Hornet (and Quirrel) and the Terrible, Horrible, No Good, Very Bad Day

      Мрачный Квиррел — это молчаливый Квиррел, и Хорнет обнаруживает, что это ей совсем не по душе.       Без его добродушия атмосфера кажется пустой, и Хорнет тщетно пыталась (и раз за разом безуспешно) заполнить её своим собственным настроем. Не то чтобы она когда-либо считала себя добродушной или, упаси боги, жизнерадостной. Но она, как и многие другие, остро чувствует утрату, когда кто-то близкий теряет свою искру радости. Это похоже на то, как если бы из комнаты выцвели все краски, и каждый ощущает то, чего больше нет.       Более того, Хорнет просто не нравится, когда Квиррел несчастен. Его обычное состояние должно быть любопытным, с мягким интересом, который стремительно перерастает в одержимость. Она ловит себя на желании снова увидеть, как он, склонившись, изучает растения или архитектуру, бесконечно царапая когтем в своём переполненном журнале. То, что он не издаёт ни звука, кажется чем-то в корне неправильным.       Она списывает это на какое-то воспоминание, нахлынувшее на него в Главном механизме. Кто-то важный — так он сказал, — о ком ему напомнила Мелодия Архитектора. Хорнет гадает, кем именно был этот жук: наставником? Родителем? Другом, возлюбленным — или кем-то совсем иным, может, и вовсе врагом? Трудно понять это без каких-либо веских доказательств, потому Хорнет остаётся лишь гадать, кем этот важный жук являлся (или является?) для Квиррела.       В Уголке песни полно занятых пилигримов. Они наконец достигли обещанной Цитадели, но лишь для того, чтобы найти её безрадостной. Оглядываясь назад, им стоило ожидать этого ещё в тот миг, когда они шагнули в Хоровые палаты и столкнулись с опасностью и охваченными Наваждением жуками, но надежда бывает сильным наркотиком. Теперь, когда они здесь, в воздухе виснет уныние. Их цель достигнута, но какой ценой?       Хорнет замечает одного жука, который, по её мнению, поднимет Квиррелу настроение. Хотя в прошлый раз они виделись, когда Хорнет сгорала от стыда и мечтала лишь о том, чтобы вода в купальнях поднялась и утопила её, она рада видеть Шерму целым и невредимым. Его гибель стала бы поистине тяжёлой утратой.       Хорнет тянет Квиррела за лапу. Она направляет его взгляд туда, где у самого святилища стоит Шерма; Квиррел тут же светлеет. И пусть это лишь крошечная перемена, её достаточно, чтобы заметить. Хорнет следует за ним, когда они направляются к старому знакомому.       — Шерма! — окликает его Квиррел. — Как чудесно видеть тебя снова.       Рассеянному Шерме требуется пара секунд, чтобы заметить стоящих перед ним Хорнет и Квиррела. Похоже, до этого он пристально разглядывал свой звенящий инструмент — не изучал его, а просто разглядывал.       Однако, услышав голос Квиррела, он отрывается от своего занятия.       — Ох, привет вам! Я надеялся встретить вас здесь, рыцарь гвоздя и алая дева.       В его ответе нет той характерной напевной интонации, которую Хорнет привыкла ассоциировать с ним. Она гадает, что же произошло между их встречей в купальнях и этим моментом, что он увидел или на что наткнулся во время последнего этапа своего восхождения. Квиррел, должно быть, тоже это заметил, потому что его обеспокоенный взгляд говорит Хорнет о том, что он находит это тревожным.       — Подняться наконец к Цитадели и оказаться среди стольких братьев и сестёр… есть истинная благодать. О да, благодать, — произносит Шерма, но звучит это совсем не убедительно.       — В твоём голосе проскальзывает тень сомнения, Шерма, — замечает Квиррел. — Разве Цитадель — это не всё, о чём ты мечтал?       Шерма хмурится, и между глазами пролегает складка. Он вскидывает голову и вдруг восклицает с внезапным надрывом:       — Т-только не думайте, что моя вера ослабла! Цитадель — воистину святое место! Его великолепие и необъятность превзошли мои самые смелые надежды!       — В этом я совершенно не сомневаюсь, — бормочет себе под нос Хорнет. Она подавляет желание закатить глаза: пусть энтузиазм Шермы и заразителен, она видит в нём лишь слепую веру. Она и сама когда-то пала жертвой подобных заблуждений, пока Халлоунест не начал рассыпаться в прах в лапах её отца.       И всё же некоторые убеждения касательно правителей Халлоунеста вросли в неё намертво. Лучшее, что можно сделать, — просто о них не думать. К несчастью, в Фарлуме Хорнет на каждом шагу что-то напоминает о бессмысленном разрушении, гордыне и непоколебимом заблуждении.       Квиррел определённо услышал её комментарий. Мгновение спустя она чувствует острый тычок локтём в лапу и не менее колючий взгляд в уголке его лица. «Прекрати», — говорит он.       Она прекращает. Хотя и с явной неохотой.       — И всё же… Её величественные залы полны тишины, а в её тенях, если присмотреться, ясно видны страдания, — продолжает Шерма. — Страх и боль… Откуда они в нашем раю? Разве мои братья и сёстры ещё не заслужили священную награду?       Улыбка Квиррела слабая, но сочувственная.       — Возможно, Цитадель хранит больше тайн, чем мы все себе представляли.       — Меня тревожат страдания наших товарищей-пилигримов. Столь многие из них ранены или измучены!       Беспокойство Шермы более чем обоснованно. Уголок песни далёк от прежнего спокойствия и теперь переполнен стонами боли и плохо скрываемой агонией. Большинство пилигримов оказались совершенно не готовы к суровым испытаниям Фарлума, и Хорнет не может их винить. Даже она не была готова увидеть то, что таит в себе эта странная земля; и хотя боевой опыт сослужил ей добрую службу, сохранив жизнь, пилигримы не могут похвастаться такими же навыками. Хорнет замечает многих с ранами, наспех перевязанными обрывками собственных плащей. У некоторых на панцирях виднеются пугающе глубокие порезы.       Хорнет сочувствует им, разумеется. Как она может не сопереживать тем, кто пострадал от иллюзий, взращённых божественным шёпотом о спасении?       — Возможно, ты мог бы им помочь, Шерма. В алтаре должны быть какие-то целебные припасы. Быть может, Хранитель знает, где они.       Шерма заметно воодушевляется. Он позвякивает своими инструментами, словно подчёркивая, что идея Квиррела превосходна и заслуживает маленького звона.       — О, какая чудесная мысль, рыцарь гвоздя! Обычно мне кажется, что в таких случаях достаточно песни, однако… Да, более прямые действия, безусловно, здесь оправданы. И сама Цитадель предоставит нам материалы! Хвала сему святейшему из святых мест!       Шерма поспешно скрывается в толпе пилигримов. Он перебегает от одного жука к другому, расспрашивая каждого о ранах, а затем подлетает к Хранителю, чтобы поговорить с ним. Хорнет с трудом сдерживает смешок, когда Хранитель тут же начинает жаловаться Шерме на тяготы паломничества и то, как раздражают его эти пилигримы, — на что Шерма в ответ лишь напевает свои песенки и бодро хихикает. Хорнет могла бы развлекаться часами, просто наблюдая за их беседой.       И всё же есть вещи поважнее выходок Шермы и Хранителя. Квиррел стоит, прислонившись к своему гвоздю, что явно не идёт на пользу острию клинка. Этот момент кажется ей странно знакомым: так же она смотрела на него издалека в Мрачной топи под проливным дождём. Он созерцал капли, а она созерцала его. Его печаль тогда была безнадёжной и пронзительной — Хорнет до сих пор отчётливо помнит, как изгиб его поникшей спины сказал ей всё, что нужно было знать. Она не хотела прыгать в воду вслед за ним, но прыгнула бы. В этом не было сомнений.       Сейчас он не так грустен, но гораздо более подавлен. Разговор с Шермой немного подбодрил его, но, по мнению Хорнет, этого недостаточно. За неимением лучшего слова, она скучает по тому, как его смех наполнял Фарлум. Хорнет не сомневается, что эта меланхолия пройдёт, но она хочет, чтобы это случилось как можно скорее.       На мгновение она задумывается о миссии. Им нужно найти ещё две мелодии и раскрыть ещё немало тайн Цитадели. С другой стороны, есть ли смысл торопиться? Может, ей стоит хоть раз остановиться и насладиться запахом метафорических цветов?       Такая мысль идёт вразрез с её характером, моралью и общим взглядом на жизнь. По-хорошему, ей следует быть сосредоточенной и вернуться в Халлоунест как можно скорее. И всё же, стоит ей взглянуть на Квиррела, как всё это рассыпается в прах. Его мягкие когти рвут в клочья любые убеждения, которых она когда-либо придерживалась, превращая их в лоскуты, которые она едва узнаёт. А затем он сплетает их воедино, создавая нечто совершенно иное.       Хорнет откашливается и выпрямляется. Квиррел почти не замечает этого.       — Тебе лучше не опираться на гвоздь вот так, — говорит Хорнет, кивая на его клинок. — Будешь продолжать в том же духе, и остриё едва ли проткнёт даже листок.       Квиррел склоняет голову набок, затем переводит взгляд на своё оружие. Он поднимает гвоздь, осматривает кончик и досадливо цокает языком, когда видит, что остриё выглядит именно так, как и описала Хорнет.       — Проклятье, ты права, — выдыхает он. — Дурные привычки, полагаю.       Было бы неплохо отвлечься от мрачных мыслей. Дать Квиррелу волю, так сказать, чтобы он мог вести свои хроники сколько душе угодно. Возможно, им стоит на денёк свернуть на менее исхоженные тропы Фарлума или вернуться туда, где безопасность почти гарантирована.       — Моей игле тоже не помешала бы чистка. Думаю, разумнее всего подготовить оружие, прежде чем продолжать наше дело.       Хорнет ожидает, что Квиррел отнесётся к её предложению с подозрением. В конце концов, это же уводит их в сторону от цели. Она готовится к потоку вопросов, но, к её удивлению, Квиррел просто кивает и поудобнее перехватывает гвоздь.

***

      С тех пор как игла Хорнет была совсем новой, она ещё никогда так не блестела. Все зазубрины заглажены, а клинок отполирован особым маслом, секрет которого знают лишь в Фарлуме. Что бы это ни было, оно сотворило чудо, благодаря которому её драгоценное сокровище выглядит ещё прекраснее, чем она могла вообразить. Прошло немало времени с последней заточки, и она рада, что предложила Квиррелу вернуться в Звонвилль к мастеру.       Булавник Плинни в последний раз проводит тряпицей по гвоздю Квиррела и протягивает его владельцу. Квиррел взвешивает оружие в лапе, рассматривая его сбоку. Он явно более чем доволен результатом и улыбается Плинни. Его благодарности сыплются дождём, и мастер принимает их с видимым удовольствием. Плинни буквально греется в лучах признательности, прежде чем вернуться к своему верстаку и что-то записать в книгу.       — Что ж, я очень надеюсь, что вы, воины, довольны работой, — говорит Плинни, отрывая листок пергамента.       — Разумеется, булавник. Вы проделали великолепную работу.       Плинни улыбается и кладёт пергамент на прилавок. Хорнет и Квиррел бросают на него взгляд и тут же понимают, к чему он клонит. Среди небрежных технических записей и расчётов в самом низу красуется сумма в бусинах, которых нет ни у Хорнет, ни у Квиррела.       Хорнет смотрит на Квиррела.       Квиррел смотрит на Хорнет.       Плинни отворачивается, приговаривая:       — Уход за клинками требует постоянных усилий, сами понимаете. Булавник считает нужным отплатить добром тем, кто помог ему, но бусины — это то, на чём держится мир.       Лязг и стук инструментов разносится по уютному Звонкому дому, пока Хорнет лихорадочно соображает, как им выпутаться из этой ситуации. Пожалуй, не стоило ожидать, что он заточит их клинки бесплатно — эгоистично было так думать. Бусины питают Фарлум, и это правило едино для всех в этих землях, неважно, помогали им Хорнет и Квиррел раньше или нет. И, если быть честной, один раз он уже сделал всё даром. Вполне естественно, что сейчас он требует оплаты.       Но неужели он не мог сказать об этом до того, как работа была закончена?       — У тебя есть столько? — тихо спрашивает Квиррел.       — Нет, — отвечает Хорнет, похлопывая себя по карманам. Пусто.       — У меня тоже.       — Может, нам просто… — Хорнет делает движение когтями, имитирующее бег.       — Нет! — восклицает Квиррел. Получается слишком громко, и они оба косятся на Плинни, который всё ещё увлечённо раскладывает свои бесчисленные инструменты. — Нет, это было бы ужасно бесчестно с нашей стороны, — продолжает он, на этот раз тише.       — Твоя правда, — вздыхает Хорнет. Признавать это больно, но им придётся смириться. Она постукивает по прилавку и обращается к Плинни: — Почтенный булавник, боюсь, у нас нет средств, чтобы оплатить ваш труд.       