Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Главная проблема Квиррела в жизни заключается не в том, что он застрял в Фарлуме, не в том, что он вечно находится в шаге от гибели, и даже не в зазубринах, появившихся на лезвии его гвоздя. Его беда в другом: в его склонности полностью и бесповоротно зацикливаться на какой-то теме. Стоит чему-то захватить его разум, и он уже не может выкинуть это из головы, как бы ни старался.       Насколько он помнит, он всегда был таким. Хотя воспоминания возвращаются к нему медленно, расстояние, отделяющее его от Халлоунеста, похоже, заставляет их всплывать в его сознании быстрее, чем когда-либо. Словно сама физическая пустота между ним и прошлым заставляет мозг исторгать эти похожие на сны сцены, о существовании которых он и не подозревал. Как будто она хочет, чтобы он вспомнил. Если быть до конца честным, это немного пугает.       Так или иначе, привычка эта остаётся неизменной. Одно из смутных воспоминаний подсказывает, что впервые это проявилось ещё в детстве, когда Мономона только взяла его под своё метафорическое крыло. Она привела его на Воющие утёсы, к самым границам королевства, и велела слушать. Скорее всего, она просто хотела показать ему, почему это место получило такое название, ведь оно полностью соответствовало действительности. Однако Квиррел был настолько очарован этим яростным ветром, что едва не лишился сна, пытаясь понять, почему скалы действительно воют.       Всё свелось к особенностям скал и тому, как звук проходит сквозь них. Сейчас Квиррел уже не помнит деталей, погребённых под горами других исследований, но он ясно помнит прикосновение Мономоны к своему плечу и её тихий голос. Она сказала, что он не просто справился. Он был великолепен.       С тех пор прошло много времени. Целая вечность.       Что же занимает его мысли теперь?       — Всё ещё рисуешь?       Хорнет нависает над ним, ещё не до конца обсохшая после купания. На её плаще темнеют мокрые пятна, которые постепенно высыхают. Больше всего их было у воротника, где тёплые капли собираются там, где ткань касается подбородка. Квиррел отводит взгляд от этого величественного зрелища и возвращается к журналу, изучая свои записи.       — Не совсем, — отвечает он, проводя когтем по наброскам автоматонов. Его мучает вопрос: как стальные оболочки могут вести себя настолько естественно, словно они живые? У него есть догадка, но подтвердить её, не взглянув на них снова, он не может. — Что ты думаешь об этих машинах?       Хорнет пожимает плечами и прислоняется к стене. Им пора идти, двигаться к следующей цели, но что-то удерживает их обоих в нарастающем жаре купальни. В соседней комнате плещется Шерма, и его смех звучит как мерцающие мелодии в напряжённой атмосфере.       — Они слишком живые, — говорит она.       Живые. По какой-то причине от этого слова у него сводит нутро. Ни до, ни во время боя, ни сразу после него Квиррел особо не задумывался об автоматонах. Фарлум был полон чуждых ему странностей, и ещё одна диковинка не должна была так сильно пробудить его любопытство. Но с течением дня мысль о том, что у этих машин есть сердца, — что они живые, — ползала по его панцирю подобно паразиту в поисках открытой раны.       В его сознании что-то сдвинулось. Автоматоны нашли камень, застрявший в его мозговой ткани, и отбросили его в сторону, разрушив опоры воспоминания, которое, как он надеялся, давно похоронено.       Механизмы никогда не интересовали Квиррела. Его всегда больше влекла природа, её неспешный рост и дыхание живых существ. Его завораживал ветер, надувающий паруса и толкающий лодки по изгибам рек. Он не хочет быть творцом, погрузившим когти в металл.       Он гадает, почему ему так претит эта идея. Он ворошит всю свою память и в итоге находит…       Кое-что, на самом деле.       — У нас есть план, куда двигаться дальше? — спрашивает Хорнет. В её когтях зажата карта. Квиррел видит на пергаменте несколько своих пометок: места, где, согласно подсказкам великого механизма, они смогут найти части Трёхчастной Песни.       В голове у Квиррела всё идёт кругом, когда он отвечает:       — Да. Нам нужно направиться сюда.       В Главный механизм. Во всяком случае, если верить названию на карте. Он находится прямо под тем местом, где были заводные танцоры, и от одной мысли о том, что придётся снова пройти там, у него учащается сердцебиение.       — А, впрочем, — добавляет он, — возможно, нам стоит пройти с этой стороны.       Хорнет бросает на него вопросительный взгляд.       — Почему? Мы можем попасть туда сверху, зачем обходить кратчайший путь?       Это очень хороший вопрос, хочет сказать Квиррел. Жаль только, что внятного ответа у него нет, и он давится словами под её взором. Совсем недавно они сидели вместе в купальне, и он изо всех сил старался не думать об автоматонах, заставляя себя сосредоточиться на их миссии. Она была так близко, а он — так далеко. Ему хотелось насладиться этой близостью, но машины продолжали терзать его разум.       — У меня просто предчувствие, что нам нужно идти именно так, — вот его неубедительный ответ.       К счастью, Хорнет доверяет ему достаточно, чтобы прислушаться к его словам. Пожалуй, ей стоит пересмотреть своё мнение.

