Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Лейс не питает иллюзий на свой счёт. Нет нужды терзаться из-за них дольше, чем это уже делает её собственное сердце. Нет, она отказывается жалеть себя.       Изгнать эти чувства, думает она. Изгнать их и вернуть то, что должно было принадлежать тебе по праву.       Но разве может ли что-то принадлежать пустой оболочке, оставленной содрогаться в одиночестве в этом проклятом мире?       Глаза мух-стражей приковываются к Лейс, когда та взбирается на шаткий табурет. Она колеблется лишь мгновение, прежде чем уверенность вновь приливает к ней при виде уродливых, бесформенных тварей перед собой. Маленький паучок ещё пожалеет, что когда-либо перешла Лейс дорогу.       — Вы жаждете прощения? Вы жаждете почитания? Тогда внемлите мне, дочери Шёлка: приведите к Ней дитя Ткача и Черва, сразите любого, кто встанет на вашем священном пути. Такова Её воля — то, чего Она требует от вас. Так говорю я, дочь Шёлка.       Ложь оказывается столь сладкой, что мухи-стражи обступили её ноги, почти прижимая свои жирные, раздутые головы к её тонким конечностям. Табурет под ней дрожит от их приближения, и Лейс с трудом сдерживает гримасу.       Отвратительно.       — Используйте любые средства, какие пожелаете. Калечьте её. Режьте её. Заманите в ловушку. Но не убивайте.       Когда Лейс покидает гнетущий холод Плиты, она с долей удовлетворения думает о том, в каком отчаянии будет Мать, увидев свою драгоценную дочь-Ткачиху мёртвой от лап собственного ложного творения. Пусть та спит, пусть её молчание ранит больнее любой острой правды, Мать воочию узрит, как последние крохи её силы исчезают вместе с гибелью паучка.       Она увидит.       Она наконец-то всё увидит.

***

      — Ты сердишься.       — Нет.       — Сердишься! Полно тебе, Хорнет, ничего же не случилось.       Он говорит об этом так, будто всё и впрямь проще простого. Ничего не случилось — и всё же случилось. Хорнет винит себя за то, что ослабила бдительность, решив, будто сон может стать мирной передышкой в череде событий, которые не сулят ничего, кроме неприятностей.       Преданность Квиррела ей и, как следствие, её цели достойна бескрайнего восхищения, но это не значит, что она обязана одобрять каждый его шаг. То, что он сделал, было попросту… глупо. А за свою долгую жизнь она навидалась глупости; та часто воплощалась в поступках жуков, мнивших себя мудрее колеса судьбы. И хотя обычно подобные безрассудства заставляли сердце Хорнет отвергать смельчаков, а ненависть пускала корни там, где раньше росла привязанность, сейчас она ловит себя на мысли, что не злится на Квиррела. То есть она злится, но не на него.       Странное чувство. Определённо не то, к которому она привыкла.       И всё же она не может забыть Лейс, занёсшую над ним свою лапу. Пусть та и кажется хрупкой, Хорнет знает, что не стоит доверять невинной внешности. В глазах Лейс читалась жажда убийства, вспыхнувшая мгновенно, словно лопнувший пузырь. Одна лишь мысль о том, что булавка Лейс могла скользнуть по панцирю Квиррела, разжигает в ней ярость, более неистовую, чем пламя, и более губительную, чем король.       Но это лишь порождает вопрос: почему она так злится из-за этого — из-за всего этого? Квиррел — стойкий воин, прекрасно обученный и многому научившийся. Меньше всего на свете он нуждается в защите, и Лейс для него вполне соразмерный противник. Квиррел бы, за неимением лучшего слова, просто размазал её по земле. И всё же Хорнет хочется заслонить его собой, спрятать в безопасное место.       Она пытается списать это на дружбу, но в глубине души понимает, что всё зашло гораздо дальше. Это чувство вросло в её панцирь, как грызущий паразит, высасывающий все соки из её сердца и души. Она бы сравнила это с болезнью, если бы привязанность к Квиррелу не была слишком огромной, чтобы называть её так.       Но в этом и кроется корень проблемы, не так ли? В том, что она привязалась к нему настолько, что даже в собственных мыслях не смеет его принизить. Она не может продолжать в том же духе: ещё немного таких собственнических порывов, и под влиянием эмоций она может завести их обоих в безвылазную ситуацию. Нужно положить этому конец, раз и навсегда.       Разумеется, есть несколько способов. Можно начать полностью его игнорировать, а можно вести себя холодно. Отчуждённость часто помогает задушить поверхностные проявления симпатии, но Хорнет знает метод куда более действенный:       Физический контакт. Поддаться простейшему искушению.       Стоит лишь выпустить это желание наружу, так сказать, извергнуть его из организма, и у неё больше не будет нужды дрожать над Квиррелом. И хотя она не уверена, захочет ли Квиррел разделить с ней подобную близость, Хорнет никогда не стеснялась предлагать, если у неё возникало желание разделить с кем-то ложе. А если он откажется — что ж, это станет лучшим доказательством того, что её чувства глупы и их следует отбросить окончательно.       