Не грози Зимнему Солдату, попивая сок у себя в квартале

Покой – самая коварная ловушка из всех, что готовила судьба Джеймсу Бьюкенену Барнсу. Война, плен, мозгопромывка, разморозка – все это было болезненно, страшно, но понятно. Это были четкие, осязаемые враги. А как сражаться с отсутствием боли? Именно это и случилось. Однажды утром Баки проснулся от крика Сэра Трумплина и осознал, что не помнит своих снов. Ни клочка. Ни единого обрывка из той киноленты кошмаров, что крутилась в его голове каждую ночь с сорок пятого года. Он лежал, уставившись в потолок, и ждал. Ждал привычного леденящего ужаса, стука сердца в ушах, воспоминаний о ледяном столе и чужих голосах. Но в его голове была лишь блаженная, зияющая пустота. Он сел на кровати, и первым его чувством был… страх. Глубинный, животный страх. Он провел механическими пальцами по лицу, будто проверяя, на месте ли оно. Он был цел. Он был в своей комнате, в своей квартире, в своем квартале. За стеной храпел Брок, на улице пахло свежей выпечкой из углового магазина. Все было идеально. И поэтому – неправильно. «Рамлоу, – хрипло произнес он, входя на кухню, где Брок уже варил свой адский кофе. – Со мной что-то не так». Брок, не отрываясь от своего занятия, буркнул: — У тебя с утра всегда что-то не так. То дред не с той стороны упал, то кроссовки не того оттенка белизны. Выпей кофе, разберёшься. — Нет, ты не понимаешь, – Баки ухватился за спинку стула, его костяшки побелели. – Я проснулся. — Это обычно происходит по утрам. Я рад за тебя. — Я проснулся, и у меня не было кошмаров. Ни одного. Вообще. Брок замер с кофейником в руке. Он повернулся и внимательно посмотрел на Баки. Он видел в его глазах не облегчение, а панику. — И… это плохо? Я думал, мы к этому стремимся. Типа, душевное спокойствие, йога, медитация. Все дела. — Я не могу быть спокойным! – голос Баки сорвался на повышенные тона. – Кошмары – это… это мои якоря. Мои контрольные точки. Они напоминают мне, кто я. Что я сделал. А теперь что? Теперь я кто? Джеймс Барнс умер, упав с поезда. Зимний Солдат… его, по идее, не должно быть. Так кто же я, чёрт возьми, сейчас? Брок тяжело вздохнул и налил ему кружку кофе. — Ты – засранец, который заводит философские диспуты до того, как я выпил свою первую дозу кофеина. Ты – парень с дредами, который учит пацанов драться. Ты – сосед, который платит за аренду. Пока что этого достаточно. Но для Баки этого было недостаточно. Исчезновение кошмаров стало спусковым крючком для полноценного экзистенциального кризиса. Его знаменитая ассимиляция, его безупречный образ «опасного ниггера» вдруг начал давать трещины. Он стал замечать абсурдность своего положения. Он стоял перед зеркалом, заплетая дреды, и ловил себя на мысли: «А ведь эту прическу носили рабы и воины в древних культурах. Это символ силы, духовности. А я что делаю? Я использую ее, чтобы спрятаться. Я – культурный вор». Он смотрел на свои безупречные Air Force 1 и думал: «Эти кроссовки – символ уличной культуры, борьбы, самоидентификации. А для меня они – всего лишь часть камуфляжа. Я ношу чужую боль как модный аксессуар». Его тренировки, всегда бывшие для него отдушиной и способом выплеснуть энергию, превратились в навязчивый ритуал самотестирования. Он боялся, что, обретя покой, он потерял свою остроту. Свой хищный инстинкт. Однажды во время занятий с пацанами Тайрик принес пейнтбольное ружье. — Бро, Бакислав! Давай устроим учения! Ты будешь уворачиваться от выстрелов! Как в матрице! Идея показалась Баки логичной. Это был идеальный тест. Пацаны выстроились, Баки встал в центре пустыря. Первый выстрел. Баки даже не шелохнулся. Мозг считал угрозу незначительной. Пейнтбольный шарик размазался у него на груди оранжевым пятном. — О-о-о! – разочарованно протянули пацаны. — Не торопитесь, – сказал Баки, и в его глазах зажегся знакомый ему самому холодный огонь. – Давайте серьезно. Считайте меня настоящей угрозой. Он дал команду стрелять без предупреждения. И вот тогда проснулся Зимний Солдат. Его тело стало размытым пятном. Он не уворачивался – он предвосхищал выстрелы. Он двигался не между шариками, а в промежутках между самими намерениями выстрелить. Пацаны стреляли залпами, а он, как призрак, проносился между струями краски, его механическая рука сбивала отдельные шарики на лету с такой точностью, что они лопались в воздухе с громким хлопком. Он вошел в раж. Он не видел перед собой детей. Он видел врагов. Угрозу. Его лицо стало каменной маской. Когда Тайрик, увлекшись, выскочил из укрытия с громким криком, Баки среагировал мгновенно. Он рванулся вперед, его левая рука рассекла воздух. Он остановил ее в сантиметре от шеи Тайрика. Парень замер, его глаза стали пятаками, полными чистого, животного ужаса. Баки отшатнулся, будто обжегшись. Воздух вырвался из его легких свистящим звуком. — Тайрик… я… – он не нашел слов. Он видел, как дрожит подросток. — Бро… это жесть… – прошептал Тайрик, потирая шею. – Ты… ты чуть не убил меня. — Это была демонстрация, – голос Баки был чужим и хриплым. – Важно всегда осознавать