Булавник вздрагивает, будто его ударило током. Он разворачивается так резко, что трудно поверить, что его шея всё ещё цела, и поспешно возвращается к прилавку, где Хорнет и Квиррел виновато улыбаются.       — Что я слышу! Ни у одного из вас, воинов, нет ни бусины за душой?       — Похоже на то, — отвечает Квиррел. — Есть ли какой-то иной способ отблагодарить вас?       Плинни качает годовой.       — Боюсь, что нет. Мне нужны именно бусины.       Хорнет остро чувствует, насколько она сейчас не в своей тарелке. Справедливости ради, она — дитя королевской крови, а это подразумевает определённые привилегии, недоступные многим другим. Среди них были и бездонные казны её матери и отца: статус монархов обеспечивал избыток гео для процветания их земель. В детстве Хорнет воистину ни в чём не нуждалась, хотя, сидя в своей белой башне, она жаждала совсем не материальных благ. То единственное, чего она хотела, никогда не могло принадлежать ей, пока Халлоунест терзала трагедия.       Всё это — пространное объяснение того, что Хорнет никогда в жизни не была столь бедна. Фарлум явно пытался преподать ей урок бережливости, но она не вняла его советам. Дело не в том, что она безрассудно тратит деньги, а в том, что она просто не привыкла располагать столь малым.       Квиррела осеняет идея, и он щёлкает пальцами. Хорнет надеется, что задумка стоящая, ведь булавник — славный жук, и ей очень не хотелось бы оставить его без вознаграждения. Даже если платить ей нечем.       — Как насчёт такого: мы вернёмся с бусинами в течение дня и пока оставим вам залог в подтверждение того, что мы не собираемся просто сбежать, не заплатив, — предлагает он.       Плинни поглаживает подбородок, но Хорнет видит, что он уже всё решил. У него особо и нет выбора, кроме как принять предложение Квиррела, если только он не захочет забрать их оружие.       Как и ожидалось, булавник соглашается. Однако остаётся вопрос залога. У Хорнет при себе почти ничего нет, кроме иглы и плаща. Она почти уверена, что Квиррел не горит желанием видеть, как она бегает нагишом, а об оружии не может быть и речи. Остаётся лишь то, что есть у Квиррела, но его имущество столь же скудно, как и у Хорнет.       Квиррел, впрочем, ни на секунду не теряется. Стоит Плинни принять их условия, как Квиррел начинает развязывать свой платок. Умелым движением когтя он распутывает узел под подбородком и стягивает ткань с головы. Из-под неё тут же высвобождаются два закрученных усика. Квиррел аккуратно складывает платок и пододвигает его по прилавку.       Плинни не впечатлён.       — Уверяю вас, булавник, это не обычный предмет одежды. Если присмотритесь к плетению, то увидите, что оно укреплено множеством тончайших шипов. Это чудесное технологическое изделие, замаскированное под простой платок, — вкрадчиво произносит Квиррел. — На самом деле он был создан талантливой и, пожалуй, легендарной мастерицей из моих краёв. Она была выдающейся швеёй и славилась на всё королевство своим непревзойдённым умением создавать скрытые доспехи.       Первая часть рассказа Квиррела, хоть и была правдой, не убедила Плинни. Но по мере того как плелась эта паутина лжи, булавник постепенно попадал в её сети; на его лице проступает понимание, и теперь он глубокомысленно кивает Квиррелу.       — И какова его цена? — спрашивает Плинни.       — Безгранична, — отвечает Квиррел и подмигивает Хорнет.       Боги, ему нужно перестать… быть таким очаровательным. Хорнет хочет верить, что он заводит её ненамеренно (скорее всего, так и есть; не стоит тешить себя иллюзиями), и всё же она невольно ищет в его жестах скрытый смысл. Тайное подмигивание, лукавый шёпот… Он что, дразнит её?       Нет. Она накручивает себя.       Или нет?       Так, стоп.       Да, накручивает.       В итоге Плинни забирает платок Квиррела, оставляя Хорнет с неприятным чувством вины. Она не знает, насколько дорога ему эта вещь, но ещё ни разу не видела его без платка, если не считать времени сна. Редкое зрелище — Квиррел с непокрытой головой и расправленными антеннами. Хорнет находит их, за неимением лучшего слова, милыми. Они ему идут, их лёгкий наклон вторит его лёгкой сутулости.       — Ах, воины, прежде чем вы убежите, — произносит Плинни, когда Хорнет и Квиррел уже стоят на пороге, — неужели вы не испытаете клинки, которые ваш булавник так славно наточил?       — В этом нет нужды, — отвечает Хорнет. — Мы доверяем вашему мастерству, булавник Плинни.       — Но ваш покорный слуга так давно не видел дуэли на его клинках! Окажите ему услугу, позвольте взглянуть на такое зрелище!       Хорнет хочет возразить, что они уже почти одной ногой снаружи и спешат принести ему бусины, и что им совсем не улыбается тратить время на размахивание клинками в тесном городке, но Квиррел лишь снова бросает на неё лукавый взгляд и пожимает плечами с усталой улыбкой. Хорнет даже не нужно ничего говорить, чтобы он понял: «Ладно, хорошо, пусть будет по-твоему. Как пожелаешь».       Подготовка занимает какое-то время, но в итоге центр Звонвилля оказывается освобождён для небольшого поединка. Все жители высовываются из своих домов и лавок, откладывая дела, чтобы стать свидетелями дуэли Хорнет и Квиррела. Их клинки скрещиваются далеко не в первый раз, но Хорнет всё равно охватывает азартное предвкушение. И пусть ей нет дела до зрителей и шоу, она обожает хороший бой.       — Как давно ты в последний раз участвовал в дуэли? — спрашивает Хорнет.       — Довольно давно, — отвечает он. — По правде сказать, меня это никогда особенно не привлекало. Во мне не пылает дух соперничества.       В глазах Квиррела мелькает огонёк, который говорит Хорнет об обратном. Пусть он и не «соперник» в привычном смысле этого слова и не рвётся занять первое место в таблице лидеров, она отчётливо видит в нём азартную искру, естественное желание достигнуть успеха.       — Значит, правила тебе известны?       Квиррел кивает.       — Выше пояса, маску не трогать… И до какого исхода? Пока один из нас не признает поражение или будет обезоружен?       — Думаю, до признания поражения. Выбить оружие из лап куда проще, чем кажется; на мой взгляд, боевой пользы в этом немного. Даже лишённый клинка противник способен остаться смертельно опасным.       