***

      Его крылья продолжают будоражить память Квиррела. Они великолепного розового цвета и словно кричат несуществующей толпе, призывая упиваться их величием. Квиррел замирает на месте, глядя, как они сверкают в искусственном свете сцены.       — О жалкое и трепещущее ничтожество, что несмело ступает на Великую сцену, судьба отметила тебя! — восклицает бабочка, раскинув лапы.       Квиррел краем глаза видит, как Хорнет готовит свою иглу. Она ждёт боя, но Квиррелу хочется лишь наблюдать за тем, как трепещут эти крылья. Они так непохожи на…       — Забудь о страхе и исполни роль моего партнёра. Пусть пламя Фарлума угасает, вместе мы разожжём его заново! Оживим же эту Цитадель, что впала в безмолвие! Пробудим душу этой некогда великой земли!       — Тому не бывать, лицедей, — парирует Хорнет.       Бабочка опускает лапы и переводит взгляд на неё, оценивая намётанным глазом. Должно быть, он ищет в ней родственную сценическую душу. Очевидно, безуспешно.       — Мы не станем участниками твоего действа. Нам нужно лишь пройти через твою сцену.       Бабочка отпрянула, приняв оскорблённый вид. Плечи его напряглись, а крылья мелко затрепетали.       — Как ты смеешь! — восклицает он. — Я, Троббио, герой Фарлума, подвёргся дерзости какой-то простачки и её свиты!       Хорнет закатывает глаза, когда Троббио разворачивается, сжимая в лапах то, что, по мнению Квиррела, является розовыми бомбами. Её игла опасно сверкает в разноцветных огнях. Троббио швыряет бомбочки в их сторону, но не успевают они долететь до цели, как Хорнет отбивает их выверенным парированием, отправляя обратно владельцу.       Бой разгорается не на шутку, и Квиррел не может избавиться от чувства, что в этой схватке есть и его вина. Когда они добирались от купален до главной станции Звонкого пути на Артерио, он первый предложил испытать эти трубы. Из-за их размера внутри помещался только один жук, и Хорнет проявила неожиданную для него осторожность. Ему даже показалось милым, что бесстрашная охотница и верная стражница Халлоунеста предпочла, чтобы именно он первым опробовал (по всей видимости) не самую надёжную пневматическую систему.       Так он и сделал. Вошёл в трубу с улыбкой, а на другом конце его буквально выплюнуло наружу. Но стоило давлению спасть, а ему самому сделать первый шаг по станции, как он услышал нечто непредвиденное. Квиррел позволил своим ногам нести его, необъяснимо притягиваемый этой заунывной песнью. На мгновение он забыл, в каком королевстве находится: настолько его захватила эта мелодия, чей ритм странным образом резонировал с пульсом в его жилах.       Хорнет, разумеется, последовала за ним.       В самом сражении Квиррел участвует лишь наполовину, но, впрочем, это мало на что влияет, ведь Хорнет справляется играючи. Она кружится в воздухе среди сверкающих бомбочек, чьи искристые взрывы лижут края её плаща, оставляя поцелуи мерцающей пыли на её лице. Резко развернувшись, она приземляется прямо на Троббио. Тот взвизгивает, когда она упирается ногами ему в грудь и пригвождает к земле. Он жалобно скулит, моля о пощаде.       Троббио явно не боец, и, пожалуй, ему лучше таковым и оставаться. Ещё пара таких трюков с сценическим реквизитом, и кто-нибудь точно лишится конечности.       — О леди! О воин! Внемлите моим мольбам, сохраните жизнь простому жуку! — взывает он.       Хорнет сильнее давит ему на грудь и подносит иглу к самому лицу. Она бросает на Квиррела раздражённый взгляд. Она уже собирается что-то сказать, слово почти срывается с её губ, как вдруг Троббио приподнимается на локтях. Игнорируя прижатое к горлу лезвие, он поворачивается к Квиррелу и смотрит на него своими огромными круглыми глазами.       Они так похожи на…       — Ты, о рыцарь! Я вижу в тебе отражение прошлого, великую скорбь в самой глубине твоего сердца! Поведай мне о своей печали, и мы развеем её на пьедестале Фарлума!       Хорнет качает головой, но отступает и убирает ногу, чтобы отпихнуть Троббио крепким пинком. Должно быть, он кажется ей слишком жалким, чтобы его убивать, к тому же Наваждение явно не коснулось его разума. Троббио откатывается в сторону с, как думает Квиррел, притворной гримасой боли и падает на живот, притворяясь мёртвым.       — Не внимай ему, Квиррел, — шипит она. — Твоей печали не место на сцене.       Когда Троббио наконец исчезает в каком-то люке в полу сцены, Хорнет спрашивает, почему Квиррел вдруг ушёл и скрылся за кулисами. Она ждала его у выхода из Артерио, а он просто взял и оставил её на станции Звонкого пути.       Ему стыдно, и он не находит, что ответить. Вместо этого он смотрит на карту в её когтях и указывает на ещё одно строение Ткачей прямо под Сценой, которое они не заметили во время первой вылазки в Цитадель. Там Хорнет ждёт новая сила, и там же находится второе оправдание Квиррела на сегодня.       — Любопытство взяло надо мной верх, — говорит он. — Прости меня.       Она вздыхает, хотя на лице её играет улыбка.       — Пока мы не встретимся с этим Троббио вновь, всё в порядке.