План безупречный, если она сама так скажет (или подумает). Но пока что Хорнет всё ещё съедает остаточный гнев, который вспыхивает с новой силой из-за маленького жука, размахивающего перед ней своим посохом.       — Эй! Вы! — кричит он. — Это ж ведь вы были, да? Растрезвонились тут в этот свой гигантский колокол! Прям в тот момент, когда я пытался уснуть!       Хорнет и Квиррел переглядываются. Да, они только что звонили в большой колокол, но разве это не в порядке вещей для земли, что этими самыми колоколами забита под завязку?       Хорнет морщится и наклоняется. Она склоняется к маленькому жучку и указывает когтём на груду тряпья, из которой тот только что выбрался.       — Любопытное место для отдыха вы выбрали, сударь. Может, вам что-то известно об этом святилище и его подобиях там, внизу?       Судя по всему, она выбрала крайне неудачные слова, потому что жучок вскакивает на ноги и с силой ударяет посохом оземь. Из чего бы тот ни был сделан, материал оказался куда твёрже любого дерева. Звук удара гулким эхом разнёсся в воздухе.       Коротышка разражается тирадой о том, что их выходка с колоколом призовёт сюда «убогих и заблудших», которые теперь хлынут вверх по Цитадели в поисках этого места, названного им Уголком песни. Хорнет пропускает большую часть его слов, чувствуя, как её взгляд невольно скользит к Квиррелу. Тот стоит выпрямившись, уперев гвоздь в землю перед собой, и расправляет плечи, внимательно слушая Хранителя Уголка песни. Само воплощение терпения перед лицом на редкость назойливого существа.       Хорнет пытается сосредоточиться на чисто физических аспектах Квиррела. Её взор прослеживает тонкие линии мышц, что тянутся от его лап к спине, огибая торс. Словно путеводная нить, они ведут её к самым важным чертам его тела — мягким, мускулистым, поджарым — и поднимаются выше, к шее и лицу. Черты его лица утончённы, но при этом мягки; в них сквозит доброта, с которой, как ей кажется, он родился.       Она представляет его добрые прикосновения и раскатистый смех; то, как он взмахивает лапой, когда она отпускает не самую удачную шутку, и говорит: «Ты куда забавнее, чем можно подумать!». И она слышит в этом бархатном голосе непритворную тревогу, когда её сбивают с ног в бою, и видит, как его стремительный гвоздь ставит точку в жизни любого врага, посмевшего ей угрожать. Колени слабнут от одной мысли о том, как он стоит над ней, с сияющим гвоздём в тусклом свете Цитадели, и протягивает лапу, чтобы помочь ей подняться и вместе встретить опасность. Сердце бьётся чуть быстрее, лицо слегка теплеет, будто она какая-то юница, грезящая о принцессах, рыцарях и возвышенной романтике, которую так любят впечатлительные дамы.       И… что она творит? Разве она не должна была сосредоточиться на чём-то первобытном, а не на том, от чего она чувствует себя… как желе? Очевидно, её самообладание подорвано окончательно.       Она моргает. Смотрит на Квиррела.       Он смотрит в ответ как раз в тот момент, когда Хранитель разражается очередной волной жалоб. На лице Квиррела расцветает улыбка, блаженная, яркая и полная какой-то их общей тайны, предназначенная только для неё, чтобы она поймала её краем глаза.       Дело плохо.

***

      То, что произошло дальше, было ещё хуже.       После того как Хранитель выставил их из Уголка песни — но не раньше, чем выжал из Квиррела обещание непременно вернуться, — Хорнет решила, что просто перестанет подолгу смотреть на своего спутника. Если она будет держать взгляд прикованным к горизонту, у разума будет меньше пищи для размышлений. С глаз долой, из сердца вон.       Главная проблема теперь заключалась в том, что они не знали, куда идти дальше. Хорнет предложила продолжить путь вперёд, в то время как Квиррел хотел пройти через станцию Артерио в Уголке песни. Хорнет не совсем понимала почему, но заметила в его глазах тот самый блеск любопытства, от которого у неё сжалось сердце.       Поэтому она ответила «нет» и заставила их идти по открытому коридору.       Это был неверный выбор, потому что после того, как они расправились с неуклюжими жуками-автоматонами, заполнившими залы, они вышли в центральную комнату, где находились ещё двое таких же. Хорнет уже собиралась протащить Квиррела через дверь впереди, когда та внезапно захлопнулась, заперев их обоих внутри.       — Ты слышишь… тиканье? — спросил Квиррел за мгновение до того, как начался бой.       Последнее, чем должен заниматься воин в разгаре сражения, — это слишком много думать. Излишние раздумья ведут к небрежности в движениях, а чрезмерный анализ порождает слишком долгие паузы между ударами. Хорнет учили держать разум пустым во время боя. Всё, что имело значение, это её игла и враг.       Их противниками стала пара жуков-автоматонов. Хорнет не упустила из виду безупречность их конструкции, когда они одновременно отделились от стены. Но их железные панцири мало её заботили; она вскинула оружие, услышав, как Квиррел сделал то же самое.       