пятый этаж: дни до рассвета

Мы выпиваем первую рюмку. Горло обжигает, но приятно. Заедаю мясом — мягким, тёплым; оно буквально тает во рту. Я-то и сам мог бы приготовить что-то подобное, но обычно либо лень, либо просто нечего. — Ты так и не представился, — вытаскивает меня из мыслей Чонгук. Он сидит в обнимку с Тэхёном, положив голову ему на плечо. Удивительно спокойная картина — будто они всё ещё там, в прошлом мире. — Хм… — я перестаю жевать, откидываюсь на спинку скамьи, скрещиваю руки на груди. — А вы как думаете, как меня зовут? Развлекаюсь как могу. — Джиха? — первым предположил Джин. Отрицательно качаю головой. — Ёнджун? — на этот раз Хосок. Снова отрицательно. — Мёнсу? — после длинной паузы произносит Тэхён. — Всё не то. Вы не угадали за три попытки — проиграли. — Эй, так не честно! — Чонгук надувает губы, как ребёнок, но получает лёгкий поцелуй в макушку от Тэхёна. Все смеются. Даже я. Негромко, коротко, но по-настоящему. Мы сидели так ещё около часа. Я узнал многое об этих людях. Например, что все они учились в одном университете — на актёров. Из-за возраста были в разных потоках, но дружили крепко, почти как семья. Когда всё началось, они были далеко от дома, в другом городе. Проводили зимние каникулы. А ещё — они собирались пойти в армию вместе. Подождать, пока Тэхён и Чонгук закончат учёбу, и уйти одним большим, дружным отрядом. Глупо, может быть. Но когда я слушаю их, мне кажется, будто всё это не про конец света. Будто это просто вечер. Просто люди. Просто жизнь — такая, какой она должна быть. — Уже поздно. Думаю, мне пора идти. — Я поднимаюсь со своего места, чувствуя, как лёгкая сонливость и алкогольное тепло растекаются по телу. Слегка кланяюсь, стараясь не смотреть никому прямо в глаза. — Я правда благодарен вам за этот вечер. Надеюсь… посидим ещё как-нибудь. Никто ничего не отвечает сразу, только слышится тихий звон посуды и короткий смешок кого-то из ребят — будто им и правда было хорошо. Я выхожу с кухни, дверь чуть поскрипывает. Поворачиваю ручку, и тут за спиной звучит низкий, спокойный голос. — Стой. Я хочу тебя проводить. — Намджун. Я усмехаюсь, не оборачиваясь. — Я же буквально за стенкой живу. — Махаю рукой в сторону, словно это что-то само собой разумеющееся. — Ты… против? — Он останавливается посреди комнаты, кофту так и держит в руках, не надевая. Голос мягкий, почти несмелый. Когда я всё-таки оборачиваюсь, ловлю его взгляд — усталый, но какой-то… живой. Там нет ни угрозы, ни жалости. Только тихая надежда. И вдруг мне становится неловко. Не из-за него — из-за себя. — Что ты, совсем нет. Конечно, пошли. — Пытаюсь улыбнуться, но выходит как-то криво. Стыдно. Видимо, я правда разучился шутить за время апокалипсиса. И ещё хуже — разучился принимать доброту без того, чтобы искать в ней подвох.