***

      Хорнет вонзает иглу в структуру Ткачей, а Квиррел кладёт ладонь на рукоять. Шёлк вьётся и кружится вокруг них, увлекая в бездну памяти её предков. По понятным причинам сам Квиррел ничего не вспоминает, но он наслаждается возможностью стоять рядом с Хорнет, любуясь её сосредоточенным лицом. Её глаза закрыты, и лишь тонкая нить предельного внимания удерживает её в полной неподвижности посреди серебристого шторма. Его поражает то, как шёлк искрится в багровом свете лавы: это сияние преображает Хорнет так, как не смог бы ни один другой источник света. Она кажется сияющей, лихорадочно-прекрасным ожившим портретом.       Если бы Квиррела попросили описать Хорнет одним словом, он бы сказал «живая». Неизменно, незыблемо и абсолютно живая. Она — биение сердца, пульс, заставляющий кровь бежать по жилам; она — та последняя нить, на которой держался Халлоунест, и единственное существо, способное покорить вершины Фарлума и раскрыть тайны, сокрытые в загадочной Цитадели. Глядя на то, как она движется и действует, никто бы не посмел сказать, что она просто плывёт по течению.       Шёлк оседает, и Квиррел не чувствует в себе никаких перемен. К сожалению, это воспоминание Ткачей, похоже, связано исключительно с шёлком, а не с теми дарами, что он получал от её предков раньше.       Квиррел надеется, что её новое умение окажется полезным. Иначе он не представляет, как они собираются пересечь это гигантское озеро лавы и не поджариться до хрустящей корочки.

***

      Весь разговор Хорнет с Двенадцатым Архитектором Квиррел пропускает мимо своего внимания. Фоновый шум стихает, пока он пытается прогнать воспоминания, которые подавлял в себе весь день. Он бы сравнил это чувство с созерцанием манящих волн, хотя ему казалось, что он уже достаточно отдалился от воды, чтобы дать этим мыслям улечься. Но здесь? Близость всех этих машин, каждый встреченный робот… Это хорошо освежает память о вещах, которые он предпочёл бы забыть.       Он пытается сосредоточиться на Хорнет и на том внезапном воодушевлении, с которым она беседует с Двенадцатым Архитектором. Мило видеть, как светлеет её лицо, когда она понимает, что Архитектор обладает бездной знаний о Фарлуме и Ткачах, хотя тот выдаёт информацию скупо, и разговор вскоре переходит на другую тему.       Они долго рассуждают о механизмах Цитадели, и выясняется, что Хорнет искренне восхищается тем, как здешние Архитекторы сумели создать подобные чудеса. Она и сама когда-то любила возиться с техникой, хотя в последнее время ей редко выпадал шанс попрактиковаться в этом деле.       А потом всё словно летит по наклонной. Квиррел, разумеется, винит во всём себя.       Разумеется.

