей существа, что возвышается над прочими жуками, созданием высшей касты. Ему, несомненно, вожделенны шёлк и панцирь моей спутницы, но, боюсь, оно вскоре убедится, что желаемое не достанется ему без борьбы.       И снова этот смех — Лейс заливается им вновь. Она запрокидывает голову и восклицает:       — Как дивно! Значит, рыцарю что-то известно о непостижимых существах, и всё же он надеется дать отпор одному из них — богу… Где вы скрываете ту безграничную силу, о которой всё твердите, паучок и рыцарь? Я наблюдала за тем, как вы с мучениями приближаетесь к нам. Ваш путь был болезнен и прерывист. Дабы предстать перед божеством, необходимо обладать особым изяществом, которого вам недостаёт.       Хорнет вскидывает свою иглу, отвечая на выпад булавки Лейс.       — Тогда наблюдай дальше, дитя. Я убедилась, что те, кто провозглашает себя божеством, редко соответствуют этому званию. И опыт подсказывает мне, что даже боги могут пасть.       Но за словами Хорнет не следует ни схватки, ни поединка, ни битвы. Раздаётся лишь крик высшего существа, и мир вокруг содрогается, переворачиваясь навзничь, словно напуганный ребёнок при виде чудовища. Квиррел широко расставляет ноги, пытаясь удержать равновесие, в то время как тела жителей Цитадели восстают из мёртвых, а шёлк окутывает их так же бережно, как нить Хорнет его ладонь.

***

      Обычно возможность поразмыслить идёт Квиррелу на пользу, но сейчас, пожалуй, не тот случай.       Он прислонился к стене, наблюдая, как Колокольный зверь дремлет в углублении Звонкого пути. Всего в нескольких шагах от него, на скамье, сидит Хорнет, склонив голову набок и тихо, сонно посапывая.       Дозор. Квиррелу не привыкать к караулам, и обычно он ценит эти минуты уединения, позволяющие осмыслить события дня, но сейчас его не покидает нервозное предчувствие, будто что-то вот-вот выскочит из-под земли и утащит его обратно, на самое дно Фарлума.       Чем глубже они продвигались по Хоровым палатам, тем сильнее росла его тревога по поводу Цитадели. Разумеется, он не питал иллюзий на её счёт: великое королевство, построенное на страданиях других, чаще всего соткано из лжи. Всемогущее существо, восседающее на вершине, рано или поздно даст ответ, зачем оно опутало Фарлум своими порочными путами и почему так отчаянно нуждается в Хорнет. Но до этого момента, скорее всего, ещё далеко.       Квиррел постукивает ногой. Хорошо хоть, думает он, что Хорнет наконец-то позволила себе отдохнуть. При всей своей неутомимости, она все же нуждается в отдыхе. После их встречи с Лейс стало ясно, что силы её на исходе, и с каждой минутой бодрствования подъём через Хоровые палаты давался ей всё тяжелее. И когда они наконец обнаружили станцию Звонкого пути, облегчение отчётливо проступило в её прекрасных чертах.       Хотя она и пыталась возразить, уверяя, что ей вполне будет хорошо и на земле, Квиррел и слушать ничего не желал. Он бросил те немногие бусины, что у него оставались, в чашу для подношений и усадил её на металлическое сиденье. Сказать, что она отключилась в ту же секунду, как села, — значит не сказать ничего.       Кроме того, на станции они открыли нечто, называемое «Артерио». Единственная поездка по его трубам дала Квиррелу понять, что когда-то это был способ скоростного передвижения, позволявший жителям Цитадели быстро и эффективно добраться до другого конца шпиля. Вот только вывески в конце пути гласили, что система выведена из эксплуатации из-за безвременной кончины нескольких жуков.       Он не уверен, сколько времени простоял так, прислонившись к стене и глядя в пустоту Звонкого пути. В конце концов, Колокольный зверь просыпается и прижимается головой к Квиррелу. Она мурлычет ему в ладонь, а затем снова зарывается в колокольчики, и гулкий перезвон наполняет пространство, пока не сменяется нежным мерцающим звуком.       