Итак, правила дуэли установлены. Они используют стандартный кодекс Халлоунеста: когда оба бойца готовы, они кланяются и делают два шага назад. Поклоны выходят короткими, и Хорнет разворачивается, чтобы занять позицию. Она оказывается прямо перед Стеной желаний, всего в нескольких сантиметрах от столкновения с ней.       Бьёт колокол, и дуэль начинается. Хорнет кружится на месте и выбрасывает иглу, целясь в лодыжку Квиррела. Её недавнее искусство предков помогало не только преодолевать странные препятствия Фарлума, но и выводить врагов из строя; она нечасто прибегает к этому приёму, но Квиррел боец скорее расчётливый и не слишком подвижный. Это делает его главной мишенью для того, чтобы зацепить ногу и тянуть.       Вот только Хорнет промахивается. Причём промахивается настолько сильно, что об этом даже неловко говорить. Квиррел ловко перепрыгивает через иглу и приземляется прямо на шёлковую нить, оставляя Хорнет вовсе без оружия. Будь условием победы обезоруживание, она проиграла бы в одно мгновение.       Шёлк рвётся, и Квиррел идёт на сближение. Он осторожничает в движениях, держа свой гвоздь в защитной позиции. Клинок занесён перед собой, лапы прижаты к телу. Там, где его лапы сжимают рукоять, Хорнет едва различает шрам, идущий вдоль его торса от ужасного удара Вдовы.       На лице Квиррела играет самодовольная улыбка, и Хорнет приходится прилагать недюжинные усилия, чтобы сосредоточиться на поединке. Квиррел взмахивает гвоздём по нисходящей дуге. Хорнет понимает его замысел: с каждым взмахом её всё дальше оттесняют к краю арены. Ещё пара шагов — и она окажется зажата в углу, где будет вынуждена сдаться.       — Сдаёшься? — спрашивает Квиррел. Он делает ещё один шаг вперёд, и клинок порхает в опасной близости от Хорнет. Он не ударит её, она это знает. Но он жаждет победы, и для Хорнет это почему-то даже хуже смерти. О, как же она ненавидит проигрывать.       Её взгляд мечется по сторонам. Она быстро просчитывает в уме границы арены и пути отхода. Сейчас она почти прижата к Стене желаний, рядом лавка Фреи; свернуть влево или вправо невозможно, её тут же загонят обратно в угол. Есть вариант нырнуть под ноги Квиррела и проскользнуть под ним, но велик риск, что она не успеет укатиться достаточно далеко, чтобы дотянуться до своей иглы.       Она смотрит вверх, и в голове рождается идея.       Хорнет взмывает вверх, поджимая ноги, чтобы кончик клинка Квиррела не задел её панцирь. Она ухитряется ухватиться за вывеску лавки Фреи и взобраться на неё. На мгновение она задумывается, не стоит ли ей ответить на самоуверенность Квиррела чем-то ребяческим?       Определённо, стоит.       — Никогда! — смеётся она и показывает ему язык.       Она спрыгивает с вывески и ныряет через всю арену к своей игле. Перекатившись в момент приземления, она подхватывает любимое оружие, заждавшееся в своём холодном и одиноком углу. Хорнет намерена исправить это, немедленно вернув иглу в дело.       Потрясённое лицо Квиррела уже само по себе почти победа. Хорнет приходится заставить себя отвести от него взгляд, чтобы сделать шаг и подбежать к нему, занеся иглу для удара.       «Лучший способ победить в дуэли — действовать неожиданно», — учили Хорнет. Честь и милосердие это прекрасно, но в конечном итоге торжествует тот воин, что проявил находчивость. Она делает выпад снизу вверх, необычный манёвр для первой атаки. Такие удары крайне трудно отразить, если не ждёшь их заранее.       Затея оправдывает себя: Квиррел пытается уклониться от удара, а не отразить его, как сделал бы обычно. Это отбрасывает его назад, но Хорнет не из тех, кто слепо использует чужую тактику. Это было бы слишком просто.       Их клинки поют на весь Звонвилль при каждом столкновении. Хорнет всегда была агрессивным бойцом как на арене, так и на поле битвы. Её выносливость не знает границ, и она с умом расходует энергию, вкладывая её в стремительные вспышки атак.       Традиционный, рыцарский стиль защиты Квиррела имеет свои плюсы, но в бою против того, кто атакует без устали, у него есть и явные недостатки.       Хорнет не знает, сколько времени прошло с начала дуэли. К этому моменту она начинает уставать, как и Квиррел. Их дыхание становится коротким и прерывистым, но Хорнет продолжает натиск, а Квиррел отказывается прекращать защищаться.       Но все сражения рано или поздно заканчиваются.       Хорнет взмахивает иглой, отражая удар Квиррела. Парирование даёт ей преимущество в долю секунды, и она использует его сполна, бросаясь на него. Она прыгает и приземляется прямо на Квиррела.       Она намерена повалить его на землю, но самую малость не рассчитывает инерцию. В итоге она обхватывает его лапы ногами и впечатывает в стальной пол. Гвоздь Квиррела с лязгом падает рядом, и Хорнет позволяет себе навалиться на соперника всем весом. Она направляет остриё клинка прямо к его горлу, сохраняя хрупкое равновесие доверия.       Она наклоняется к нему вплотную. Его лицо раскраснелось, рот полуоткрыт. Эта близость пробуждает в Хорнет желание разорвать его на части, будь то из-за нежности или страсти.       — Сдаёшься? — выдыхает она.       — Никогда, — шепчет он.       Сжав кулак, Квиррел отбивает клинок Хорнет в сторону. Это неожиданно, это дерзко — идеальный ход для дуэли. Этого краткого мига ему хватает, чтобы избежать удара и перекатить Хорнет на спину, пока её игла отлетает прочь. Он прижимает её к земле, перехватив за запястья.       И всё же Хорнет не из тех, кто сдаётся. Она поджимает ноги и просовывает их между собой и Квиррелом, отталкивая его. Мощный толчок заставляет его отпустить её запястья, и она тут же снова бросается на него.       Дуэль превращается в нечто большее, чем просто борьба. Где-то позади раздаётся звон колокола, но Хорнет это не волнует. Всё, что она осознаёт, — это как они с Квиррелом катаются по земле Звонвилля, обмениваясь ударами и пытаясь обездвижить друг друга.       В конце концов Плинни хватает Квиррела, а Паво оттаскивает Хорнет. Оба зрителя выглядят одинаково шокированными и потрясёнными таким исходом. Плинни, вероятно, больше всего расстроен тем, что плоды его трудов половину дуэли пролежали без дела, а Паво просто не хочет, чтобы окружающие видели столь бесчестный бой.       Но всё это не имеет значения. Хорнет вовсю улыбается, сдерживая смех в груди, и наблюдает за тем, как Квиррел делает то же самое.