***

      Самое страшное в любви, по мнению Квиррела, это её утрата.       Это медленное кровотечение. Крошечный надрез, который с каждым днём раскрывается всё шире, выпуская кровь ленивыми тёплыми струйками. А когда начинается сепсис, уже ничего не остаётся, кроме как ампутировать конечность.       Хорнет как-то спрашивала о его пассиях. Их было немало, мимолётные увлечения там и тут. Были те, кто оставался рядом надолго, и те, кто уходил, получив свою долю веселья. Впрочем, если их и называли «возлюбленными», это вовсе не означало, что между ними была любовь. Привязанности хватало, чтобы двигаться вперёд, но стоило ей иссякнуть, как чувства гасли, разводя их по разным тропам.       Но Квиррел познал истинную любовь. Такую, что оставляет ноющую пустоту там, где бьётся его сердце, не наполненное кровью и задыхающееся без воздуха. Нежную любовь, которую дарят в объятиях и постели; чувство дома, обретённого в другом существе. Но знал он и постепенное разложение этих эмоций, когда их в итоге заменяет гноящаяся, заражённая обида, ненависть, въедающаяся в самую душу. Можно пытаться вытравить это чувство, но каким бы инструментом ты ни воспользовался, его всегда будет мало, чтобы вырвать эти мерзкие, зловонные когти, впивающиеся глубоко в вены.       Зелёный Принц преклоняет колено, гибким когтем лаская щёку жука-автоматона. В этом жесте столько благоговения, что у Квиррела внутри всё переворачивается. Тошнота подступает к горлу, пока он смотрит, как этот элегантный жук сдерживает слезы. Эта деталь не ускользнула от Квиррела: он заметил, как влага скапливается в глазах Зелёного Принца, готовая вот-вот хлынуть по щекам.       Это напоминает Квиррелу о чём-то. О ком-то.       — Эти танцоры… — медленно произносит Зелёный Принц. — Их создание было последним сознательным поступком моего партнёра… Всегда исполненного надежд. Всегда наивного.       Воспоминания всё глубже проникают в сознание Квиррела, вгрызаясь в основание мозга. Будь их воля, они бы прожевали мышцы и вырвали нейроны, чтобы впрыснуть себя прямо в него, в чистом, первозданном и неотфильтрованном виде.       — Он отдал всего себя, пойдя на отчаянную жертву, дабы сохранить нашу пещеру в безопасности. Его панцирь и душа послужили формой для их создания.       Она тоже отдала всю себя… Кто же она была?       Кто-то, кого Квиррел когда-то знал. Существо с огромным сердцем и душой, и с непомерным страхом перед неизведанным.       — Столь долго я не осмеливался посетить это место… Несмотря на то, что наши земли погружались в нищету и разруху… Вместо этого я трусливо прозябал в своей клетке, слишком слабый, чтобы лицезреть его благородство, заточённое в столь жестокой пародии.       Вырвался ли Квиррел из своей клетки или всё ещё цепляется за прутья, теряя надежду на то, что спаситель вызволит его из этой зловещей пасти?       — Всё, что я любил, безвозвратно утрачено…       Хорнет кладёт лапу Квиррелу на плечо. Это прикосновение возвращает его к реальности. Оно возвращает его в Фарлум, прочь из Халлоунеста. Он поворачивается к ней, хотя само движение кажется механическим, будто шея набита шестерёнками и зубчатыми колёсиками, которые со звоном выполняют свою функцию.       — Пойдём. Оставим его, — говорит она.       И всё же у воспоминаний есть скверная привычка всплывать в самый неподходящий момент. Как бы Квиррел ни старался, он не может остановить этот поток, пока тот не заполнит всю его грудь до краёв.

***

      — Квиррел, ты в порядке?

***

      Она была его соученицей, коллегой-исследователем. Маленькая, но с сердцем в десять раз больше её самой. У неё за спиной были деформированные, смятые крылышки, которые она вечно проклинала, называя жалкими и уродливыми. Всегда, всегда она мечтала, чтобы они стали большими и прекрасными.       Они познакомились через Мономону. Она появилась в Архивах недавно, всего за несколько лет до того, как Инфекция начала распространяться с новой силой. Братья заставили её подать заявление и поступить в Архивы, лишь бы вытолкнуть из дома в то, что они называли «реальным миром». Она была болезненно застенчива, почти до жалости.       Их дружба зарождалась медленно, если это вообще можно было назвать дружбой. Слово «неприязнь» не подходило для описания их отношений — возможно, лучше было бы сказать «полное отсутствие интереса». Она работала в инженерном отделе Архивов, куда он старался не заходить. Исследователи там были слишком… грубыми, если не сказать больше. Заносчивыми.       