Глава 3. Дьявол
22 октября 2025 г., 09:34
Ему теперь постоянно снятся жуткие сны. (Хотя Антон не уверен, с каких конкретно пор отсчитывается это «теперь»). Он не зовёт их кошмарами, потому что кошмары, по опыту, — это когда подскакиваешь в мокрой от пота кровати посреди ночи с криком, а потом нервно скуриваешь на балконе полпачки за пару часов, силясь прийти в себя. Эти — другие.
В них всё тягучее, замедленное, неприятное, но не хочется вырваться и закричать. В них он лежит на мокрой гальке, флегматично наблюдая, как осточертевшие чайки отщипывают с него кусочки кожи, вытягивают сухожилия, будто червей из земли, стучат клювами по костям, проверяя на прочность. Море шепчет ему: «Тише-тише, всё хорош-ш-шо», а подняв глаза на маяк, он видит два огромных ярко-голубых глаза, освещающих двумя голубыми полосами дорогу кораблям, и становится так спокойно.
Куда сильнее страха его неподъёмная, безразмерная усталость, раскатывающая огромной скалкой по столешнице, усыпанной мукой. И он не чувствует себя чем-то большим, чем куском теста. Даже когда Заяц где-то поблизости заводит «Дружбу», чтобы распилить его по частям, это уже не вызывает эмоций.
Да ещё и этот голос. Струящийся, ласковый, баюкающий голос. «Знаю-знаю, мой хорош-ший. Ты очень устал. Но больше не надо бороться. Не за что больше бороться. Тш-тш-тшш. Не о чем переживать. Отпус-с-сти. Отдайс-ся».
Антон просыпается, а кругом всё белое-белое. Его маленькая комнатка в эркере залита прохладным светом, а за окнами — ничего. Бесконечная, плотная белизна без единого очертания. Не видно ни моря, ни неба, ни скалистого острова, ни крыши пристройки внизу. Пустота. Всё исчезло.
— Я умер? — тихо спрашивает, неизвестно к кому обращаясь, и тут же чувствует себя недалёким персонажем малобюджетного фильма с плохим сценарием.
На лестнице слышатся тяжёлые шаги и кряхтение Михалыча.
Одно из двух: либо Михалыч тоже умер, либо Антон остался здесь призраком. Этого ещё не хватало.
Через минуту из-за двери раздаётся долгий, высокий, оглушительно громкий гудок.
— Разбудил я тебя, парень? — виновато почёсывает затылок Михалыч, когда Антон распахивает дверь своей комнатки и предстаёт перед ним в трусах. — Ну извини, сегодня вот так. Вишь, как всё затянуло…
Его речь прерывается новым истошным сигналом длиной в несколько секунд.
— Что это? — выпучивает глаза Антон, не понимая, какую эмоцию юзать.
— Наутофон, — Михалыч машет рукой куда-то за себя. Видимо, в направлении источника звука, но здесь он такой пронзительный, что кажется, будто идёт сразу отовсюду. — Оповещает суда в условиях тумана. Когда лёгкая дымка была, мы его не включали, хотя по правилам надо бы. Но лампа…
Снова его прерывает трубное «ТУ-У-У!», от которого хочется зажать уши руками.
— Лампа, говорю, у нас мощная, и так хорошо пробивала. А сегодня вон чё творится. Будто на дне стакана с молоком сидим. Ты, давай, спускайся на нижнюю палубу, пока не оглох тут нахрен. Там всяко потише будет.
Антон одевается за несколько секунд, а зубы чистит в раковине на кухне, то и дело подскакивая и матерясь от каждого гудка. Внизу и правда потише, но всё равно громко. Оно и понятно: звук должен разноситься на пятнадцать миль.
Где-то через час Антон свыкается с этим фоном — помогает предсказуемость: сигнал длиной в пять секунд через каждые сто секунд, — но всё-таки каждое «Ту-у-у!» неизбежно давит на мозг, и к вечеру уже ощущается натуральной пыткой.