Однако тишина возвращается не так быстро, как должна была. Станция должна была наполниться лишь тихим сопением Хорнет да притопыванием его ноги, но вместо этого в воздухе повисает затяжной звон колоколов, доносящийся откуда-то извне. Квиррел рассудил, что в таком звуке нет ничего странного, учитывая, сколько колоколов разбросано по всей Цитадели, но всё же…       Этот звон он не может узнать. В нём чувствуется скрытая злоба, некая острота, напоминающая скрежет лезвия по панцирю, оставляющий за собой кровоточащий след. И в то же время в том, как этот звук цепляется за воздух, есть нечто почти детское, словно он умоляет не забывать о нём среди прочих эхом разносящихся воспоминаний.       Бросив быстрый взгляд на Хорнет, он видит, что она всё ещё крепко спит. Квиррел на мгновение задумывается, не разбудить ли её, чтобы сообщить о шуме, но это сведёт на нет всю пользу от её отдыха. Путешествие через Цитадель потребовало слишком многого и от её шелка, и от её сил. Гладкие повязки на его собственном теле — достаточное доказательство того, что на сегодня она исчерпала все свои ресурсы.       Что ж, до сих пор Звонкие пути оказывались безопасными зонами, островками, которых Наваждение будто бы не решалось коснуться. В конце концов, он будет совсем рядом, Хорнет поймёт, если он отлучится на минуту, чтобы проверить подозрительный звук.       И он выходит. Квиррел выскальзывает наружу, украдкой озираясь по сторонам в поисках источника шума. Впрочем, он и сам не знает, что ожидал увидеть, покинув станцию, — быть может, кучку пилигримов, забавляющихся с колокольчиками, или чего-то подобного. Однако снаружи нет ничего необычного. Лишь несколько солдат Цитадели кружат где-то в вышине, слишком высоко, чтобы обращать внимание на одинокого жука внизу.       Должно быть, просто почудилось. Игры разума, который слишком долго работал на пределе. Но едва Квиррел поворачивается, чтобы зайти обратно на станцию, колокольный звон раздаётся вновь. На этот раз гораздо ближе, чем прежде.       Он резко разворачивается, но тут же понимает, что совершил ошибку: он сталкивается лицом к лицу с фарфорово-белой Лейс, чья оболочка переливается, словно жидкий металл.       — Жалкий рыцарь, — воркует она. — Презренный, ничтожный рыцарь, неужто ты бежишь от цепей своего паучка?       Квиррел отскакивает назад, его лапа уже тянется к гвоздю. Поза Лейс не кажется открыто враждебной, но она по-прежнему сжимает в ладони свою булавку. В её глазах вспыхивает веселье.       — Я не понимаю, о каких цепях ты говоришь, — осторожно отвечает он.       Она указывает на шёлк, обмотанный вокруг его ладони, и хихикает:       — Она мнит тебя своим так же бесстыдно, как и Та, что властвует наверху. Похоже, некоторые вещи воистину находятся в крови.       Лейс делает шаг вперёд. Квиррел делает шаг назад.       Одним изящным движением Лейс просовывает остриё булавки между шёлковой повязкой и его ладонью, рассекая её. Крошечные серебристые путы слетают с него и медленно опускаются на землю.       — Вот и всё. Ныне ты свободен и можешь бежать прочь от паучка.       — С чего ты решила, что я того желаю?       Лейс подносит изящную лапку к лицу, хотя она совсем не похожа на конечности Хорнет или его собственные. Она нежная, как лепесток, как первая весенняя роса. На самом деле, всё её тело кажется податливым и мягким: бёдра поют в такт движениям, а округлая, похожая на луковицу голова вторит её танцующим шагам.       Она определённо не похожа ни на одного жука, которого он когда-либо видел.       — Разве не об этом грезит всякое существо? Быть свободным, полностью и безоговорочно? Я вырываю тебя из её когтей, а ты лишь хочешь заползти в них обратно.       И тут она начинает кружить: она обходит его по кругу, помахивая булавкой, то поднимая, то опуская её в такт шагам. Квиррел не двигается с места, не сводя с неё напряжённого взгляда, пока она мелькает то слева, то справа от него. Он крепче сжимает рукоять своего гвоздя.       — Глупый, нелепый рыцарь... Отчего же ты медлишь? Той, что наверху, нужен твой паучок, но не ты. Я дарую тебе милость, а ты её отвергаешь! Быть может, мне следует самой распорядиться твоей судьбой, м-м?       