***

      Однако день состоит не из одних забав и игр. Им всё ещё нужно разобраться с долгом и залогом Квиррела. Ответ на этот вопрос они вскоре находят на Стене желаний. Увидев несколько просьб, они выбирают ту, которая, по их мнению, принесёт наибольшую награду.       Хорнет и Квиррел сваливают гору шкур на прилавок Крейга. Они лишь слегка пропитались влагой от дождя, а сами охотники немного продрогли из-за того, что промокли насквозь. Квиррел, надо отдать ему должное, неплохо справился с возвращением в Мрачную топь. Хорнет полагает, что конкретная задача помогает отвлечься от самых опасных искушений.       — Я, признаться, рассчитывал наградить вас набором умельца, — начинает Крейг, но, встретившись с острым взглядом Хорнет, тут же идёт на попятную. — Но… разумеется. Бусины, если вы предпочтёте их набору.       Бусины перекочёвывают к ним, и карманы Хорнет снова звенят честно заработанными деньгами. Она уже готова повернуть назад в Звонвилль, чтобы отдать Плинни долг, но когда оборачивается к компаньону, того и след простыл. Она на мгновение замирает, а затем замечает его ногу, взлетающую на верхний ярус «На полпути к дому».       — Ой, ой, ма, ты вписал столько чудесных зверей и жуков! Взрослый дядя, ты побил, зарубил и раздавил стольких разных существ!       Квиррел стоит перед розовой и мягкой на вид крохой, которая увлечённо листает его журнал. Хотя правильнее было бы сказать «её журнал», учитывая, что именно у неё он его и получил. Хорнет смутно припоминает, что эту малышку зовут Нуу, и находит её довольно странным ребёнком.       — Пожалуй, я выразился бы иначе, — говорит Квиррел, — но всегда пожалуйста, Нуу. Ах… только прошу, не перелистывай до самого конца.       — Ой? Почему?       Квиррел нервно смеётся и почёсывает затылок.       — Потому что… там пусто. Да, совершенно пусто, и нет нужды туда заглядывать, когда можно ознакомиться с описаниями, что я подготовил здесь.       Нуу пожимает плечами и захлопывает журнал. Она подаётся к Квиррелу и принюхивается. Со стороны этого плюшевого создания такой жест выглядит забавно, и Хорнет почти назвала бы это милым, если бы не фраза, сорвавшаяся с губ Нуу:       — Их сущности теперь витают вокруг тебя, их запахи смешиваются с твоим собственным! Ой, ма… Нуу просто обязана это попробовать!       Тому, что происходит дальше, у Хорнет нет объяснения. Она хотела бы сказать, что действовала инстинктивно, как и любой другой на её месте, но это лишь жалкое оправдание перед лицом реальности. Хорнет взмывает к стропилам трактира и наносит удар когтями в сторону Нуу.       Квиррел моргает.       — Хорнет, ты что, только что…       Ударила случайного ребёнка?       Да.       Хорнет нет нужды объяснять, почему Нуу непозволительно вести себя подобным образом по отношению к взрослому жуку вроде Квиррела. Контраргумент прост: Квиррел — взрослый и рассудительный, он, скорее всего, просто отступил бы на шаг и обратил всё в шутку. Хорнет вовсе не обязательно было отвечать так резко, но… Что ж. Что сделано, то сделано, и этот позор нести ей на своих плечах.       К счастью, Нуу лишь произносит:       — Нуу понимает, ма. Сок такого свирепого хищника был бы божественно вкусным… Но пить его будет неправильно. Такое поведение недоброжелательно.       «Вот именно; мы не целуем тех, кто этого не хочет», — думает Хорнет, косясь на Квиррела.       После этого Нуу отпускает их, и Хорнет поспешно выпроваживает спутника за дверь. В последнее время она слишком много анализирует себя; ей бы не помешала спокойная прогулка до Звонвилля, если это возможно.       Но, похоже, Квиррел сейчас в лучшем настроении. Несмотря на дождь и недавнюю мрачность, сквозь туманные причалы пробивается его жизнерадостность. Он напевает что-то под нос по пути к Звонвиллю и прерывает молчание лишь для того, чтобы поблагодарить Хорнет.       — Прошу, не напоминай об этом, — стонет она. — Пусть ты и считаешь меня бессердечной, я не жестокая. Шлёпание детей не входит в число моих любимых занятий.       — Да, это и впрямь было не слишком вежливо. Но я тебе не отец и не мать; мои порицания ничего не значат в общей картине. Я лишь хотел поблагодарить тебя и сказать, что, к твоему сведению, если бы мне дали выбор, она была бы не той, кого бы я стал целовать.       Неужели Квиррел наслаждается, мучая её? После таких слов в голове естественным образом возникает очевидный вопрос: «А кого бы ты поцеловал?» Хорнет уже собирается спросить его об этом, но вовремя вспоминает, какая это ужасная затея, и сдерживается. Тем не менее, она буквально дрожит от желания выпалить это под проливным дождём.       В итоге она произносит:       — Что ж. Чего не сделаешь ради защиты твоей невинности.       Это заставляет его рассмеяться смехом, который рождается где-то в животе и расходится волнами по всему телу. На самом деле шутка была не такой уж смешной, но Квиррел явно находит её забавной, продолжая посмеиваться всю дорогу по причалам. Его улыбка липкая, как нектар, приторно-сладкая, словно приклеилась к его лицу. Хорнет бросает на него недоумённый взгляд, на что он лишь качает головой и снова тихонько посмеивается.       Всё это согревает Хорнет, приводя её в замешательство. Он часто заставляет её чувствовать нечто подобное, наполняя грудь той самой болью, которую поэты сочли бы за высшее вдохновение. Кажется, будто в грудной клетке не хватает места для её сердца, которое ворочается и трепещет в попытках вырваться на волю.       И тут до неё доходит, что весь этот день она пыталась вывести Квиррела из подавленного состояния. Она уже делала нечто подобное во время их первой вылазки в Мрачную топь, но тогда её забота была скорее заботой союзника, а не друга. Теперь они друзья, в этом нет сомнений, но…       Но что «но», Хорнет? Друзья заботятся друг о друге, особенно в трудные времена. В желании вытащить другого из пучины уныния нет ничего необычного. И всё же она не может не спросить себя: делала ли она когда-нибудь что-то подобное для кого-то другого? Не только для друзей или семьи, а вообще для любого другого жука? Ответ — оглушительное «нет». Даже с теми, с кем она делила ложе, она никогда не чувствовала желания быть столь нежной и заботливой. Утешать и гладить их, когда они умоляли её остаться, было просто не в её характере. У неё были обязанности, о которых нужно было заботиться, павший край, который нужно было оплакивать, и королевство, которое она должна была защищать до последнего вздоха. Возможно, такой образ мыслей сделал её холодной и излишне суровой. Но это не отменяет того факта, что подобное поведение стало неотъемлемой частью её самой с тех пор, как она переросла детство.       И тем не менее она провела весь день, смеясь вместе с Квиррелом, катаясь на Колокольном звере, участвуя в дуэли и выгоняя каров из их гнёзд. Она делала всё, что угодно, кроме их миссии, лишь бы он снова улыбнулся.       Она переводит взгляд на Квиррела. Он насвистывает мелодию, в которой Хорнет мгновенно узнаёт песню своей иглончели, со всеми её тонкими переливами.       Она больше не может списывать это на простое вожделение. Ради того, кого просто хочешь затащить в постель, не станешь делать такие вещи, не будешь с таким обожанием смотреть на каждый его жест и следовать за ним шаг в шаг, даже считая его путь глупым и ложным.       Заблуждения не её удел, но она отчаянно жаждет этой безопасной гавани невежества. Однако каждый хороший воин знает, что нужно признать поражение, выйти из своей пещеры и преклонить колени перед троном победителя.