Ночью туман стоит как стоял, и Антон перетаскивает свой матрас, подушку и одеяло из комнатки-эркера на седьмом этаже, так удачно совпавшей с местом дислокации наутофона, в баню на первом, но и это спасает не сильно.
Рано утром Михалыч, поднимаясь на самый верх, обнаруживает его возле наутофона. Надрывая связки, Антон безуспешно пытается переорать своим «А-А-А!!!» каждое «ТУ-У-У!». Взъерошенный, глаза красные после бессонной ночи, синие тени болезненно углубляют провалы глазниц.
— Ну ты совсем у меня поплыл, да, парень? — Михалыч хватает его под локоть и тащит вниз. Антон не сопротивляется.
На кухне грубые и тяжёлые михалычевские руки беспрекословно усаживают его на табурет, щедро плещут в кружку настойку пустырника, суют Антону под нос. Резкий лекарственный запах заставляет сморщиться, но вместе с тем, на удивление, помогает собрать мысли в кучу.
— Мы пропустили корабль, — сипит Антон просевшим от криков голосом.
— Пей давай, — подбородком Михалыч указывает на кружку, обеспокоенно хмурит мохнатые брови, пожёвывает усы.
— Я видел корабль. На горизонте. Он приближался, а потом вдруг пропал.
— Что ты там видел? Там такой туман, что если руку вперёд вытянешь, собственных пальцев не разглядишь.
— Но я видел, — Антон залпом глотает слабо разведённую горькую гадость, кашляет, встряхивает головой, как собака. — Корабль. Я ждал его на берегу. Несколько часов ждал, но он не пришёл. А вдруг затонул?
— Типун тебе на язык! — Михалыч плюёт через левое плечо, трижды стучит по столу.
— Ну, или просто прошёл мимо? Не увидел свет, не услышал звук, решил, что небезопасно. По радио передавали штормовое предупреждение.
— Это было неделю назад, — говорит Михалыч и складывает огромные руки на груди, глядя на Антона, как смотрят на бредящих психбольных: встревоженно, но с нарочитым, обманчивым пониманием, призванным успокоить. — Не было корабля. Рано ещё для него. Ты не спал ни черта, вот тебе и привиделось.
— Но вы же сами велели мне ждать корабль! — повышает голос Антон, грохнув кружкой о стол. — Он же как раз должен был прийти, вы сами говорили, — но ярость прогорает, как сухая хвоя, и вместо неё в голосе вдруг звучит неприкрытая детская обида. Беспомощность обдаёт щёки кипятком и заставляет уставиться на собственные ладони. Со странной, деперсонализированной отстранённостью Антон рассматривает их, будто чужие. Неподвластный рассудку мелкий нервозный тремор, какие-то повсеместные ссадины и невыводимая, намертво въевшаяся грязь.
— Не мог я такого сказать, — невозмутимо качает головой Михалыч. — На календарь вон глянь, там же все рейсы отмечены.
Антон поднимает глаза на календарь, недоверчиво переводит взгляд обратно на лицо Михалыча.
— Это не тот календарь.
— Это ещё почему? — Михалыч тоже смотрит на календарь, но судя по всему, не находит в нём ничего необычного.
— Год не тот, — осторожно говорит Антон, стараясь не пялиться на Михалыча так, будто он поехавший.
На календаре значится сентябрь 2002-го.
— А какой сейчас, по-твоему, год? — спрашивает Михалыч, скопировав его интонацию.
Антон молчит, напряжённо пытаясь разгадать, кто же из них двоих тронулся. И где, чёрт возьми, Заяц, когда он так нужен? Можно было бы спросить у него, какой сейчас год, и тот, чью версию он назовёт, выходит, и протёк крышей.
— Ладно, парень, идём. Тебе надо поспать. Сейчас такую звукоизолированную комнату в трюме тебе организуем, сирену вообще не услышишь.
Кто в итоге здесь сумасшедший, лучше всего проясняет эта самая комната в трюме (в подвале, то есть): щели заткнуты тряпками, а единственная дверь завалена старыми матрасами в целях шумоподавления. Если не оборачиваться на канистры с дизельным топливом, прямо-таки безопасная палата для буйных больных.