Тем не менее он чаще всего оказывался именно там, заказывая оборудование для своих будущих исследовательских проектов. Квиррел в основном изучал биологию Халлоунеста, и порой его приборам требовалась тонкая настройка, в которой он ничего не смыслил. От всех этих кнопок и рычагов у него просто голова шла кругом. Так что время от времени ему приходилось идти из своего кабинета в инженерный отдел и просить кого-нибудь о помощи. Большинство инженеров выполняли просьбы с недовольным ворчанием, подчиняясь лишь потому, что он был лучшим учеником и единственным помощником Мономоны. Но когда там появилась она, Квиррел обратился к ней за помощью.       Она починила все его инструменты без единого замечания. Когда он спросил, как она достигла такого мастерства, она замерла, будто всё её тело сковал лёд.       — Я зацикливаюсь на этом, — пробормотала она. — На создании вещей. Их оживлении.       — В каком смысле?       — Я просто… Не знаю. Стоит начать, и я уже не могу остановиться. Ужасная привычка.       Это он мог понять. Мономона часто отчитывала его за то, что он поступал так же, пренебрегая собой и своими обязанностями ради изучения всего, что движется, дышит и живёт. И стоило ей это произнести, как детали пазла сложились, и он, сам того не желая, придвинулся ближе и сказал, что ему знакомо это чувство. Он знал, каково это — настолько погрузиться в работу, что весь остальной мир перестаёт существовать.       Он знал, каково это — увядать под натиском ничтожной самоуверенности и пугаться теней, прыгающих по углам тёмных комнат. Она тоже нашла утешение в Архивах под добрым покровительством Мономоны.       Сухие вежливые фразы вскоре сменились дружескими взмахами лап и радостными приветствиями. Она ворчала, что он спускается в инженерный отдел уже пятый раз за день, а он притворялся удивлённым, уверяя, что заходил всего четырежды. Она настаивала, чтобы он остался поболтать, и он в кои-то веки откладывал работу на потом.       Больше всего он запомнил её глаза. Большие и в то же время пронзительные; её взгляд ощущался как прикосновение к краю острого лезвия, он мог пригвоздить к месту. Квиррел часто ловил себя на том, что не может пошевелиться, когда она поворачивалась к нему, медленно и нежно моргая.       Однажды, во время долгих часов занятий, она посмотрела на него и сказала, что считает его лучше своих машин, лучше своих творений. Она сказала это искренне и сокрушительно просто.       Что было потом? Любовь? Или вихрь страсти? Эти детали Квиррел не может вспомнить. Мелочи не всплывают в памяти так, как те бушующие эмоции, что охватили их, когда они впервые поняли друг друга. Впрочем, теперь это уже не так важно, думает он.       Он знает только, что она засиживалась допоздна в Архивах. Он звал её к себе на чай, но она отказывалась и уводила его в инженерный отдел. Они сидели на столах, пока за окном шептался ветер. Она рассказывала ему о своих проектах, показывала маленьких роботов, которых мастерила в свободное время, а он восхищался её способностью создавать такие удивительные вещи. В её лапках всегда был какой-нибудь инструмент: фонарик, гаечный ключ или отвёртка.       — Это талант, — сказал он ей однажды.       Между ними бродил один из её автоматонов. Он споткнулся о болт и сломался.       — Это хобби, — ответила она.       А потом — Инфекция. Просьба Мономоны, маска, её мольбы покинуть Халлоунест и вернуться в другой день. Он был юн, едва вступил в подростковую пору, и не понимал, насколько серьёзны события, происходящие в королевстве. Не понимал, какая опасность зрела, закипала, готовясь захлестнуть жизни каждого.       — Я остаюсь, — сказал он ей в ту ночь, когда Мономона погрузилась в сон.       — Я тоже.       После этого жизнь стала лишь подобием самой себя. Это было всё равно что наложить хлипкую повязку на кровоточащую рану: пока кровь не свернётся, её не остановить. Они изо всех сил пытались жить дальше, продолжать свою работу. Постепенно исследователи начали покидать Архивы. Один за другим они выходили за высокие двери и бежали из королевства, боясь возвращения Инфекции.       Пока однажды они не остались вдвоём.