***

      Когда долг Плинни выплачен, а Квиррел воссоединился со своим платком, они направляются обратно в Уголок песни. Хорнет бормочет что-то о том, что пора бы заняться делом, запрыгивая на спину Колокольного зверя. В глубине души она надеется, что ветер прочистит ей голову и избавит от мыслей о Квирреле, хотя и понимает тщетность этих попыток. Скорее, она просто будет без конца думать о том, что он сидит прямо за ней, так близко, почти касаясь её, а затем сокрушаться о том, что её чувства обернулись такой непреодолимой симпатией к спутнику.       Какая удача.       В Уголке песни по-прежнему кипит жизнь. Пилигримы снуют туда-сюда, но одного из них Хорнет никак не может найти. Она вертит головой в поисках Шермы, и Квиррел делает то же самое.       — Ты видишь его? — спрашивает он.       Хорнет щурится. На пилигримах нет даже свежих повязок, а значит, Шерма, скорее всего, так и не нашёл для них лекарств.       — Нет. И ранеными здесь никто не занимался.       Квиррел хмурится и принимается бродить по поселению. Он задаёт несколько вопросов отдыхающим пилигримам, а затем Хранителю. Его лицо мрачнеет ещё сильнее, когда Хранитель кивает в сторону Стены желаний и советует «просто прочесть это проклятое объявление, если им так любопытен тот фальшивящий малец».       Ледяной ужас сковывает Хорнет в тот миг, когда она поворачивается к Стене желаний. Там висит лишь один листок — простая просьба ко всем и каждому присоединиться к Шерме в его священных поисках целебных снадобий для страждущих братьев и сестёр.       Хорнет и Квиррел покидают Уголок песни в рекордно короткие сроки. Они оба думают об одном и том же, и она это знает. Белые покои — не место для таких, как Шерма, особенно учитывая, что они с Квиррелом намеренно обходили их стороной, едва услышав полные боли стоны, доносящиеся из шахты лифта. Что бы там ни было, вряд ли это что-то хорошее.       — Как он вообще туда попал? — спрашивает Квиррел, пока они бегут по Хоровым палатам, уворачиваясь от летящих булавок. — Когда мы проходили мимо в прошлый раз, там было заперто.       — Кто знает, — сокрушается Хорнет.       Они вбегают в Белые покои и обнаруживают, что лифт не заперт. Должно быть, у кого-то был ключ. Вероятно, у Шермы. Хорнет допускает, что замок можно было вскрыть или выломать, но сомневается, что у малютки Шермы хватило бы навыков управиться с механизмом.       Сейчас это не имеет значения. Лифт стремительно уносит их в глубины Белых покоев, а сквозь стены доносятся крики и стоны. Здесь нет места мелодии, звуки какофоничны и бессвязны. Визг, перемешанный с глубокими рыданиями. От того, сколько боли слышится в этом вое, у Хорнет внутри всё переворачивается.       Они достигают дна. Здесь так же жутко, как и ожидала Хорнет. Потемневшие стены и тусклый свет создают ощущение клаустрофобии, которое лишь усиливается при виде обмякших тел жуков, застывших в чём-то похожем на медицинские кресла. Сверху свисают острые, шипастые устройства, больше напоминающие машины для пыток, чем для исцеления.       Для Хорнет природа Белых покоев пугающе ясна. Не нужно быть учёным, чтобы понять, что это были не попытки вылечить болезнь, а способ ввести шёлк в других жуков. На висящих игольчатых инструментах легко заметить шёлковые нити, что всё ещё прикреплены к концам, и колотые раны на панцирях жертв внизу. Безжизненные, неподвижные, эти жуки не пережили тех чудовищных опытов, что проводили здесь учёные Белых покоев.       Хорнет пытается выбросить это зрелище из головы, но оно застревает там намертво. Сама мысль о том, чтобы использовать шёлк для причинения вреда столь извращённым методом, заставляет её нутро содрогаться. С силой шёлка нельзя шутить, а эти жуки зашли гораздо дальше простых игр с его возможностями.       Квиррел кладёт лапу на поясницу Хорнет. Когда она поворачивается к нему, то видит страх в его глазах, но он сохраняет мужественное выражение лица, кивает и указывает вперёд.       Она отвечает кивком. Они продолжают пробираться вглубь Белых покоев, пока не достигают его самых потаённых уголков. Здесь разит трупами и гниющей плотью. Этот запах почти не знаком Хорнет, потому что она никогда не задерживается подле разлагающихся тел. Но что странно, в воздухе также витает отчётливый дух гари.       Это крематорий. Это становится ещё более очевидным, когда они входят в следующее помещение и видят ряд пылающих печей, предназначенных для мёртвых. Крематорий охраняет множество длиннотелых жуков, размахивающих огромными ножницами. Увернуться от них задача нехитрая, а прикончить их ещё проще.       Что-то выпадает из когтей одного из этих жуков. Квиррел уже взбирается на подвесную платформу, откуда льётся свет, но Хорнет останавливается, чтобы рассмотреть предмет, который держал в лапах их противник. Похоже на связку булавок. Конструкция простая, но жестокая.       — Хорнет, скорее сюда! — зовёт Квиррел.       Хорнет прячет находку во внутренний карман плаща. Возможно, вещь бесполезная, но Квиррел, может, захочет взглянуть на неё позже. Ей требуется всего секунда, чтобы спрыгнуть вниз, подобрать предмет, а затем броситься туда, где стоит Квиррел.       Комната завалена металлическим мусором. В тёмных углах громоздятся груды непонятного мусора, едва подсвеченные единственным фонарём со светомушками, который сжимает в дрожащих лапках Шерма. Хорнет спешит к нему.       — Ох, алая д-дева, рыцарь г-гвоздя! Не… не б-бойтесь, это всего лишь я, Шерма! — восклицает пилигрим.       В его голосе почти нет радости, и в конце он дрожит, но Хорнет просто рада, что он жив. Беглый осмотр показывает, что он, кажется, не ранен — по крайней мере внешне, — и это она тоже считает победой.       — Я нашёл лечебные припасы, но обратный путь обрушился… и я услышал стоны из темноты. О, как же я благодарен за эту встречу!       Стены содрогаются. Горы мусора стонут. Хорнет оттесняет Шерму подальше вглубь кучи хлама, в которой тот сидит, в то время как они с Квиррелом замирают в боевых стойках. Их оружие наготове.       — Оставь свои благодарности, малыш, — начинает Хорнет.       — Мёртвые пробуждаются, — заканчивает Квиррел.       Охваченные Наваждением жуки вырываются из-под земли. Осколки металла разлетаются в стороны, когда они поднимаются, сжимая ржавое оружие. Они сражаются без всякой стратегии или осторожности, просто размахивая клинками в ту сторону, куда их влечёт сила тяжести. Это не столько сложный бой, сколько испытание для рассудка. Хорнет кажется, будто она бредёт внутри кошмара: каждый шаг даётся с трудом, каждый взмах кажется вялым и тягучим.       Жуки, с которыми они столкнулись, не обычные одержимые существа, нет. Это жертвы жестоких опытов Белых покоев, мученики, чьи истязания скрывались под личиной научных изысканий. Эти образы навсегда останутся в памяти Хорнет: потускневший, окровавленный шёлк, вырывающийся из панцирей, которым он никогда не принадлежал.       Последние жуки обретают покой под точными ударами иглы и гвоздя. Хорнет пронзает одного из длиннотелых жуков с ножницами своим клинком и для верности наносит ещё один удар. Она надеется, что ни Шерма, ни Квиррел этого не видят. Но ей нужно выплеснуть гнев прямо сейчас, чтобы он не проявился позже там, где свидетели будут совсем ни к чему.

***

      Уголок песни.       Пилигримы заняты делами.       Хранитель ворчит.       Шерма в безопасности.       Всё, что Хорнет видит сегодня, наполняет её небывалым облегчением. Шерма вернулся в верхний мир, и бедняга был так счастлив, что едва не расцеловал землю. Впрочем, Хорнет склонна верить, что он усвоил урок о грязных тайнах Цитадели и о грехах, что погребены под ней. Его вера пошатнулась. Она считает это добрым знаком: ни один жук не должен слепо и беспрекословно следовать доктрине.       Шерма убегает к своим братьям и сёстрам. Он триумфально размахивает добытыми лекарствами; лица пилигримов светлеют, когда они слышат его голос и чувствуют исходящее от него чистое счастье. Отрадно видеть, что хоть кто-то здесь сохранил подобие жизнелюбия. Ведь если не Шерма, то кто же?       Но как бы Хорнет ни старалась радоваться благополучному возвращению Шермы и надеяться на расцвет Уголка песни, её мысли то и дело возвращаются к Белым покоям. Какова была истинная цель тех опытов с шёлком? Очевидный ответ — жажда власти, и Цитадель якобы хотела даровать её им. Но в Фарлуме шёлк всегда был мерилом статуса, разделяющим высших и низших. Божество не станет делиться силой с низшей кастой. Даже мудрейшие из богов, наделяющие великими способностями — такие как Бледный Король, — всё равно держат отребье на расстоянии вытянутой лапы. Им может перепасть крошечная капля манящей амброзии, но это всегда будет лишь капля.       Всё это не укладывается у Хорнет в голове. Ни капли. Возможно, ей нужно несколько дней, чтобы обдумать это, переварить в своей голове. Или она могла бы спросить Квиррела, он ведь всё-таки главный умник в их компании. Но сейчас Хорнет не хочет говорить о столь мрачных вещах, пока Уголок песни празднует маленькую победу в этой опасной жизни. Пока что она будет держать рот на замке.       И всё же она…       — Хорнет?       Квиррел. Квиррел обращается к ней.       Она оборачивается.       — Да?       Он выглядит обеспокоенным. С чего бы это? Сегодняшний день приносил им одну победу за другой, список дел пестрит галочками и успешными задачами. Ему бы радоваться не меньше Шермы.       И всё же он выглядит грустным.       — Ты в порядке?       Разве не она должна была спросить его об этом? Разве этот день не был предназначен для того, чтобы она увела его от печали?       — Да, разумеется. Почему нет?       Квиррел пожимает плечами.       — Ты притихла. Не то чтобы ты не бывала молчаливой, но сейчас всё как-то иначе.       — Вовсе нет.       — Ты думаешь о Белых покоях, верно?       Хорнет не отвечает. Она не уверена, что сможет ясно выразить свои мысли и не поставить себя в неловкое положение. Кажется, что её голова переполнена мыслями настолько, что она не может произнести ни слова. Язык заплетается, а в горле пересыхает.       Она надеется, что Квиррел примет её молчание за ответ, но ей стоило знать его лучше. Вместо этого он накрывает её лапу своей и уводит вглубь алтаря. Он хочет поговорить… ну конечно, он хочет поговорить.       — Тебе не обязательно отвечать, если не хочешь, — мягко произносит Квиррел.       Ох.       — Но я вижу, что Белые покои выбили тебя из колеи. Я… Ты помогла мне, когда я находился в схожем состоянии. Полагаю, мне нет нужды говорить, что я готов выслушать тебя или подставить плечо, если это понадобится.       Ах.       — Если я перехожу границы, пожалуйста, скажи мне, и я отступлю. Нам не нужно становиться кем-то большим, чем просто союзниками. Но знай: ты очень дорога мне, и даже если наша дружба мимолётна и ограничена лишь пределами Фарлума, я всё равно всегда буду твоим спутником.       Хорнет закрывает глаза. Его слова как сладкий мёд, как молоко, пропитанное сахаром. Они обволакивают — почти тягучие, они липнут к мыслям и оседают на стенках сознания.       Кто-то счёл бы их приторными. Возможно, даже чересчур сладкими. Глупец и вовсе назвал бы их тошнотворно-сиропными, не стоящими и глотка.       Но Хорнет всегда любила всё сладкое.       Когда она открывает глаза, то видит, что Квиррел протягивает к ней лапы. Он слегка приподнимает их ладонями вверх и едва заметно наклоняет голову.       