* * *
Он упустил момент, когда время перестало исчисляться днями и даже нанизываться на нитку неделями, вместо этого сматываясь в плотные клубки месяцев, так что уже с трудом можно разобрать где что. Кажется, очень давно упустил. И хуже всего — безвозвратно. Лето едва началось или уже сменилось осенью? Чёрт с ними, с днями недели и числами, какой сейчас месяц? Он приехал только вчера или живёт здесь уже полгода? А может, всю жизнь? Какой сейчас год? Пожелтевший от старости календарь безбожно врёт, каждый день утверждая разное. Июнь 2023-го. Февраль 2006-го. Октябрь 1967-го. Декабрь 1900-го. Сентябрь 1994-го. Антон срывает его со стены и засовывает в печь. Календарь — лжец. Ему нельзя верить. Была ли жизнь там, за пределами острова, вдали от маяка? Была ли у него жизнь вообще? Телефон мог бы что-нибудь рассказать. Показать фотографии в галерее, невыполненные задачи в ежедневнике, номера телефонов когда-то важных людей в контактах, чьих имён он уже не может припомнить. Но телефон молчит, без зарядки давно превратившийся в бесполезный кирпич, лежит мёртвым грузом, и Антон опускает на него тяжёлый мокрый камень с причала с высоты своего роста, а потом вышвыривает одним броском в море то, что осталось. — Я рассказывал тебе про тех шотландских маячников с островов Фланнан, которые пропали без вести в декабре 1900-го? — трещит Заяц над ухом, и голос его ввинчивается в череп сверлом. Порой Зайца тоже хочется вышвырнуть в море. Хватило бы одного толчка. — Примерно двести сорок восемь тысяч раз, — говорит Антон с вселенской усталостью во вздохе. — Прошло больше сотни лет, но никто так и не выяснил, что там произошло, — уж если Заяц завёл свою заевшую шарманку, то не остановится, пока она не доиграет. — Три человека пропали бесследно, будто их никогда там и не было. По официальной версии их, конечно, забрало море. Трупы ведь так и не нашли. Но есть теория, что один из них просто свихнулся, убил двух других, а потом и себя. Как по мне, самый правдоподобный исход. На островном маяке ведь отъехать кукухой — не такая уж редкость. Изоляция, штормы. Тут, знаешь ли, от метеозависимого до психопата один шаг. — Ну, тогда нам с Михалычем точно пиздец, — мрачно бросает Антон, нащупывая пачку сигарет в кармане. — Ты ж явно мечтаешь стать частью такой истории, — подкуривает, звонко щёлкнув бензиновой «Зиппо». — Прям повернулся на этой теме. — Да я в жизни мухи не обидел! — оскорбляется Заяц, но Антон не слушает. Осточертело притворство, необходимость уживаться с его безумием и подбирать слова. — С самого приезда жду, когда ты меня во сне прирежешь, — понизив голос, он наклоняется к Зайцу, к самому его лицу. — Ебашь уже, не томи. — Мне просто нравится эта история… В смысле, я просто люблю загадки… — Заяц отчего-то начинает мямлить и испуганно пятиться. — Это не значит, что я… — Нахуй твои истории, — перебивает его Антон очень спокойным, но очень недружелюбным тоном. — Нахуй загадки. Нахуй тебя. И нахуй вот это всё, — он неопределённо взмахивает рукой, имея в виду и маяк, и остров, и море, и, может быть, даже саму жизнь. Заяц смотрит на него так, будто Антон угрожает ему ножом. Это раздражает ещё сильнее. Антон тяжело вздыхает, выпуская дым через ноздри. Морщится, с разочарованием и кислым привкусом отвращения к себе отмечая, что ему уже не хватает сил даже как следует разозлиться, и выходит из кухни на лестничную площадку, вяло подумывая, куда повернуть, на улицу или наверх. На первой ступеньке его поджидает резная фигурка русалки, не то преграждая путь, не то являя собой ловушку для тех, кто не смотрит под ноги. Отличный