***

      — Ты точно чувствуешь, что готов к этому?       Квиррел смотрит на лязгающие шестерни и движущиеся грузы. Он замечает висящие над ними кольца и пытается придумать, как до них добраться. На стенах достаточно выступов, чтобы взобраться повыше, а затем забросить оружие с шёлковой нитью и закрепиться на кольцах, пока механизмы будут нести их вдоль конвейерных лент.       Он старается сосредоточиться на этих деталях. На неопровержимых фактах. Квиррел уже один раз отключился, пока Хорнет с тревогой наблюдала за ним, и он не хочет пугать её снова.       — Да, — отвечает он и протягивает ей рукоять своего гвоздя. Она обматывает его концом шёлковой нити и затягивает тугой узел.       — В кои-то веки, — замечает Хорнет, — я пожалела, что ты не перенял искусство предков. Это бы сильно всё упростило.       Несмотря на опасения Хорнет, они без особых проблем преодолевают полосу препятствий с кольцами в самом сердце Главного механизма. Хорнет, как всегда, грациозна. Она без труда освоила своё новое умение и теперь пользуется им с шёлковым азартом. Каждый раз, когда она выбрасывает иглу с привязанной нитью, в ней словно открывается новая грань. Она всякий раз воодушевляется, находя новый способ прорваться сквозь Фарлум, будто заново учится радоваться жизни и этому миру.       Это прекрасно, думает Квиррел. Прекрасно то, как она находит в себе эту любовь на каждом шагу, осознаёт она это или нет.       И вот они поднимаются. Их восхождение по Главному механизму идёт успешно: каждое кольцо поймано, каждое приземление на платформу выверено до миллиметра. Квиррел почти убедил себя, что воспоминания оставили его, пока он сосредоточен на задаче, однако ему ли не знать, что если его разум за что-то зацепился, он не отступится, пока не выжмет из него последнюю каплю.       Он посылает свой гвоздь в полёт, но в последний момент промахивается мимо намеченной платформы. Квиррел беспомощно барахтается в воздухе, готовясь к стремительному падению, которое утянет его вниз.       И тут чьи-то когти перехватывают его лапу. Он болтается прямо над лязгающими зубьями шестерёнок и зазубренными лезвиями и смотрит на Хорнет, которая зацепилась иглой за балку сверху.       — Я держу тебя, — говорит она. — Я тебя не отпущу.       Это обещание дано добровольно и так же добровольно принято.