Он молчит. На самом деле ему и не нужно ничего говорить. Хорнет понимает его без слов, и немой вопрос повисает в воздухе, пока шум Уголка песни окружает алтарь. Она слышит торопливые шаги и негромкие беседы; радостное пение Шермы доносится из-за закрытой двери, и к нему присоединяются другие пилигримы. Но всё это отходит на второй план, когда перед ней стоит Квиррел с доброй, нежной улыбкой на лице.       Она делает шаг вперёд и тоже поднимает лапы. Она уже давно этого не делала. По правде говоря, она и не помнит, когда в последний раз обнимала кого-то, кроме членов семьи, да и то это было много лет назад.       Неужели она жаждет утешения? Или близости? Или дело просто в нём, в Квирреле? Квиррел с его непоколебимой верой, Квиррел с его постоянной заботой. Его бесконечное сердце, всегда готовое прыгнуть в чужую грудь, чтобы заменить затихающий ритм своим собственным.       Он обнимает её, но ждёт, пока она сама сделает последний шаг. Почти не раздумывая, она прижимается к нему, обвивая лапами его шею. Тепло разливается по её груди. Она тонет в его объятиях, чувствуя, как его ладони ложатся ей на талию.       У Хорнет на мгновение перехватывает дыхание. Это тихий звук, почти неуловимый для того, кто не следит за ней с пристальным вниманием. На миг ей кажется, что Квиррел ничего не заметил, но вскоре он начинает ослаблять хватку. Должно быть, он решил, что ей неприятны его объятия, но это бесконечно далеко от истины. Быстро, украдкой, она убирает лапы с его шеи лишь для того, чтобы вернуть его ладонь на место, заставив прижать её крепко и уверенно. Затем её лапа возвращается туда, где ей и положено быть.       Будет ли чрезмерной вольностью уткнуться лицом в изгиб между его плечом и шеей? О да, безусловно. Это подстегнёт чувства, даст волю необузданным эмоциям, а готова ли она полностью принять ответственность за всё это? Её сердце и так в оковах. Логично предположить, что лучше всего сейчас сделать шаг назад и проявить сдержанность, как она делала всегда.       Но к чему привела её эта сдержанность? К посту стражницы, к наполовину заслуженному титулу принцессы и к призрачному существованию жука, который «едва ли Ткач» и «едва ли Черв».       Она думает с пронзительной ясностью: «Мне всё равно».       Его шея тёплая. От него пахнет Фарлумом, землёй и природой. Пахнет чем-то потерянным и вновь обретённым. Отбросив самообладание, Хорнет позволяет себе прильнуть к этому изгибу, к маленькому гнёздышку, где она может не думать ни о ком, кроме него. Стоит ей вздохнуть, как он сжимает объятия.       Снаружи поёт Шерма. Его голос звучит сначала медленно, но постепенно набирает ритм. Несколько пилигримов подхватывают гармонию, и их голоса сливаются в воздухе Уголка песни. Вскоре мелодия, нежная, как бархат, захватывает всю обитель.       Она напевает в такт Шерме и пилигримам. Квиррел делает то же самое, и в его горле рождается рокочущий отзвук мотива. Это простая мелодия с небольшим количеством вариаций и незамысловатым звучанием, но от этого она не становится менее прекрасной. Свет проникает сквозь окна алтаря, освещая словно лучами прожектора.       Хорнет замечает это не сразу. Проходит несколько мгновений, прежде чем она осознаёт…       Что они покачиваются. Вместе.       — Ты… танцуешь?       Квиррел смеётся. Смех выходит прерывистым, будто его только что легонько ударили под дых.       — Возможно. А ты не хочешь?       Она никогда не любила танцы. Ни ради удовольствия, ни на обязательных балах, ни уж тем более «просто так». И дело не в отсутствии чувства ритма или страхе опозориться. Просто у неё никогда не было времени на подобные радости: её разум всегда был прикован к горизонту будущего. Танцы были уделом тех, кто живёт настоящим, а она всегда желала быть от него как можно дальше.       — Хочу, — говорит она Квиррелу.       Они перехватывают друг друга удобнее. Хорнет чуть ослабляет объятия на его плечах, а Квиррел делает короткий шаг назад. Его лапы по-прежнему уверенно лежат на её талии, и он продолжает их медленный танец.       Это не танец королевских особ и даже не танец простых горожан. Хорнет не решается дать имя этому интимному действу, ведь здесь они прижимаются друг к другу, словно возлюбленные из древних преданий. Она откладывает эту мысль на потом и погружается в настоящее.       Танец становится чуть быстрее по мере того, как песня пилигримов набирает обороты. Квиррел бережно кружит её, отпуская в пируэт и тут же возвращая в свои объятия. Она движется в такт с ним; оба они улыбаются широко и едва сдерживают смех от абсурдности происходящего.       Во время припева голос Шермы выделяется на фоне остальных, и Квиррел расценивает это как сигнал, чтобы ещё раз лихо закружить Хорнет. Однако кто-то из них неверно рассчитывает движение, потому что внезапно Хорнет заваливается назад, и её когти хватают пустоту в попытке зацепиться за Квиррела.       Но он подхватывает её.       Он её ловит.       Её пальцы впиваются в его плечи, лапы обвивают шею. Он крепко держит её за талию. Она застыла в глубоком выпаде назад, а он склонился над ней, удерживая её так, словно он герой из старинных легенд.       Пытаясь выпрямиться, она задевает что-то ногой — должно быть, какой-то мусор, — и с силой отпихивает его в сторону, чтобы не портить столь чудесный момент.       Колокол алтаря громом разносится по Цитадели. Хорнет бросает взгляд вниз и понимает, что на самом деле она ударила по рычагу. Звук настолько оглушителен, что весь Уголок песни мгновенно приходит в движение. Кто-то аплодирует, кто-то вздрагивает от неожиданности.       Но те двое, что находятся внутри алтаря, просто смеются. Они смеются, пока звон колокола разносится над всем Фарлумом громче, чем радостные возгласы, и с большей надеждой, чем венчальный перезвон.