план, Максимка, угрюмо думает Антон. Не прирежешь во сне, так посодействуешь свёрнутой шее. Так-то оно ещё лучше: для маловероятного расследования всё будет выглядеть как несчастный случай, и ты точно не при делах. Почти достойно восхищения. Эти его грёбаные фигурки русалок. Антон находит их повсюду, словно жутковатые трофеи на местах преступлений. На смотровой площадке маяка, под тряпочкой для протирки линзы. В подвале, на горе топливных брикетов. На складе, между мешками муки. Под эмалированным тазом в бане. На пирамиде из гальки на берегу. Сначала он думал, что это одна и та же русалка из матраса путешествует по следам Максимкиной шизы, но позже разглядел, что они всё-таки немного разные. Выходит, целая армия резных русалок уже разбросана по острову. И чёрт знает, какой из раскладов хуже.* * *
— Я схожу с ума или уже сошёл? — спрашивает Антон ни к кому конкретно не обращаясь. Невысокая волна с тихим бульканьем бьётся о борт моторки, раскачивает её, будто колыбель. — Разве это важно? — голубоглазый русал кладёт голову на сложенные крестом, согнутые в локтях руки, опирающиеся на край лодки. Чёрная вода в тревожных лунных бликах, его белоснежная кожа, гипнотический взгляд, околдовывающий голос. — А что тогда важно? — Антон точно перестал бы смотреть на него, перестал его слушать и разговаривать с ним, если бы только мог. — Ты мне скажи, — русал убирает прядь мокрых волос за ухо, и от этого жеста Антона всего прошибает электрическим током. — Здесь, — немного подумав, говорит Антон, — только одно: чтобы маяк продолжал светить. — Тогда ты уже слишком далеко отплыл от своего поста, мой хороший послушный мальчик, — русал смеётся, и смех его рассыпается кристаллами, оседает колючими льдинками в лёгких. — Как бы чего не вышло. Антон бросает взгляд за плечо. Маяк и правда совсем далеко, в нескольких километрах. Как он здесь оказался? Один в моторке посреди открытого моря. — Ты искал меня, — подсказывает русал, будто прочитав мысли. — Ерунда. Зачем мне тебя искать? — Тебе лучше знать, — голубые глаза хитро сужаются. — Зачем ты меня нашёл? Уже трижды. — Я не искал тебя, — упрямо настаивает Антон, с неимоверным трудом уворачиваясь от его взгляда. — Лжец! — неожиданно злится русал и поднимается на выпрямившихся руках, накренив лодку. Антон испуганно вцепляется руками в борты. — У тебя даже рыболовная сеть с собой. Думал поймать меня как стаю безмозглых сардин? Идиот! Надо было хотя бы взять судёнышко побольше. Твою пластиковую скорлупку я в два счёта переверну. Он отталкивается от борта руками, взмахивает хвостом, и на мгновение Антону кажется, что точно сейчас перевернёт моторку вверх дном, и тогда ему самому наверняка кранты, потому что у него-то уж никак сил не хватит ни её выправить, ни доплыть отсюда до берега. Да он ведь даже спасжилет не надел. Но вместо этого русал запрыгивает в лодку и вальяжно разваливается в ней, свесив половину хвоста за борт. — Я позволил тебе спасти меня, — говорит он уже спокойнее. — Разрешил меня поймать. Всё по канону. Хочешь, даже в сетку твою дурацкую замотаюсь, если тебе так легче, — небрежно набрасывает её на свои бёдра. — Я ждал достаточно. Забирай меня. — Куд… Это всё нереально, — Антон измученно трёт лицо ладонями. — Всё не по-настоящему. — Ну конечно, Антоша, — мурлычет русал нежно-нежно, успокаивающе гладит по колену. — Откуда ты знаешь моё имя? — вздрогнув, Антон отнимает ладони от лица. — Оттуда же, откуда и ты знаешь моё, глупый, — он снисходительно улыбается, склонив голову набок. — Я не… — но не дав ему закончить фразу, нужное имя само вспрыгивает на язык: — Арсений. Арсений победно