Для Хорнет битва всегда была танцем. Возможно, сказывалось её воспитание, но то, как обучали воинов Улья, пробуждало чувство мелодии. Каждый шаг был выверенным, каждый взмах клинка поддерживал гул песни. В своём сердце Хорнет чувствовала ритм битвы так же остро, как любой метроном.       Во многих смыслах битва была для неё живокровью. Она оставалась одной из немногих констант, на которые Хорнет могла опереться, когда её мир перевернулся с ног на голову: мать погрузилась в вечный сон, а отец исчез. Пока ось мира содрогалась, она продолжала безупречно исполнять шаги этого танца.       У неё никогда прежде не было партнёра по танцам. Её призванием всегда было сольное выступление, особенно когда Халлоунест призвал её нести дозор. Впрочем — и в этом она не призналась бы никому, кроме себя, — никто не просил её защищать Халлоунест. Долг просто поселился в её мыслях, и на этом всё.       Механические жуки взмывают в воздух. Они замирают, паря, и их взгляды встречаются над головами Хорнет и Квиррела, стоявших в самом центре зала. Это был их выход, момент, когда пора ступить на паркет бального зала.       Квиррел бросается вперёд и с силой вонзает гвоздь в ногу левого автоматона. Хорнет повторяет движение со своей стороны. Атака оглушает обоих противников, но все они знают, что представление должно продолжаться.       В вихре лезвий автоматоны столкнулись в центре зала. Хорнет стоит внизу, задрав голову и внимательно следя за их ритмичными движениями. Опыт подсказывает, что сейчас они должны рухнуть вниз, впечатывая её и Квиррела в металлический пол, но… нет. В их действиях нет ничего столь грубого.       Напротив, они просто застыли в воздухе. Один жук висит чуть ниже другого, их стальные когти обрамляют вырезанные из металла лица. Казалось, будто это возлюбленные, навеки застывшие в стали и времени.       В вспышке света они расходятся, устремляясь вниз с механической мощью, но Хорнет слишком занята созерцанием возлюбленных. Она вздрогнула, ожидая жгучей боли от лезвий, рассекающих её панцирь…       — Хорнет, ты в порядке?       Квиррел повалил её на землю, туда, куда не пришёлся удар автоматонов. Она должна была предугадать эту атаку ещё за версту. Шок на мгновение захлёстывает её, но тут же сменяется потоком ярости. Позволить так легко застать себя врасплох — какой позор!       Она перехватывает иглу и бросает её в ближайшего к ней влюблённого.       Остриё проткнуло металлический панцирь, и тот треснул, словно кость. Трещина поползла от плеча вниз по всему телу. Хорнет не знала пощады, обрушивая удар за ударом, выпад за выпадом, сокрушая врага в бурлящем потоке адреналина и скрытой, клокочущей злобы. Как она могла пропустить столь очевидный знак?       — Хорнет!.. Хорнет, он повержен.       Она медленно выдыхает, наблюдая за тем, как автоматон в последний раз дёргается, прежде чем его глаза окончательно гаснут. По какой-то причине ей не стало легче от того, что она повергла его в прах. Она чувствует лишь… пустоту.       Второй заводной танцор пал так же легко, даже не сопротивляясь. Он парил над ними, потянувшись к своей паре и обнаруживая перед собой лишь пустоту, где раньше была тень его любви. Когда всё закончилось, на месте, где когда-то было сердце Хорнет, разверзлась бездонная дыра. Что-то в этой битве разорвало её душу в клочья, оставив незаживающую рану, бьющуюся в неровном, аритмичном темпе.       Она не сводит глаз с уничтоженных танцоров, казалось бы, пустых оболочек, и всё же…       — Есть ли у машин душа? — спрашивает Квиррел. — Раньше я бы ответил «нет», но теперь я уже не так уверен. В них было нечто большее, чем просто механическая программа.       — Да, — оцепенело отзывается Хорнет. — Пожалуй, это так.       Земля вокруг них содрогается, и из её недр поднимаются великие стражи — защитники вершин Цитадели. Они изъясняются песнями и рифмами, но Хорнет не в силах воспринимать ничего, кроме застывших перед глазами безжизненных тел (но разве они не безжизненны по определению? Значит ли вообще что-то это слово в данном случае? Механизмы, собранные чьими-то лапами, не имеют души). Разум заполняет белый шум. Она верит, что Квиррел внимательно выслушает всё, что поведают им стражи.       Были ли они влюблены? Были ли они настоящими? Это вопросы без ответов, и Хорнет даже не уверена, хочет ли она их знать, даже будь такая возможность. То, как они ласкали друг друга, было столь живым, исполненным страсти; и именно она столкнула их с этого пьедестала любви. Преследующее её чувство вины должно быть бессмысленным, но оно всё равно смыкает призрачные когти на её шее, сдавливая горло. Тяжело и крепко.       Квиррел присаживается. Он раскладывает свой журнал на колене и начинает зарисовывать очертания неподвижных фигур на земле. Хорнет наблюдает, как перо запечатлевает их быстрыми, небрежными штрихами.       — Любопытные устройства, — произносит он. — Их предназначение кажется очевидным, но мне трудно поверить, что в программу столь сложных автоматонов заложены команды, заставляющие их прекращать бой, пусть даже на мгновение. Тебе так не кажется, Хорнет?       