Но ему ни разу не приходила в голову мысль бросить Хорнет в Фарлуме. У него было множество возможностей сделать это, и поначалу она сама подталкивала его к этому. И всё же он никогда об этом не помышлял. Когда-то он оставался с ней из чувства долга, из какого-то глупого, выдуманного желания отплатить добром; теперь же его удерживало нечто более глубокое и искреннее. Дружба, привязанность к другому существу, вышедшая за рамки простого союза.       Квиррел позволяет ей описать вокруг него последний круг, но не более. Он пресекает её путь, выставив перед собой гвоздь. Она вздрагивает, когда оружие замирает у её груди — плоская сторона лезвия коснулась оболочки, не раня, но напоминая о том, что и он не раз участвовал в играх богов и смертных.       — Если ты жаждешь поединка, ты его получишь. Но послушай меня, дитя: угрожай мне сколь угодно, однако если ты навлечёшь гнев своего правителя на мою спутницу, тебе придётся бросить вызов не ей одной.       Квиррелу не свойственно искусство запугивания, но он надеется, что его попытки увенчались успехом. Забудьте о том, что он лишь сторонний наблюдатель, какой-то «никто», не имеющий права голоса в идиотских божественных загадках, которые простому смертному не разгадать. Он отказывается оставлять Хорнет одну в этих испытаниях.       Они — команда.       Лейс прищуривает глаза. Она отводит булавку и отступает от его клинка.       — Стало быть, ты ещё больший глупец, чем я думала. Что ж, будь по-твоему. Погибай, мне до того нет дела. Фарлум сожрёт тебя целиком, а твой паучок не станет о тебе горевать точно так же, как не горевали её матери и бабушки до неё.       Лейс прыгает с пола на подвесную платформу, забирается в одну из многочисленных ниш Цитадели и исчезает в её головокружительных залах.

***

      — И что, вы сразились?       — Физически — нет. Словесно — да.       — Я имела в виду первое.       — Тогда нет. Не сразились.       Они сидят на скамье вдвоём, не слыша ни звона колоколов, ни эха смешливой девчонки. Проснувшись, Хорнет была, мягко говоря, недовольна, узнав, что к Квиррелу приставала Лейс. Она чуть не подскочила на месте, когда увидела, что край чужой булавки снова рассёк его ладонь. Сам он даже не заметил, что ранен.       Хорнет молча перебинтовывает рану, крепко сжимая его запястье. Квиррел боится, что если он попытается отстраниться, она зарычит и притянет его лапу ещё ближе к себе. Пожалуй, стоит попробовать.       — Ты поступил как глупец, не разбудив меня. А если бы она набросилась на тебя? — цедит она сквозь зубы.       — Тогда я бы принял бой. Ты забыла, что я тоже воин?       Хорнет вздыхает. На этот раз она обернула его ладонь ещё более плотным слоем шёлка — настолько, что он перестал что-либо чувствовать сквозь тонкую нить. По идее, этот кокон должен был казаться тяжёлым, давящим. Но Квиррел чувствует лишь комфорт.       И она всё ещё держит его запястье.       И он по-прежнему позволяет ей это.       — Нет, я знаю, кто ты. И против такой противницы, как она, ты подходишь куда лучше, чем я. Она быстра и коварна; непоколебимый защитник вроде тебя может стать более надёжной преградой, чем такая же подвижная цель.       Квиррел хихикает. Он проводит свободной ладонью по её лапе, поглаживая.       — Всегда думаешь только о битвах?       Она мычит.       — А когда нет?       В тусклом свете Звонкого пути тени ложатся на маску Хорнет, подчёркивая её изгибы. В этой тишине он вглядывается в точные очертания её лица, застывшего в спокойствии. Ни для кого не секрет, что в Цитадели назревает буря, но, по крайней мере, встретят они её вместе.       — Она велела мне покинуть Фарлум, Сказала что охотятся лишь на тебя, а не на меня.       — И всё же ты остаёшься.       — Да. Я остаюсь — ради тебя.       Она поднимает на него взгляд. Половина её лица скрыта в густой тени, но та часть, что освещена светомушками, сияет ярко, словно звёздный свет.       — Будь целью ты, я поступила бы так же, — шепчет она. — Глупо с моей стороны не спасать собственный панцирь… и ещё глупее с твоей — не спасать свой. Но, думаю, мы ясно дали понять Фарлуму, что ни один из нас не собирается отступать.       Когда Квиррел опускает взгляд на их ладони, он видит, что их пальцы переплелись.