вздёргивает брови, кивает. — Маяк тускнеет, Антош, — вдруг подавшись вперёд, говорит он абсолютно серьёзно, без капли игривости в голосе. — Всё, что тебе было важно, блёкнет и меркнет. Ты отплыл слишком далеко, — и спрыгивает в воду, переворачивая лодку вверх дном. Антон подскакивает в своей кровати, захлёбываясь, кусками глотая воздух и тут же закашливаясь, мокрый, будто только что из воды. На плечах саднят незаживающие следы от когтей. В стеклянной банке на тумбочке мерцают в свете непогашенной керосиновой лампы радужные чешуйки. На подоконнике резная фигурка русалки, куда больше похожей на русала, отбрасывает длинную, вытянутую тень до самой подушки. — Ти-и-ише, ти-и-ише, — шепчет ласковый голос. — Тш-тш-тшш, мой хорош-ш-ший. Я здес-сь. Я с тобой. С-с-спи-и.* * *
— Нет! — Антон вновь подрывается, словно за шкирку вытянув себя из густого, тягучего марева нескончаемого сна во сне. — Нет, ты сводишь меня с ума! — спрыгивает на пол, встаёт на ноги, но потеряв равновесие, тут же ухает обратно. — Нет-нет-нет, заткнись, замолчи. Растирает лицо в ладонях до красноты, умывается ледяной водой, пока не заноют до боли замёрзшие пальцы и не застучат зубы. Но хуже всего, что и сейчас реальность не кажется до конца правдоподобной. Вокруг предрассветный полумрак. Или, может быть, сумерки. Не разобрать. Трясущимися руками Антон зажигает керосиновую лампу, спускается с ней по винтовой лестнице. Всюду темень, не считая холодного света, проникающего из окон, и глухая, мёртвая тишь. Щёлкает выключателем в кухне (единственное место, помимо маячной лампы, подключённое к электрогенератору, — первый этаж), но свет не загорается. Антон недовольно косится на медный плафон, по привычке от него увернувшись, чтобы не удариться лбом. Лампочка, что ли, перегорела? Приподнимает его, подсвечивая себе керосинкой, но никакой лампочки в патроне вовсе нет, только оголённые провода топорщатся в разные стороны. — Какого хера? — окончательно проснувшись, Антон оглядывается по сторонам. Кухня выглядит чужеродно. Повсюду непонятный бардак. Слабого освещения керосинки не хватает, и он открывает окна, отворяет ставни, впуская в комнату уличный свет. Вместе с ним, устилая пол и поверхности, внутрь летит снежная крупа. Мелкая-мелкая, точно манка, тает, едва прикасаясь к коже. В кухне не просто бардак. В кухне такая разруха, будто никто не жил тут уже много лет. Стены обшарпаны, осыпаются клочьями старых обоев, шелушатся облезлой штукатуркой. Шкафчики разбухли от сырости, потрескались на фасадах, местами сорваны с петель. Бетонный пол весь в грязи, как если бы тут не раз бывали потопы, до которых никому не было дела. Стол перевёрнут и откинут к стене, стулья поломаны по частям, словно кто-то растапливал ими печь вместо брикетов. — М-Михалыч? — надтреснутым голосом зовёт Антон. — Заяц? — Жил бы с нами на четвёртом, — слышится издали бас Михалыча, — не было бы у тебя таких проблем. Антон выскакивает из кухни, вертит головой в попытке определить, откуда он говорит. Керосиновая лампа с визгливым скрипом болтается у него в руке. — Так уж надо тебе быть одному. Распахивает двери одну за другой: склад, баня — всюду темень, разруха и мрак, затхло пахнет плесневелой сыростью и йодом. — Я рассказывал тебе про тех шотландских маячников с островов Фланнан? — говорит откуда-то Заяц, и Антон бросается на второй этаж. Радиорубка, аппаратная, вахтенная — ни единого признака жизни, всюду гниль, обломки и многолетняя ржавчина. В выбитые окна хлопьями валит снег, задувает ледяной ветер. — Вот и хочется тебе с этой рухлядью возиться, — фыркает Михалыч, и Антон летит по