***

      Она знала, что это случится, и знала, что скоро. Он же не хотел этого признавать.       — Я делаю для Мономоны новый резервуар, — сказала она, сжимая в лапке гаечный ключ. Он так и не понял, как ей удаётся просто соединять детали и получать нечто совершенно новое. Впрочем, это было неважно: он был слишком занят, наблюдая за её быстрыми, чуть дрожащими движениями, но уверенными с каждой добавленной деталью.       — Зачем? Разве прежний ей не подходит?       — Нет, подходит.       Тогда — зачем? Зачем утруждать себя созданием чего-то нового для существа, которое уже давно покинуло этот мир?       Квиррел так и не получил ответа до самого конца их совместных дней. Она, как всегда робко, несмотря на всё время, что они провели вместе в пустых архивах, попросила помочь ей перенести части резервуара из инженерного отдела туда, где покоилась Мономона. Им предстояло пересадить и саму Мономону в новый сосуд, но для этого в распоряжении было полно механизмов. Мономона была совсем лёгкой — почти невесомой. Проблемы могли возникнуть только со стальным резервуаром.       И проблем он доставил немало. Впрочем, тяжесть ничего не значила: тот вечер они провели вместе, пыхтя и отдуваясь на лестницах Архивов, пока перетаскивали каждую деталь, созданную ею для новой водной могилы Мономоны.       — Тебе нужно повернуть его влево.       Локоть Квиррела упёрся в стену. Он видел, как она с трудом удерживает другой край стенки резервуара, и как дрожат её лапки под этим весом. Даже её крошечные крылышки, казалось, напряглись от усилий.       — Я и так поворачиваю! — воскликнул он. — Поворачиваю. Это тебе нужно повернуть правее.       — Ты всегда такой…       — Какой?       Она покачала головой с нежной улыбкой на лице. Её щёки раскраснелись, и Квиррел не мог понять, из-за него ли это или от того, что она таскала гигантские стальные балки вверх и вниз по лестничным пролётам.       — Какой-то особенный. Ты забавный, Квиррел.       Она любила повторять это. Ты забавный. Ты добрый. Ты не такой, как остальные. Каждое слово согревало его сердце.       Он отвечал ей тем же. Ты блестящая. Ты остроумная. Ты лучше всех этих заносчивых инженеров.       На последней фразе она всегда смеялась и говорила, что от его шуток у неё от смеха болит живот. Он любил баловать её этим при любой возможности.       Резервуар Мономоны пришлось собирать на месте, а значит, что нужно было тащить вниз и всё её оборудование. Включая довольно массивную сварочную горелку, которую она обожала. Квиррел не мог поверить, что она вообще способна ею пользоваться — настолько комичным был её размер. Она собрала всю конструкцию меньше чем за час, гораздо быстрее, чем они доставляли детали к месту.       Когда всё было готово, резервуар наполнили водой, а Мономону бережно перенесли из одного в другой. Квиррел вынужден был признать, что старый резервуар и впрямь казался тесноватым, недостойным существа столь мудрого и великого. Идея с новым сосудом была верной.       В сиянии огней у ложа Мономоны они сидели и разговаривали. Делать больше было нечего, особенно когда над Халлоунестом сгущалась ночь. Иногда они работали над собственными проектами, но царившее снаружи запустение часто оставляло их апатичными и лишёнными сил. Поэтому они просто разговаривали.       Она призналась, что у неё слабая воля и слабый дух; сказала, что во сне часто пытается убедить себя, будто мир будет ждать её пробуждения, но бесконечные дни лишь изматывали её всё сильнее. В этот момент она пробормотала, что готова была уснуть навечно.       — Не говори так, — попросил он.       — Ты мне снишься, — ответила она, положив голову ему на колени.       — Ну, я ведь лучше любого сна, верно? Давай, побудь со мной ещё немного. Мы можем поболтать о чём угодно.       Она закрыла глаза и сложила лапки на груди, чуть расправив свои маленькие крылышки. Они были розоватого оттенка, почти прозрачные. Квиррелу нравилось, как уютно она устраивалась у него на коленях, хоть она и редко позволяла себе такое. Она приоткрыла один глаз, чтобы взглянуть на него, и он был уверен, что вид у него сейчас такой отчаянный, что он пообещает ей что угодно, лишь бы она задержалась в мире бодрствующих ещё ненадолго.       — Ты знаешь, что она говорит со мной во снах? — произнесла она. — Она пообещала мне всё, что угодно, если я усну.       Он коснулся пальцами её подбородка, заставляя посмотреть на себя. В ответ она снова закрыла глаза.       — Перестань… не говори об этом, — взмолился он.       — Это было очень заманчивое предложение. Хочешь знать, что я попросила?       — Нет. Пожалуйста, дорогая, будь благоразумна.       Она улыбнулась, и огни отбрасывали пляшущие тени на её изнурённое лицо. Она и впрямь выглядела смертельно уставшей.       — Я не такая, как ты, Квиррел.       Это утверждение было настолько ошибочным, что звучало как яд на её устах. Именно потому, что они были так похожи, они так хорошо ладили — все те поздние ночи, жаркие споры и моменты, когда они поддерживали друг друга, пока мир рушился… Неужели она не думала о них так же, как и он?       В этот миг опасная, болезненная ярость начала расползаться по его телу. Она зародилась в груди и просочилась в каждую конечность, а когда проникла в голову, он уже не в силах был остановить стремительный поток ненависти, разъедающий вены подобно кислоте.       — Но мы похожи, — настаивал он. Было ли «настаивал» подходящим словом? Или это было нечто худшее, куда более отчаянное и неистовое? — Ужасающе похожи.       — Может, даже слишком. Это плохо, понимаешь?       Мономона всегда затруднялась подобрать название тому, что было между ними. Она начинала с «соучеников», а позже они стали «друзьями». Перед тем как погрузиться в сон, она с лукавым блеском в глазах заметила, что ему и его коллеге-исследователю не мешало бы держаться поближе друг к другу.       Они не были возлюбленными в привычном смысле этого слова. Но он желал — о, как же он желал, чтобы они ими были.       — Если в нас и есть что-то несхожее, так это то, что ты… — и Квиррел никогда не забудет, как она это произнесла, как её дрожащий голос обвился вокруг этого слова, точно узел, и резко затянулся, — ты сильный. В тебе есть воля к жизни.       — А в тебе — нет? Мир ещё не погиб. Далеко не так.       — Для тебя — да. А для меня… Всё, чего я хочу, — это провести ночь, видя сны в твоих объятиях.       Что он ответил потом? Что сделал? Воспоминания то всплывают в его памяти, то исчезают, словно его тёмные углы затуманены нахлынувшими чувствами. Он не может в точности вспомнить, что последовало за этим, хотя уверен, что разозлился на неё. Возможно, он вскочил и оттолкнул её, возможно, даже закричал, затевая ссору, которая была обоим не нужна в мягком свете новой могилы Мономоны.       А может, он крепко прижал её к себе, вопреки ярости. И может, он прильнул к ней, надеясь, что она передумает.       Что бы тогда ни случилось, теперь это уже не имеет значения.

