Моменты

Только Эи умела делать такое лицо. Сосредоточенные фактурные черты бледного кукольного лица напряжены до красивого безумия, словно она вот-вот лопнет от возмущения и заденет разлетающимися во все стороны осколками. Только она может смотреть так подолгу, заглядывая прямо в душу, и не моргать. Выглядеть одновременно такой озлобленной и такой по-детски милой и обиженной. Чжун Ли даже не дышит, только медленно отставляет в сторону пиалу с чаем – Эи сканирует каждое его движение. – Что-то не так? Эи едва не задыхается, Моракс, будь он проклят, грешит любовью забавляться вот таким вот образом – тешиться над той, чье терпение обратно пропорционально нескольким миллионам вольт, которые она в порыве гнева обрушивает на и без того израненные земли Инадзумы. Что удивительнее всего, так усмехаться над ней она позволяет лишь Яэ. И ему. – Если не нравится пирог, так и скажи, – не говорит, бросает молниями, да так, что покалывание ощущается на кончиках пальцев. Чжун Ли смотрит на её слегка наэлектрезованные волосы и не удерживается от едва слышимого смешка, достаточно слышимого, чтобы Эи заметила, и чтобы её сейчас красивое строгое лицо на секунду исказилось заточенной, как острие катаны, злобой, и Моракс находит в этом что-то невероятно притягательное. – Ты такая красивая. Владычица гроз мысленно клянется каждой сакурой на этой обожженной молниями земле – ещё одно слово из уст этого коварного подлеца, и она залепит ему пощечиной по его невозмутимому и, так не кстати, привлекательному лицу, не иначе. Зачем он вообще заявился к ней в такой час? Она только начала восстанавливаться, только Инадзума зализала раны от её же собственных ядовитых клыков, только она взялась за нитки и иглу, чтобы зашить собственную душу и соткать из свежих лоскутов ткани новое, уже не такое озлобленное и больное сердце, как он пришёл. Пришёл и перевернул в её и без того тесном и неуютном мире всё с ног на голову. Не за разговорами о путешественнике, не за тем, чтобы предаться воспоминаниям о былых временах, когда еще была Макото, нет. Он пришёл лично к ней – она это знает. Она это знает, и что бьет сильнее, чем удар колючей молнии, до трепета внизу живота и подрагивания рук, она этого ждала. Моракс – не Чжун Ли (что за имя вообще такое он себе выбрал?) – уже не прячет улыбку, протягивает к ней сильную руку, обтянутую кожаной перчаткой, и Эи, кажется, теряет контроль. Его движения всё такие же – уверенные, отточенные, ловкие, словно тысячи лет и те ужасы, которые им обоим довелось пережить, никак не сказались на нём. Бездна дернула её довериться Яэ, вооружиться книгой рецептов и ингредиентами, чтобы по итогу сотворить "это" – жалкое подобие пирога в самом прямом и плачевном смысле, на самом же деле – просто предлог, чтобы он зашел не как обычно, а отвлёкся на чаепитие в сопровождении "вкусного" десерта. Не будь у неё оправдания в виде "попить чай", она бы уже давно потеряла себя. А потерять себя она боится больше всего на свете, а рядом с ним не потерять себя просто не получается. Они уже проходили это тысячи раз, и каждый раз неизменно одно и то же. Он приходит, вдыхает в её израненную, всё ещё ноющую от боли душу жизнь, дарит ей этот крошечный огонек надежды, что с ней всё будет хорошо, позволяет поверить в то, что его слова и намерения искренние – а искренности она боится еще больше, чем даже потерять себя, ведь это прямое доказательство того, что такую, как она, всё же возможно полюбить – и оставляет её наедине с этими мыслями, когда приходит пора расстаться. Она каждый раз пытается оттянуть момент, когда ей позволено почувствовать эту сладострастную слабость в чужих сильных руках и под надзором сердца, которое в отличие её собственного за пережитые столетия, вопреки всему, стало только сильнее, покрылось позолотой, а не ржавчиной. Каждый раз она пытается отодвинуть неизбежное, нарочито увести в разговоры обо всём и ни о чем, вот так стоять и сверлить его взглядом, лишь бы не сдаться. Каждый раз тщетно. Она чувствует тепло его пальцев даже через плотную ткань перчаток, изысканных к слову, как и весь его костюм – у Моракса всегда был хороший вкус. Её тонкая бледная рука кажется крошечной в сравнении с его и утопает в широкой мужской ладони. Эи, кажется, нехорошо. Она словно раз за разом наступает на одни и те же грабли, пока её так бережно, но властно притягивают за талию, усаживая на колени, и от этой непозволительно интимной близости, когда их кончики носа почти соприкасаются, а внутренней стороной бёдер она непроизвольно трётся о его сильные ноги, внутри нарастает ком из смущения, раздражения и... чего? Тепла? Просто удивительно, как Моракс заставляет ее испытывать столько нежности и похоти одновременно. Наверно, в этом и кроются секреты любви? Эи усмехается собственным мыслям. Какое громкое слово. Между ними с Властелином камня точно не оно. Так она оправдывает бешеный барабанный ритм своего сердца, пока мужчина не утыкается носом в её шею. Что-то