Если простая расправа над парой заводных влюблённых причиняет такую боль, то что станет с ней самой, если она примет чью-то привязанность лишь для того, чтобы её отняли? Никогда прежде Хорнет не приходилось задумываться о подобном. Вся её жизнь до этого момента была пропитана одиночеством в умирающем, а затем и вовсе мёртвом королевстве. Всё, что имело значение, помимо выживания, — это поддержание тихого угасания воспоминаний, которым уже не суждено вернуться.       Она знала утрату за утратой. Не так давно она молилась у усыпальницы матери, сквозь горькие слёзы умоляя её проснуться. А задолго до того она видела, как отец поддался отчаянию, которое сам же обрушил на своих подданных, и пал под его жестоким натиском. Было и множество других уз, дружеских связей, что содрогнулись и оборвались в тот миг, когда Халлоунест испустил свой последний, слабый вздох.       Потеря матери опустошила её сердце. Потеря отца оставила её бесцельно блуждающей и пустой. А гибель королевства… Она запрещает себе даже думать об этих болезненных воспоминаниях.       Если она потеряет партнёра, станет ли она такой же, как отец? Утонувшей в печали, гниющей под палящим, призрачным солнцем, пока плоть не отвалится от панциря и не впитается в землю?       То, что она чувствует к Квиррелу, не может быть ничем иным, кроме простодушной симпатии.       Просто не может.       — Возможно, — отвечает она, хотя голос её звучит безжизненно. — Как ты думаешь, могли ли эти автоматоны каким-то образом… ожить?       — Нет. Или да? Честно говоря, я не уверен. Механизмы определённо не моя стихия, но, думаю, можно предположить, что этим двоим дали некую свободу в выборе боевой тактики.       — Я не совсем понимаю.       Квиррел закрывает журнал, привычным движением перехватывая его за корешок. Он стоит в лучах сияющего света, всё ещё глядя на автоматонов с присущим ему интересом. Хорнет приходится отвернуться прежде, чем…       Прежде чем случится что-то.       — Подумай об этом вот как: зачем эти танцоры вообще здесь находились? Скорее всего, чтобы охранять путь к вершине Цитадели. Если бы я проектировал машину для защиты самого важного места в королевстве, я бы наделил её способностью самой выбирать наилучший план действий в бою. Пока это приносит результат, остальное не имеет значения.       Он указывает на автоматонов, на их замысловатые конструкции и острые, как лезвие, когти.       — Очевидно, эти машины создавались для эффективного уничтожения, и долгое время они справлялись со своей задачей. Могу предположить, что настолько хорошо, что уверовали в собственную неуязвимость, решив, что могут позволить себе объятия прямо посреди битвы и всё равно выйти из неё победителями, не получив ни царапины.       — Но это не объясняет, почему они это сделали.       — Может, машины любили друг друга. Разве всё обязательно должно быть сложнее?       Хорнет потрясла головой, сбитая с толку.       — Это же машины, — посмеивается она. — Они не могут чувствовать любовь, разве нет?       — Бывали вещи и постраннее, — Квиррел пожимает плечами. — В любом случае, если что и способно вдохнуть жизнь в механизм, так это любовь.       Любовь. Слово, полное жизни. Слово, вмещающее в себя всю пылкость и всё страдание чувства, что связывает поколения воедино крепко, будто тугой стежок. Родственную любовь она знала; платоническую — в меньшей степени, но достаточно, чтобы помнить о тепле, которым она наполняет душу.       Но романтическую? Хорнет вспоминает свой прошлый опыт и понимает, что ни один из её союзов не оставил после себя даже искры обожания. Всё было первобытным и приземлённым, движимым лишь страстью, которую можно утолить физически; в тех мгновениях не было любви. И, честно говоря, в ней не было нужды. Хорнет прекрасно прожила всю жизнь, не имея никого, кого нужно было бы оберегать и ценить. К чему это было, когда у неё был Халлоунест, которому она посвятила себя без остатка?       Однако теперь Халлоунест остался в сотнях лиг отсюда, и его исцеление уже началось. Пусть медленно, но уже можно было заметить, как отступает Чума и как к жукам возвращается рассудок. Хорнет, по большому счету, больше не нужна для его защиты.       Квиррел увлечённо разглагольствует о Трёхчастной Песни или о чём-то ещё, что там распевали им те огромные машины. Он возбуждённо размахивает лапой, в другой сжимая карту, и обсуждает бесчисленные варианты того, как им подступиться к следующей части их странствия.       Их странствия. Не Хорнет. Их.       Прикосновение лапы заставляет Хорнет придвинуться ближе к карте. Квиррел направляет её шаг за шагом, чтобы она видела, на что именно он указывает.       — Прости, — говорит он, когда она оказывается вплотную к нему… и к карте. — Я просто хотел, чтобы ты увидела, куда, по моему мнению, нам стоит направиться дальше.       Его лапа тёплая, хотя и лежит поверх её плаща. Когда он убирает её, на спине остаётся обжигающий след. Она подавляет желание перехватить его ладонь и вернуть её на прежнее место.       — Всё в порядке. Излагай свой план.       Квиррел снова заговаривает, и Хорнет изо всех сил старается слушать. Они идут и беседуют одновременно, но всё, на чём она может сосредоточиться, — это мимолётное ощущение его прикосновения. Интимное, нежное, совсем не похожее на прикосновения тех, что были у неё когда-то. Там всё было поспешным и жадным, а здесь же преисполнено мягкости. Это напоминает Хорнет о свежести Зелёной тропы, об её свете и приятном воздухе, что освежает душу. Очищает.       — И посмотри вот сюда…       Щёлк!       Квиррел на что-то наступил. Оба опускают взгляд и видят под его ногой нечто похожее на нажимную плиту. Он успевает соскочить с неё, но внезапно возникшая клетка заглатывает их в свою пасть.       Они смотрят друг на друга широко открытыми глазами.       — Клетка?       — Похоже на то.       Какая жалкая попытка их пленить. Выбраться из такой ловушки будет парой пустяков, думает Хорнет, уже собираясь перерубить прутья своей иглой. По крайней мере, именно так она бы и поступила, если бы это было возможно, но, к своему ужасу, она обнаруживает, что клетка сделана из какого-то невообразимо прочного материала.       Вполне естественно запаниковать, оказавшись в западне, хотя Хорнет всегда считала себя образцом хладнокровия в критических ситуациях. Но то, что Квиррел в этом тесном пространстве оказался прижат к ней почти вплотную, изрядно мешало сохранять спокойствие. Они стоят плечом к плечу, и она пытается сжаться, сделаться как можно меньше, лишь бы невольно не касаться того, кто стал причиной её глубочайшего смятения. От такого соседства любой мог бы сойти с ума, и не только от вожделения.       Однако разум быстро возвращается к насущной проблеме, когда видит, как к ним приближается большая неуклюжая муха. В сияющих золотых залах Хоровых палат Цитадели она выглядит совершенно чужеродно. Тёмно-синее страшилище на тонких лапах заставляет землю содрогаться при каждом натужном шаге.       А затем — темнота.

***

      Это обязано прекратиться.       Все эти ямы и клетки. Почему Фарлум так одержим одинаковыми способами подвергать жизни жуков опасности?       Впрочем, сейчас это не имеет особого значения. После пробуждения суровая реальность пробрала её до самого существа. Она в ловушке, и вопрос о том, удастся ли ей сбежать, мог задать только скудоумный. Осмотревшись, она принялась искать слабые места клетки. Ещё до похищения она убедилась, что прутья практически неразрушимы, а теперь, обнаружив, что лишилась и иглы, и плаща, Хорнет понимает, что выбраться обычными методами в ближайшее время точно не получится.       Но кое-что беспокоит её куда сильнее пропажи оружия и одежды. Среди множества других подвешенных клеток нигде не было видно Квиррела. Их схватили вместе, так почему его здесь нет?       У неё внутри всё обрывается, словно она снова провалилась в очередную глубокую яму. Она лихорадочно завертела головой, почти уверенная, что просто не заметила какую-то особо спрятанную клетку, в которой томится её друг.       Нет. Его здесь нет.       Хорнет выругалась. Беглый взгляд показывает, что её клетка держится на довольно хлипком крючке, изъеденном временем и холодом этого неизвестного места. Несколько резких встряхиваний клетки, и она падает на землю, расколов клетку надвое. Похоже, слабым местом было дно: одного точного удара в нужное место хватило, чтобы всё сооружение рассыпалось.       Первым делом нужно понять — где она? Здесь царит стужа, переходящая в настоящий мороз, а всё пространство забито бесконечными рядами клеток. Если рассуждать здраво, она угодила в какую-то тюрьму. У той мухи, что утащила её и Квиррела, наверняка была на то причина. Быть может, они служат монарху Цитадели?       Что ж, так просто они их не получат. Осталось лишь найти Квиррела, вернуть свои вещи и отомстить. Необязательно именно в таком порядке, но поиски Квиррела — пункт, не подлежащий обсуждению.       Хорнет пробирается сквозь извилистые коридоры. Она обнаруживает, что её когти и кулаки вполне сносное оружие, хотя после третьего или четвёртого поверженного врага их начинает саднить. Она уже давно не сражалась с противником когтями, и её навыки изрядно заржавели. Тем не менее, со своей задачей они справляются, пусть даже костяшки пальцев отзываются тупой болью.       Продвигаясь всё глубже в недра тюрьмы, она узнаёт всё по ходу дела. Здешние жуки похожи на своего рода надзирателей и вооружены тупыми дубинками, предназначенными, как она полагает, для усмирения толпы. Где томятся сами заключённые, она не знает. Кажется, что место это совершенно пустое, если не считать стражи.       Хорнет вздрагивает, взбираясь на очередную стену. Это место — настоящий лабиринт из запертых дверей и неприступных стен. Ей кажется, что она ходит кругами, сражается с одними и теми же стражниками, смотрит на одни и те же потолки, и всё это лишь подпитывает её тревогу за Квиррела.       