лестнице ещё выше, спотыкаясь на сколотых, обваливающихся ступенях, падает, набивает синяки. Проверяет комнату за комнатой, но везде его поджидает лишь запустение, мертвенная заброшенность и пригибающая к земле безысходность. — А когда за нами приедут, то и забирать уже будет нечего, — беспечно бросает Заяц из ниоткуда. Антон трёт лицо в ладонях до красноты, умывается ледяной водой, пока не заноют до боли замёрзшие пальцы. — Я схожу с ума или уже сошёл? Я схожу с ума или уже сошёл? — повторяет зациклено, глядя на свои обезумевшие от страха глаза в треснувшем зеркале. — Разве это важно? — мурлычет Арсений. — Это всё ты! — Антон резко разворачивается, будто и правда в надежде увидеть его за своей спиной. — Ты что-то сделал со мной, — зло рычит он голосу Арсения, бестелесно звучащему в его голове, не переставая кружиться и заглядывать себе за спину, точно перепуганный зверь, загнанный в клетку. — Ты заморочил мне голову, и теперь я схожу с ума! — Ну что ты, дурачок мой, — хрустально смеётся Арсений, насыпая Антону полные лёгкие колючих льдинок своего смеха. — Ты ведь и сам отлично с этим справляешься. Как по щелчку, вдруг заканчивается воздух. Антон задыхается, падает на колени. Льдинки внутри превращаются в осколки стекла. Острая, режущая боль не даёт вдохнуть. Антон царапает грудь ногтями панически, неосознанно, будто и правда надеется разодрать её собственными руками и достать из саднящих лёгких колотый лёд, отскрести иней, отогреть мерзлоту, пока ещё не поздно. — Не выдумывай, — уязвлённо цокает Арсений. — Я никогда не причиню тебе зла. Боль прекращается так же резко, как началась. Беспрепятственно глубоко вдохнув с мучительным надсадным хрипом, Антон с колен валится на пол спиной, раскинув в стороны руки. — Ну ты совсем у меня поплыл, да, парень? — откуда-то спрашивает Михалыч. Антон безучастно качает головой с боку на бок, едва поворачивая шею. Даже когда он лежит на полу виском, капли талой воды из вечно протекающего потолочного люка почему-то всё равно падают ему ровно в самый центр лба. — Маяк тускнеет, Антош, — укоризненно напоминает Арсений, как бы между строк осуждая его за то, что он тут разлёгся. Вздрогнув, Антон подскакивает на ноги и снова летит по лестнице вниз, в подвал.* * *
Руки трясутся, с трудом удерживая канистру, дизель неровной струёй льётся в топливный отсек генератора, переливается через край, растекается лужей по полу, пропитывает кроссовки. Антон роняет полупустую канистру на пол, забрызгивает штаны. Достаёт зажигалку, чиркает колёсиком. Зависает, покачиваясь, разглядывая встревоженно горящее пламя. В зубах нет сигареты, которую им можно было бы поджечь. — Это всё не по-настоящему, — напоминает он себе. Пальцы дрожат, готовые в любой момент выронить «Зиппо» под ноги, в едко пахнущую лужу дизельного топлива. Секунда. Вторая. Третья. Захлопнув крышку, он убирает её обратно в карман. Завинчивает отсек топливного бака, запускает генератор. Маяк должен гореть во что бы то ни стало.* * *
— Ты как, парень? — Михалыч хлопает по плечу, доливает водку в стакан. — Антон, — в тысячный раз повторяет Антон. — Так меня зовут. — Да-да, только нюни не разводи, вот ведь заладил. Будем, — бряцает своей алюминиевой кружкой по стеклу стакана. — А где ваш племянник? — Какой? — непонимающе моргает Михалыч, одним махом проглотив водку, сморщившись и уже привычно бахнув кружкой по столу. — От ты тоже, походу, со странностями. Как этот парнишка, что до тебя был. Всё боялся, что его море заберёт. Без конца пересказывал байку про трёх маячников, которые пропали без вести на шотландских островах лет сто тому