мирское, до ужасающего человеческое просыпается в ней, и она этого пугается. Моракс всегда понимал людей куда больше, чем она, но своими требовательными поцелуями и горячим дыханием, заставляющим всё её естество содрогнуться, он лишь доказывает, что и она – живая. Она, чье сердце затянуло шрамами сожалений, потерь и ошибок, подобно человеку сейчас льнет к нему, как котенок. Потому что хочет чувствовать тепло, потому что она, в конце концов, женщина, хоть и архонт, и тоже хочет быть любимой, желанной, нужной. Моракс дарит ей то невесомое ощущение принадлежности кому-то в самом непорочном его смысле. Она никому ранее не была нужна. Она лишь вредила. Но Моракс доказывает ей обратное. Она сейчас как никогда нужна тому, в чьих владениях международная валюта, безграничные земли и имя, вызывающее благоговение, уважение и внушающее страх. Сломленная падшая богиня нужна чуть ли не самому могущественному и древнему из архонтов. – А пирог, кстати, очень даже неплох. Эи смеется, её голос рассыпается по комнате звоном заливистых колокольчиков, она поворачивается к столу, находит тарелку с отрезанным куском пирога, из которого вытекает алый вишневый джем, и от которого бог контрактов осмелился откусить лишь маленькую часть, пачкает указательный палец в сладкой массе и молниеносно разворачивается, мазнув мужчину джемом по лицу. Моракс в замешательстве, его нас запачкан джемом, а Эи смеется, как дитя малое, и именно такой живой и настоящей он запомнил её, именно такую хрупкую и ранимую он хочет беречь и защищать, потому что Эи, несмотря на свой статус и положение, чуть ли не самая наивная душа во всей Инадзуме – Моракс в этом готов поклясться. Закрывшись от мира на долгие годы и запечатав сердце, она на столетия, казалось, отдалилась от реальности, потому сейчас была даже уязвимей, чем ребенок. В какой-то момент Эи расслабляется, чувствует, как разгорячилось её тело и как затуманился разум. Она позволяет себе полностью отпустить контроль лишь, когда он рядом, потому что уверена, даже если она осслабит хватку над ситуацией и своим телом, Моракс не даст ей утонуть в забытье. Он возвращает ей контроль так же умело, как и отнимает. – Забудь про пирог! – смеется Эи, пока Моракс целует её шею, так по-свойски прижимая к себе и щипая за ягодицы. – Готовить я всё равно не научилась. Как и ты не научился правдоподобно врать. Моракс властно сминает её губы своими, а она улыбается ему в поцелуй. Запах сирени, исходящий от её теплой кожи, дурманит похлеще любого выдержанного вина, и это согревающее тепло ласково обволакивает и его потрескавшееся драконье сердце. – Ты прекрасна, ты знаешь это? – шепчет Моракс, вдыхая сладкий весенний запах её шелковых волос, рука накрывает пышную грудь, сминая властно, пытаясь прочувствовать жар её тела, сквозящий через его пальцы. – Даже несмотря на скудные навыки в кулинарии. Эи поворачивает голову и кусает его за нос, попутно слизывая с него остатки джема. Как же он её раздражает. И смешит. И голос его рокотом массивных скал отдаётся сладкой болью в её сердце. Моракс опрокидывает её на стол, тарелка с пирогом отодвигается на самый край, вот-вот норовя упасть. Каждый раз когда она лежит под ним, поражается тому, какой же он всё-таки величественный. На её беду, когда он вот так нависает над ней, то кажется ещё более красивым и ещё более могущественным, и от этого что-то внутри неё туго сжимается и заставляет сердце бешенно колотиться. Его горящие янтари глаз словно выжигают на ней клеймо "моя", и Эи впервые не чувствует себя богиней даже на половину. Он всегда переворачивает все её представления об этом мире и о самой себе, когда обнимает её, когда раздевает её и обнажается сам, когда во время соития доводит её до исступления, а после целует в лоб и говорит, что не отпустит, и держит за руку всегда, когда ей страшно или тревожно. Это так необычно для нее, так по-человечески – ощущать вес и жар его сильного обнажённого тела, трущегося об её искусанную грудь, выгибать спину, когда он нетерпеливо врывается в её рот горячим языком, когда он оставляет синяки на её мягких бёдрах и рванно шепчет, как сильно она нужна ему. Это так по-человечески для неё – готовить вишнёвый пирог по рецептам из мира людей, чтобы порадовать бога, нет, мужчину, который пробуждает в ней самые тёплые и светлые чувства. Так по-человечески – желать научиться ублажать его, как женщина, тонуть в его поцелуях и подчиняться сильным рукам, до слезящихся глаз и севшего голоса. Это так по-человечески, когда он врет ей, что пирог очень вкусный, чтобы её не расстроить, а она закатывает сцены, чтобы вызвать его смех. А после он целует ее в макушку, и говорит, что любит, что она – его женщина, подтверждая это собственным учащенным сердцебиением и теплотой в глазах, и всю следующую неделю она, наконец-то, спит без кошмаров. И это так по-человечески, что она действительно чувствует себя совершенно иначе. Это так по-человечески, что она чувствует себя живой.