Он взрослый жук и к тому же рыцарь. Нет ни одной логической причины так изводить себя из-за него, кроме того факта, что он её друг и союзник, и всё же тревога в её душе лишь разрастается, когда она упирается в очередной тупик. С ним ведь могло случиться что угодно, верно? Он мог заблудиться или… что-то похуже.       Она запрещает себе думать о таком. Но даже малейший шёпот мысли о смерти отзывается в груди Хорнет острой болью, словно кто-то пронзил её булавкой насквозь. Она боится, что если опустит взгляд, то обнаружит в своём панцире оружие, расколовшее её сердце пополам.       Хватит. Хватит, хватит, хватит. Отставить эти мрачные думы. Когда она стала такой пессимисткой? Разве мать не наставляла её в ночь перед своим уходом смотреть дальше того, что видят глаза? Верить, что всегда возможен иной исход?       Боги, но как же трудно мыслить в таком ключе, когда разум затуманен, а перед глазами стоит лишь бездыханное тело Квиррела в клетке. Дыхание учащается, сердце бьётся с перебоями. Хорнет прижимается спиной к стене и сверлит взглядом неровный потолок. Она не молилась со дня погружения матери в сон, но сейчас её захлестнуло непреодолимое желание воззвать к отцу, чтобы тот сделал хоть что-нибудь. Хоть что-то.       Она сцепляет когти. Настоящая глупость. И всё же она закрывает глаза, успокаивает дыхание и шёпотом высказывает свои надежды на…       — Полегче, друзья! Уверен, мы сможем уладить это миром!       Этот голос.       — Что ж… Полагаю, придётся действовать как обычно.       Хорнет выпрямляется. Тело вновь сковывает холод, но это уже не имеет значения: она прижимается лицом к стене и слышит доносящийся по ту сторону тот же голос и лязг клинков.       Оттолкнувшись от стены, она бросается к дверному проёму впереди. Чуть не сорвавшись в дыру в полу, она понимает, что это потолочный люк, через который можно спрыгнуть в помещение этажом ниже.       А там, внизу, находится Квиррел. Мелькает его гвоздь, рассекающий мух, парящих в вышине. В комнате их четверо, и Хорнет мгновенно замечает, что на одной из них её плащ! Эта мерзкая, вонючая тварь мало того что надела её любимый плащ, так ещё и прихватила её прекрасную иглу!       Хорнет уже готова спрыгнуть вниз, чтобы прийти на помощь, но замирает, заворожённая тем, как Квиррел ведёт бой. Он не изящный танцор, и всё же он справляется с каждым противником с поразительным мастерством. Его гвоздь пронзает одну муху, а в следующее мгновение он уже бьёт рукоятью другую, зашедшую со спины. Он использует каждую часть своего оружия, от острия до плоскости лезвия.       О, боги.       С последней мухой Квиррел расправляется с пугающе хриплым рыком. Он хватает врага за голову и сворачивает шею, так что по комнате разносится хруст. Муха безвольно валится на землю, и Квиррел забирает у неё плащ и иглу.       Бегло осмотрев вещи, он произносит:       — Ах, целы. Одному богу известно, что бы случилось, окажись они повреждены.       — Скорее всего, кровавая расправа.       Квиррел вздрагивает и оглядывается. Хорнет высовывается из люка и спрыгивает прямо перед ним.       — Хорнет, боги! — восклицает он, прижав лапу к груди. — Ты напугала меня до смерти!       Она улыбается. Он выглядит совершенно невредимым, если не считать царапин на панцире. Их можно будет вывести обычной тряпицей, стоит лишь приложить немного усилий.       — Надеюсь, жизнь в тебе ещё теплится. Я рада видеть тебя в безопасности.       — И я тоже, — отзывается он. Квиррел собирается добавить что-то ещё, но внезапно осекается. Его пальцы сжимаются на её плаще, сминая складки ткани в кулаке.       Он поспешно отворачивается, прикрывая лицо ладонью.       — Ты…       — Я?..       Он делает неопределённый жест в её сторону, не отнимая лапы от глаз.       — Обнажена.       Впервые за свою долгую-долгую жизнь Хорнет чувствует смущение от собственной наготы. Она уже не раз раздевалась перед Квиррелом, но лишь сейчас до неё доходит истинный смысл этой неловкости. В сауне Глубоких доков её уже посещало нечто подобное, но тогда она похоронила эту мысль под грудой оправданий. Она пытается сделать это и сейчас, обхватив себя лапами за туловище в попытке прикрыться.       Однако что-то голодное подползает к её горлу. Первобытное желание того, чтобы он посмотрел на неё, увидел её такой, какая она есть, оказывается сильнее стыда. Она ведь всё ещё может отречься от этих чувств, если заменит их чистой, необузданной физиологией, верно?       Она опускает лапы вдоль тела, чуть качнув бёдрами.       Посмотри на меня. На меня, Квиррел.       Но он не убирает ладонь. Он даже не шевелится. Напряжённая атмосфера в конце концов гаснет, когда он, запинаясь и заикаясь, протягивает ей ярко-красный плащ.       Когда Хорнет с неохотой вновь облачается в свои одежды, закрепив иглу на боку, Квиррел наконец опускает лапу.       — Ох, вот и славно, — говорит он. — Этот плащ тебе очень идёт.       Почему-то этот комплимент заставляет её вспыхнуть жарче, чем сама мысль о том, что он мог смотреть на неё без одежды.