***

      Хорнет вытягивает его наверх. Её лапа задерживается в его ладони чуть дольше необходимого, но когда она собирается отпустить его, он сжимает её.       Она смотрит вниз на их сомкнутые пальцы, и уголки её глаз едва заметно теплеют.       — Прости, — произносит он и уже хочет отстраниться.       — Нет, всё в порядке, — отвечает она и сжимает его ладонь в ответ, не давая уйти. — Как я и сказала: я тебя не отпущу.

***

      Он ушёл вскоре после того, как она уснула. С гвоздём на боку он стоял на краю Воющих утёсов и молил о силе. Молил за тех, кто спит вечным сном. Молил за королевство и его жителей.       Но больше всего он молил за самого себя. О силе двигаться дальше и забыть ту ненависть, что пустила корни в его сердце по отношению к ней, — ту едкую злобу, что была яростнее шторма и жёстче любого сражения. Теперь она погрузилась в грёзы, чтобы вскоре пробудиться существом, совсем на себя не похожим.       В то время он думал, что необъяснимым образом разлюбил её, будто вся его привязанность внезапно иссякла, оставив в груди лишь пустую чашу обожания. Но нет.       На самом деле всё было гораздо хуже.       Его сердце было разбито.

***

      Зал содрогается от Мелодии Архитектора. Бронзовые жуки стоят в стальных облачениях, уставившись в пустоту чёрного помещения, и их полные призрачного света глаза сияют ослепительно ярко. Хорнет отступает на шаг, когда они вырастают из пола, и кладёт ладонь на лапу Квиррела, заставляя его сделать то же самое.       Песнь разносится по всему Главному механизму, и Квиррел уверен, что остальная Цитадель тоже её слышит. Да и как иначе? Ноты, глубокие, баритональные, взывают к жизни воспоминания, о которых больше никто не помнит, и теперь они дарованы лишь Хорнет и Квиррелу. Им, двоим чужакам, вручено знание мёртвого поколения. Квиррелу кажется, что всему этому должно сопутствовать больше торжественности — а может, и больше кровопролития. Должно быть испытание, проверка, но здесь лишь эти бессмертные изваяния, поющие для всех и ни для кого.       Хорнет берёт свою иглу и натягивает нить от острия до основания. Она протягивает лапу к Квиррелу и без слов забирает его гвоздь. С его оружием она проделывает то же самое. Её когти ловко скользят по струнам, слегка натягивая их и проверяя, верно ли они настроены.       Они исполняют эту песню вместе. Иглончель Хорнет звучит пронзительнее гвоздя Квиррела, но не менее плавно. Неуверенная, робкая, их игра перерастает в Мелодию Архитектора, в взрыв звука, что заставляет саму атмосферу трепетать перед своим величием. Мелодия находит приют в сознании Квиррела, занимая место рядом с тем воспоминанием, которое никак не хочет его покидать.       Почти — самую малость — это напоминает Квиррелу о ней. Этот скорбный плач, реквием по жизни, которая могла быть прожита лучше; его робкое начало и постепенный переход к величественному припеву. В нотах заложена глубокая, безутешная печаль, и всё же Квиррел слышит таящуюся в ней робкую надежду. Надежду на то, что она будет обретена вновь — великая любовь, открытая заново в иное время и посвящённая кому-то новому.       Когда музыка стихает, в зале воцаряется тишина. Хорнет опускает иглончель, но всё ещё держит струны натянутыми вдоль лезвия. Квиррел позволяет шёлковым нитям опасть, перехватывает гвоздь поудобнее и возвращает оружие на место.       Он думает, что должен быть рад знанию этой бесценной песни — подлинного осколка истории, ожившего в их сознании… И он рад. Разумеется, рад. Вот только искра любопытства в его груди с тех пор угасла, словно уголёк, отлетевший слишком далеко от костра.       Он смотрит на Хорнет, которая наблюдает за пылинками, танцующими в свете, падающем сверху.       Хочет ли он вновь разжечь пламя?       — Эта мелодия… — произносит Хорнет. — При всём том, что обрушил на нас Фарлум, жестокий и опасный, я должна признать, что его песни рождены истинным талантом.       Квиррел кивает. Если Фарлум в чём-то и преуспел, так это в музыке. В каждом уголке этой земли найдётся существо, поющее для неведомого, для Цитадели или для самого себя. Кажется, эти священные места порождают созданий, сотканных из песен и живущих ради того, чтобы мелодии обвивались вокруг их сердец.       — Она почти напоминает мне о ком-то, кого я когда-то знал, — говорит Квиррел, хотя слова даются ему с трудом. Тем не менее, он заставляет себя говорить. Как он уже понял, признания очищают. — Такая же скорбная и в то же время полная надежды.       — О ком? — спрашивает Хорнет.       Кто же, в самом деле? Память грозит забурлить вновь, вот-вот достигнув точки кипения. Её жар обжигает глаза слезами по мёртвым, слезами по вечно спящим, и в этот миг он думает: а так ли это плохо? Чувствовать боль по тем, кого он потерял, и по любви, которой не суждено было сбыться? Возможно, ему стоит позволить себе утонуть в этих волнах.       Он медленно погружается глубже, глубже, глубже… А потом Хорнет хватает его за лапу и вытягивает обратно в реальность.       Хорнет ни капли не похожа на ту исследовательницу из Архивов. Там, где она была до боли застенчива и пугалась всего, что двигалось нескладно, Хорнет являет собой ту самую храбрость, о которой рыцари былых времён могли только мечтать. Хорнет своенравна, упряма и порой невыносима в своей приверженности идеям, в то время как она была текучей и менялась вместе с каждым поворотом жизненной реки. Хорнет — камень, она была водой.       Пожалуй, пришло время оставить позади мрачные глубины и найти утешение на твёрдой земле. Ведь когда он смотрит на Хорнет, он видит не утраченную любовь, а новое начало, новый рассвет, новый день. То, что между ними — нечто большее, чем их изначальная связь, и нечто большее, чем обычная дружба. Доверие, связывающее их, вечно, оно выковано в опасностях и смерти в двух разных землях.       Я падаю, а ты меня ловишь. Я буду бороться, и всё ради тебя.       Эта боль того стоит.       — Кто-то важный, — отвечает Квиррел. — Кто-то, кого давно нет.       — Мне жаль это слышать.       И ей действительно жаль. Скорбь могла поглотить её целиком, но она не дала ей шанса затащить себя в эту пучину. Она знает, что значит потерять всё.       — Мне тоже.       — Если это тебе поможет… мама однажды кое-что сказала мне о смерти и горе. Если хочешь, я могу тебе это пересказать.       Квиррел усмехается.       — Слова самой великой Херры? Да, прошу, просвети меня.       — Не ручаюсь за точность. Это было много лет назад, я была совсем крохой.       Он пытается представить маленькую Хорнет на лапах у матери, воркующую с самым дорогим для неё существом. Херра ласкала бы лицо дочери, проклиная тот день, когда ей придётся уснуть навеки. Квиррел надеется, что последним, что видела Херра, было лицо Хорнет, запечатлённое в памяти монархини как вспышка света, застывшая в глубине глаз.       — Мудрость остаётся мудростью, из чьих бы уст она ни исходила, — говорит Квиррел.       Хорнет сжимала бы лапу матери, а в горле застряла бы мольба. Она не стала бы плакать, ведь даже в столь юном возрасте она должна была понимать последствия вечного сна Херры. Это должно было случиться, несмотря на все её слёзы. Её голова склонилась бы над грозным ликом матери, смягчившимся лишь для своей совершенной дочери.       — «Самые прекрасные мгновения нашей жизни проживаются в настоящем. Ты всегда прекрасна, пока живёшь быстро и искренне», — нежно и умиротворённо цитирует Хорнет.       Квиррел переводит взгляд на Хорнет, которая смотрит на него отстранённо, печально. И всё же в её глазах мерцает искра тоски, жажда, которой ещё только предстоит утолиться.       А красоту он ценил, и ценил бесконечно.