назад, — Михалыч усмехается, тыльной стороной ладони вытирая топорщащиеся во все стороны мокрые усы. — Оно и понятно, конечно. Какой молодой пацан решит променять городскую жизнь с дискотеками, девчонками и этими вашими интернетами на то, чтобы месяцами торчать на маяке? Ладно бы ещё платили за нашу работу хорошо, так ведь три копейки и сосновую шишку. Дураку понятно, что у таких пацанов либо в душе, либо в голове не всё в порядке. Вот и ты такой же. — Я не такой, — Антон залпом глотает водку, не закусывая, не морщась и вовсе не чувствуя обжигающей крепости, будто в стакане и не водка вовсе, а просто вода. — Да-да, мне-то можешь не рассказывать. Даже знать не хочу, что там у тебя происходит, — он пару раз тыкает указательным пальцем Антону в лоб. — Ты, главное, работу свою выполняй как положено. Мужская работа, тяжёлая. Нытья не терпит. — А что с тем парнем? — Каким? — Который был до меня. — Так распустил нюни и на первом же корабле обратно уехал. Но с тобой-то ведь таких проблем не будет, а? Антон молчит, глядя вперёд, на чайку за окном. Она уже несколько минут упорно долбит клювом стекло, но Михалыча это почему-то совсем не колышет. Стекло хрустит, разбегается трещинами во все стороны. — С тобой проблем не будет, я тебя спрашиваю?! — вдруг рявкает Михалыч, хватая Антона за ворот свитера. — Отвечай, мать твою! Молчишь как рыба! Ворот затягивается удавкой, Антон вцепляется в огромную волосатую руку, пытаясь оторвать её от себя. — Нет, — хрипит, роняя под собой шаткий табурет в безуспешных попытках вывернуться. — Не будет! Удовлетворённо кивнув, Михалыч его отпускает. Антон, не успев ослабить интенсивность сопротивления, по инерции валится на спину. Минуту лежит, с ненавистью наблюдая, как Михалыч, и так уже залитый по самые брови, плещет себе ещё водки в кружку, половину разливая по столу. Водка расплывается лужей, бежит струями, капает с края на пол. Антон нащупывает в кармане складной перочинный нож, с силой сжимает рукоятку в мокрой ладони. Напряжённо думает несколько мгновений, потом поднимается на ноги и, хлопнув дверью, выбегает на улицу. Спотыкаясь и падая, несётся на причал. — Арсений! — кричит, надрывая голос. Дождь хлещет в лицо, заливается за шиворот. — Арсений! Это имя — единственное, что имеет значение. Так ему сейчас кажется. Нет, в этом он абсолютно уверен. Мысль, стучащая в ушах громче шума крови. Настоящая мысль. — Арсений! Имя, которое никто ему не говорил, никто им не представлялся. Он сам откуда-то знал его. Он привёз его с собой на маяк из той, прежней жизни, спрятанное, полузабытое, но не утраченное. — Арсе-ний, — задыхающимся полушёпотом. — Ну что ты раскричался? Я здесь. Лежит на камнях, заложив руки за голову, будто загорает, хотя солнца не видно, всё затянуто чёрными тучами. Капли дождя отскакивают от его блестящего, серебристого хвоста с радужными переливами, рассыпаются искрами. — Я потерял тебя, — Антон падает рядом с ним на колени. — Я тебя потерял. По щекам струятся капли дождя. Может быть, уже слёзы. — Что за глупости? — Арсений приподнимается на локтях. — Ты нашёл меня. Дурачок, опять ты всё перепутал. — Нет, ты не понимаешь, — Антон мотает головой, брызги разлетаются во все стороны. В горле не то что ком — скала размером с этот остров, на котором стоит маяк. Горечь такая, с какой и водка покажется сладкой. Нестерпимая, всеобъемлющая, уничтожающая боль. Беспросветная тьма. Не объяснить, не озвучить. Даже себе самому. — Я не понимаю, — задыхаясь, вздрагивая всем телом от рвущихся наружу рыданий, шепчет Антон, намеренно занижая громкость голоса, чтобы не завыть. — Я ничего не понимаю. Что