***

До квартиры, как и ожидалось, мы дошли без проблем. Открываю дверь и машу рукой, чтобы Намджун зашёл первым. Захожу следом и закрываю дверь. Из ящика под зеркалом достаю тапочки для гостя, а сам обуваю свои. — Хочешь выпить? У моего папы был мини-бар. — Да, можно. Захожу к родителям в спальню, открываю шкаф и встаю на носочки, чтобы лучше видеть содержимое. Нахожу Jack Daniel’s. Слишком крепко, ну и ладно. Пока я выбирал напиток, Намджун ходил по квартире. Сначала неуверенно, но когда понял, что я не делаю ему замечаний, стал поувереннее. — А что в этой комнате? — Он показывает на ту самую дверь. Дверь в комнату, в которую нельзя заходить. В которой нельзя ничего — ни дышать, ни даже находиться там. — Там ничего. — Намджун тянется к ручке, но я успеваю остановить его. — Но туда нельзя. — Он отдёргивает руку. Повисла неловкая тишина. Мы немного замялись на одном месте, но я всё же сделал первый шаг и пошёл на кухню. Намджун последовал моему примеру и, зайдя в комнату, сел за стол в углу. Я поставил бутылку на стол, а сам залез на столешницу — пытаюсь вспомнить, где родители держали рюмки. Пальцы шарят по полкам, посуда звенит, полотенце шуршит — всё кажется громким, слишком живым для этого тихого мира. Наконец нахожу две рюмки. Протираю их и ставлю на стол. — Нашёл, — вздыхаю, садясь напротив. Намджун молчит, просто наблюдает. Спокойно, без давления. Я открываю бутылку, янтарная жидкость пахнет терпко и сладко, немного щекочет нос. — За что пьём? — спрашивает он, глядя прямо в глаза. — За то, что всё ещё живы, — отвечаю, и сам удивляюсь, как легко это прозвучало. Он чуть улыбается. Мы чокаемся — глухой звон будто перекатывается по стенам. Глоток обжигает, язык немеет, горло горит. Тепло быстро расползается по телу, как будто пытается добраться до тех мест, где уже давно ничего не чувствуется. Намджун не спешит заговорить. Только смотрит — спокойно, как будто ждёт, пока я сам решу, готов ли что-то сказать. И впервые за долгое время это молчание не давит. Оно будто живое. Тёплое. — Я хотел стать айдолом, — начинаю я свой рассказ, — моя группа должна была дебютировать в середине января. Я приехал на выходные навестить родителей, когда все это произошло. Мы были дома. Я отдыхал, когда к нам постучались соседи из квартиры, в которой вы живёте. Я вышел к ним поздороваться. Они показались мне какими-то бледными, у девушки было что-то похожее на кровавый укус на руке, но я не придал этому значения. Мало ли, что могло произойти. Я вернулся в комнату и решил почитать. Через минут десять я услышал крик мамы, звук битого стекла, папу и… плач сестры. Я выбежал посмотреть, что произошло, но увидел кровавую картину: замертво лежащие соседи, мама с множеством порезов и укусов, папа такой же, а моя маленькая сестренка забилась в углу комнаты. В её руках была такая мягкая панда, продолговатая, чтобы можно было ногами обхватить, понимаешь? — Намджун кивнул. — Её взгляд был пустым, а глаза были затуманенными. Она так жутко подняла на меня взгляд, у меня внутри все похолодело. Я хотел подойти к ней, как над моим ухом раздался ни то рык, ни то ещё что-то... это мои родители… они… — Я не могу выдавить из себя и слова, глаза заполняются слезами, нос начинает щипать, а нижняя губа предательски трясется. Я слышу скрип стула о пол, и через секунду теплые, большие ладони накрывают мои плечи. Я встаю и прижимаюсь к широкой груди Намджуна. Его руки окольцовывают мое тело, пока я плачу в голос в его кофту. — Я так любил сестренку, она была моим всем. Я обещал ей, что как стану популярным, мы поедем в Диснейленд. Вся её комната... она была похожа на сказку, понимаешь? Я был ужасным братом. Я то не мог, то не хотел с ней играть. Постоянно был занят, гулял и не брал её с собой, обижал её, не со зла, ты не подумай. Я не хотел… Мои слова были резкими из-за проблем в жизни, но мне просто некуда было выплеснуть эмоции, и я иногда срывался на ней. Я чувствую себя безгранично виноватым перед ней. И тогда, в тот момент, когда я понял, что теряю её, мы спустились на первый этаж, и я достал ключи от квартиры одной бабушки, которая просила присмотреть за её домом, пока она у внуков. Оставил Соми там, сказал подождать, пока все наладится, и просто ушел. Ушел, понимаешь? Я не смог с ней ничего сделать, я просто жалкий трус! У меня начали трястись руки, я просто кричал сквозь слёзы так, что начало болеть горло. Намджун усадил меня на пол. — Эй-эй! Ты слышишь меня? Слышу. К сожалению. Сейчас я просто хочу не существовать. На месте Соми должен был быть я. Я должен был умереть за неё. Сознание меня покидает, теперь только темнота и тишина.

***

Темнота не забрала меня — она просто дала передохнуть. Чёрная, вязкая тишина, как будто я провалился под воду, где не надо думать, кричать, помнить. А потом — резкий вдох. Я открываю глаза. Пол. Холодный и жёсткий. 
Горло сушит, я чувствую, как лицо стянуто слезами, кожа липкая. 
Сначала я вижу колени, потом — руки. Поворачиваю голову и вижу… Намджун. Сидит рядом. Просто сидит, как будто следил, чтобы я не исчез. — Ты отключился, — говорит он спокойно.
 Голос низкий, мягкий. Никаких «ты в порядке?» — и слава богу. — Минут на двадцать. Я сажусь, чуть перекашиваясь. Спина ноет — то ли от пола, то ли от всего остального. Дыхание ещё дрожит, грудь будто вмята изнутри. — Извини… — выдыхаю я. Когда не знаешь, что сказать — извиняешься. — За что? — Он смотрит прямо. Не давит, не лезет. Просто есть. Я провожу ладонью по лицу, но хуже не становится — слёзы уже высохли.
Стало пусто. И странно легко дышать. — Я её бросил, — наконец говорю. Голос сиплый, будто чужой. — Сестру. Я должен был… я не знаю. Хоть что-то. А я просто… ушёл. Намджун не торопится с ответом.
 Он не из тех, кто сразу кидает готовые фразы. Он слушал — как будто это вообще возможно в этом времени. — Ты ребёнок, — говорит он наконец. — ребёнок, которому пришлось решать здесь и сейчас. Это не трусость. Это… конец мира. Никто не готов к нему правильно. Я закрываю глаза на пару секунд, чтобы не разревется снова. — Всё равно не легче. — Не должно быть легче, — отвечает он так же спокойно. — Но это не делает тебя слабым. Мы замолкаем. Но теперь тишина — не как пепел, не как провал. Я снова дышу.
 — Почему ты не ушёл? — спрашиваю я, тихо, почти не веря, что спрашиваю. Он не моргает. Не шутит. Не отводит взгляда. — Потому что ты не должен был очнуться один. И вот от этого — почему-то колет под рёбрами.
 — Чимин. — Тихо говорю я смотря Намжуну прямо в глаза. — Меня зовут Чимин, — Он усмехается и в этот момент я чувствую себя самым живым на планете.