***

      Тела мух-стражей валялись обезглавленными и изрубленными, безжизненные, если не считать редких судорог, говоривших Лейс о том, что расправа произошла совсем недавно. Она ткнула бледной ножкой в брюхо одной из них, наблюдая, как плоть вяло спружинила в ответ.       Бесполезные, подумала она. Абсолютно.       Если ей и выпадет ещё один шанс похитить паучка, то ждать его придётся долго. А до тех пор, пожалуй, разумнее будет затаиться под вышиной, выжимая из этой высоты всё, что только можно.       За тем рыцарем она присмотрит особенно внимательно.

***

      Хорнет не знала, как расценивать эту ситуацию.       Прислонившись к стене душевой комнаты Цитадели и слушая шум бегущей воды, она размышляет о том, как распознать чужие знаки внимания. Когда она была моложе и, пожалуй, чуть более вольна духом, за ней частенько приударяли те, кому хватало смелости попытать счастья с дочерью Бледного Короля. В те времена понять, кто хочет затащить её в постель, было проще простого: томные взгляды, вкрадчивые голоса и двусмысленные намёки не оставляли места для сомнений.       К сожалению, весь этот прошлый опыт здесь был бесполезен. Ожидая, пока Квиррел закончит принимать душ, она вспоминает его сбивающие с толку реакции. Хочет ли он её — так же, как она его? Трудно сказать. По крайней мере, Хорнет думает, что это трудно. Он непостижимо добр к ней и помогает ей в этом чудовищном приключении через весь Фарлум. В то же время он готов броситься в самое пекло ради её безопасности, хотя она едва ли в этом нуждается. А между всем этим есть их разговоры, смех и мгновения общей немой скорби. Признаки ли это дружбы? Или чего-то большего?       Или она просто копает слишком глубоко? Вполне возможно, что Квиррел — просто хороший жук, движимый лишь своей чистой совестью и непоколебимой моралью.       Должно быть, он очень великодушен, раз сделал для Хорнет всё то, что сделал. В том числе и то, что произошло в тюрьме. Об этом он во всех красках поведал ей по пути прочь из того ледяного края. Как выяснилось, его вытащили из клетки, пока он был ещё без сознания; он очнулся лишь тогда, когда кто-то попытался отобрать у него оружие и платок. С мухами он расправился без труда, но вот найти дорогу обратно к ней оказалось непросто. В поисках Хорнет он решил, что было бы славно удивить её, вернув снаряжение, которое, как он заметил, некоторые мухи утаскивали к себе.       Квиррел высовывает голову из душевой. Его антенны слегка закрутились от влажности, и Хорнет теряет дар речи при виде его — мокрого, со стекающими каплями воды, мягкого и разомлевшего от тепла.       — Прости, Хорнет, что заставил ждать. Не хочешь вновь по очереди сходить в купальню, или?..       Хорнет понимает, что затянула с ответом на его вопрос, лишь когда Квиррел помахал лапой перед её лицом, а в его глазах заплясали озорные искорки.