из этого реально? Из этого хоть что-нибудь вообще реально? — Тш-тш-тшш, — Арсений гладит его по бедру, по руке. — Тише, тише, — поднимается к плечу, ободряюще сжимая, касается щеки кончиками пальцев, мягко и осторожно чешет длинными когтями отросшую бороду. — Это реально? — Я не… не знаю. — Нет, ты же чувствуешь. Потрогай, — второй своей рукой он берёт Антона за запястье и кладёт его ладонь себе на грудь, медленно ведёт ниже, по рёбрам, по животу, по гладкому и скользкому чешуйчатому бедру. — Но так не бывает, — неровно выдыхает Антон и подаётся ближе, оглаживая дрожащими руками Арсения всего, уже без его помощи. Всколыхнувшаяся откуда-то из глубин души уничтожающая, нестерпимая боль затихает, отъезжая на второй план. Только слёзы всё ещё льются по щекам сами по себе. Или всё же дождь? — Кто это такое сказал? — Арсений забирается ладонями под свитер, ведёт ногтями по бокам, запуская по телу бесчисленные мурашки. Антон льнёт к нему, беспорядочно целуя и вылизывая солёную кожу всюду, куда дотянется. — Я просто свихнулся, да? Или умер, — вдруг приподнимается, словно в голову стрельнуло озарение, вглядывается в сияющие голубые глаза, потемневшие от расширившихся зрачков. — Я умер? — Ещё нет, — заторможенно качает головой Арсений и вдруг сжимает член Антона через штаны. — Я умру? — шепчет Антон, уже вдвое более безразличный к этой мысли, чем был только что. — Все мы когда-нибудь умрём. В голове стремительно густеет туман, стирая значимость всего и вся вокруг, кроме Арсения, его необъяснимой, колдовской красоты, ошеломительного взгляда и недвусмысленных прикосновений. С неимоверным усилием Антон выхватывает из замутнённого рассудка последнюю мысль, какую ещё успевает поймать: — Что… что ты имел в виду, когда сказал «Забирай меня»? — запинается, как под гипнозом наблюдая за пальцами Арсения, стягивающими с него спортивки. — Всё, — нетерпеливо и жарко шепчет Арсений и снова ведёт руку Антона за запястье, укладывая сначала на свою задницу, а следом направляя его пальцы внутрь себя. Все до единого вопросы и сомнения выжигает из головы до белоснежной, ослепительной чистоты, пока Антон ритмично вбивается в Арсения, обхватив поперёк торса, тяжело дыша на ухо, целуя и кусая плечи в бесчисленных родинках. Арсений выгибается, впивается когтями в бедро до едва выносимой боли, прижимая ближе к себе, теснее, требуя ещё и ещё. Громко, протяжно стонет, то и дело срываясь на жуткий, инфернальный, ультразвуковой фальцет, от которого кровь стынет в жилах. На гальке твёрдо до синяков, мокро до нитки под проливным ливнем, скользко и холодно, но так горячо пульсирует всё внутри, что даже если бы захотел, Антон не смог бы остановиться. Серебристо-радужные чешуйки рассыпаются во все стороны, тянется вязкими нитками какая-то непонятная слизь. — Мой хороший… послушный… мальчик, — задыхаясь, хрипит Арсений. — Да, — бездумным эхом отзывается Антон. — Я ждал тебя так… до-олго. — Прости, прости, прости. — Пообещай… что больше никогда… меня… не оставишь. — Обещаю. Никогда-никогда. Пламя внутри разгорается до того, что светит ярче маячной лампы. Пространство вокруг скрадывается в неразличимое тёмной виньеткой. Ещё миг, и они с Арсением вспыхнут слепящим столпом белого света, пробивающим вниз, до самого центра Земли, и насквозь пронзающим чёрную густоту туч в вышине. И тогда смысл всего сущего воссияет над миром и больше никогда не будет утрачен, и всё станет понятным, всё окажется на местах. И кто-то снимет эту сцену транстравом — экстатическое парное самосожжение в кульминации, — а дальше с небес посыпятся бисером никому не нужные титры.