***

      Он по-прежнему не смотрит на неё.       Что ж, возможно, дело не в этом, думает Хорнет. Похоже, ему просто есть на что посмотреть; например на архитектуру купальни Цитадели. Горячий источник изобиловал золотыми акцентами и белым мрамором, каменными колоннами и резным декором. Трудно сказать, предназначалось ли это место для всех жителей Цитадели, но пользовались им явно часто, судя по тому, в какой чистоте оно содержалось.       — Какая удача, что мы нашли это место, — говорит Квиррел, погружаясь в воду, но стараясь держаться на мелководье. Тем не менее, на его лице застыло выражение чистого блаженства, глаза закрылись. Если бы Хорнет не знала его так хорошо, она бы решила, что он спит.       — Да, — отвечает она. — Большая удача.       Воцаряется молчание. Обычно Хорнет была бы рада возможности предаться созерцательному покою, обдумать прошедший день и решить, что ещё предстоит сделать до сна. Но сейчас все её мысли заняты Квиррелом, Квиррелом, Квиррелом. Он сидит так близко, но всё же недостаточно близко.       Ей придётся сделать первый шаг, если она вообще хочет, чтобы этот шаг был сделан.       — Квиррел, я должна спросить, — говорит она, — почему тебя так восхищают купальни? Помню, ты реагировал точно так же, когда мы наткнулись на сауну в Глубоких локах.       Вода плещется вокруг Квиррела, когда он поворачивается к Хорнет. Смеясь, он уважительно удерживает взгляд на уровне её лица и отвечает:       — Иногда ответ прост: мне нравится хорошая ванна и ощущение чистоты. Хотя у меня есть история, связанная с купальнями, но она малость затянута.       — Время у нас есть.       — Что ж, всё началось с того, что…       Хорнет успела заметить, что Квиррел — прекрасный рассказчик. Его голос, мягкий и успокаивающий, становился ещё более совершенным благодаря тому, как в его рассказах переплетается природное любопытство. Он описывает, как он и одна воительница, та самая, которую он упоминал в другой истории не так давно, оказались втянуты в смертельную схватку среди руин какого-то древнего здания.       По крайней мере, Хорнет казалось, что история именно об этом. Она слушает лишь наполовину, пока вокруг них поднимаются густые и плотные облака горячего пара. Куда больше её занимает то, как двигались лапы Квиррела прямо над гладью воды, скрывающей всё, что ниже его пояса.       Пока он продолжает свой рассказ, Хорнет пользуется моментом и незаметно подбирается к нему ближе. Теперь их плечи почти соприкасаются.       — Справедливости ради, это была моя вина. Я уснул во время ночного дозора, из-за чего на нас напала орава жуков с ножницами вместо лап. Но что ещё хуже, оказалось, что здание, в котором мы отдыхали, напичкано странными ловушками. Моя воительница наступила на нажимную плиту, и внезапно стены задрожали и начали сдвигаться на нас.       Хорнет видит, как вода расходится кругами от её движений, выдавая то, как она сантиметр за сантиметром подбирается к нему.       — К тому моменту остальные жуки сбежали, и мы с моей воительницей остались одни в ловушке, прижатые спинами к движущейся стене. Тогда-то моя нога наткнулась на прогнившую часть пола, которая провалилась под нашим общим весом.       Их плечи соприкасаются. Единственная преграда между ними — горячая вода, мерно плещущаяся вокруг.       — Мы упали и оказались на глубине, в бассейне. А когда вынырнули, выяснилось, что мы попали в купальню, очень похожую на эту. И тогда… ох. Я не уверен, стоит ли продолжать, учитывая то, что последовало за этим.       — И что же произошло? — спрашивает она.       Квиррел одаривает её лукавой улыбкой.       — Мы были слишком рады тому, что выжили, — вот и всё, что я скажу. Мы отпраздновали это так, что любая невеста сгорела бы от стыда.       Вот оно, думает Хорнет. Это её зацепка, её шанс сделать ход. Идеальный момент, чтобы плавно перейти к соблазнительному предложению, вплетая предвкушение в каждое слово, которое она прошепчет ему на ухо.       Но стоит ей попытаться заговорить, как слова застревают в горле. Атмосфера остаётся наэлектризованной, тяжёлой от горячего воздуха, но её не нарушает ничего, кроме тихих смешков Квиррела и натянутого молчания Хорнет.       От него исходит почти осязаемый жар, а она просто… просто сидит! Не в силах шевельнуться! Почему её тело не двигается, почему оно не слушается? Почему слова не ложатся на язык — те самые слова, которыми она готова спросить, не желает ли он повторить свои прошлые купальные похождения?       Она уже открывает рот, силой заставляя себя произнести то, чего так отчаянно хочет, как раз в тот момент, когда Квиррел меняет позу, закидывая лапу на бортик купальни.       — Как думаешь, Трёхчастная Песнь и вправду приведёт нас к вершине Цитадели?       — Не желаешь повторить?       Они заговорили одновременно, и фразы смешались, перекрывая друг друга. Квиррел моргает, и на его лице появляется явное недоумение.       — Прости, — медленно проговорил он, — я не совсем расслышал. Не могла бы ты повторить?       Но действительно ли это было недоумение? Ей кажется, что в его глазах промелькнула искра понимания, но, с другой стороны, это вполне может быть жар, ударивший ей в голову.       Хорнет прикусывает щёку изнутри едва не до крови. Сделав неровный вдох, она снова открывает рот, чтобы повторить своё предложение. Нервная дрожь сдавливает ей горло, но она волевым усилием сбрасывает это оцепенение и уже готовится произнести…       Внезапный каскад брызг обрушивается на них обоих. Резкий всплеск вырывает Хорнет из ступора, вода стекает с макушки прямо ей в глаза. Она смахивает капли как раз в тот миг, когда слышит смех того, кто ей был в общем-то приятен, но кого в данную секунду она готова была возненавидеть.       — Алая дева! Рыцарь гвоздя! Как чудесно встретить вас здесь!       Да. Действительно, чудесно.