потенциальные последствия. Тренировка окончена. Он развернулся и ушел, оставив пацанов в полном молчании. Он не просто испугал их. Он испугал сам себя. Демон, которого он так боялся отпустить, был не только жив – он дремал прямо под поверхностью, и для его пробуждения хватило дешевой пейнтбольной дури. Вечером он сидел на крыльце, уставившись в темноту. Брок, услышав от пацанов о происшествии, вышел к нему. — Слушаю. — Я чуть не сломал шею подростку, – без эмоций констатировал Баки. – Из-за пейнтбольного ружья. — Знаю. Тайрик уже всем рассказал. Теперь ты для них не просто крутой кореш, а чуть ли не Нео. Его цитата: «Он двигался так, будто пули его боялись». Репутация подросла. — Это не смешно, Рамлоу! – Баки резко повернулся к нему, и в его глазах бушевала буря. – Я не могу это контролировать! Я либо перегораю и становлюсь унылой пародией на самого себя, либо включаюсь на полную и становлюсь угрозой для тех, кого должен защищать! Где золотая середина? Ее нет! Потому что я – не цельный человек! Я – франкенштейн из обрывков памяти, чужих программ и этого… этого чёртова квартала, который стал мне домом, но который я до сих пор воспринимаю как тактическую зону! Брок молча сел рядом. Он отхлебнул из своей кружки. — Знаешь, что тебе нужно, Барнс? — Что? Пройти еще семьсот лет терапии? — Нет. Тебе нужно просто признать, что ты – мудак. Баки уставился на него. — Что? — Ну да. Ты – мудак. Как и я. Как и все мы. Ты не святой, не монстр. Ты просто парень, которому невероятно, ебученно не повезло. Ты совершал ужасные вещи. Ты пытаешься стать лучше. Иногда у тебя получается. Иногда – нет. Иногда ты идеально вписываешься в квартал, а иногда чуть не ломаешь шею пацану из-за игрушечного оружия. Добро пожаловать в человечество. Оно состоит из сплошных противоречий. — Но я не чувствую себя человеком! – в отчаянии воскликнул Баки. – Я чувствую себя… программой, которая пытается симулировать человечность. И когда кошмары ушли, я понял, что моя ОС дала сбой. Я потерял ориентиры. — Ориентиры? – Брок фыркнул. – Слушай, давай на чистом английском, без твоей солдатской терминологии. Твои ориентиры – это не твои кошмары. Твои ориентиры – это тут. – Он ткнул пальцем в светящееся окно салона Шаники. – И тут. – Он махнул рукой в сторону дома дяди Клиффа. – Ты думаешь, у дяди Клиффа нет своих кошмаров? Он вьетнамский ветеран. У него свои демоны. У Шаники – свои. Они не ноют. Они живут. Потому что жизнь – это не про то, чтобы найти себя. Это про то, чтобы построить себя. Из того дерьма, что тебе подкинули. Баки молчал, переваривая его слова. В них была грубая, но пугающе логичная правда. На следующий день он не пошел на тренировку. Он отправился в салон к Шанике. — Сестра, – сказал он, чувствуя себя идиотом. – Мне нужна помощь. Шаника, завивавшая клиентке кудри, подняла на него удивленный взгляд. — С чем, Бакислав? С волосами? У меня есть отличное масло… — Нет. Не с волосами. Мне нужно… поговорить. Как человек с человеком. Шаника изучающе посмотрела на него, потом на свою клиентку. — Бесси, дорогая, подержи щипцы минутку. – Она подошла к Баки, усадила его в парикмахерское кресло и встала за его спиной, глядя на его отражение. – Говори. Я вся в внимании. И Баки заговорил. Он не рассказывал всего, конечно. Он говорил обрывками, метафорами. О том, что чувствует себя застрявшим между двумя мирами. О том, что боится потерять ту часть себя, которая делает его сильным, и ту, которая делает его… нормальным. Шаника слушала, не перебивая. Потом вздохнула. — Детка, ты слишком много думаешь. Видишь эту девушку? – Она кивнула на свою клиентку. – Она пришла ко мне с прямыми волосами, а уйдет с кудрями. Она хочет перемен. Но это не значит, что она перестанет быть собой. Она просто попробует что-то новое. А если не понравится – вернется к старому. Ты не можешь потерять себя. Ты можешь только накрутить себя так, что сам не сможешь разобраться, где ты, а где твои выдумки. — Но как перестать накручивать? – спросил Баки. — А ты займись чем-нибудь простым. Руки займи. Помоги дяде Клиффу грядки вскопать. Иди в гараж к Майку, помоги с машиной. Когда руки заняты делом, голова отдыхает от самой себя. Это был самый практичный совет, который он получал за последние сто лет. Баки так и поступил. Он пошел в гараж к Большому Майку и предложил свою помощь. Майк, привыкший к странностям Баки, поручил ему покрасить старый шевроле. Монотонная, физическая работа. Запах краски, бензина, металла. Никаких сложных решений. Никакой философии. Просто движение кисти. И по мере того как слой за слоем ложилась краска, в его голове тоже что-то укладывалось на место. Он не был Джеймсом Барнсом из сороковых. Он не был Зимним Солдатом. Он был тем, кто выбирал быть им прямо сейчас. В эту самую минуту. Он был человеком, красящим машину. Потом он был человеком, который ел бутерброд с Большим Майком. Потом – человеком, который шел домой, чувствуя приятную усталость в мышцах. Вечером он снова сидел на крыльце с Броком. Молчание между ними было уже не напряженным, а комфортным. — Ну что? – спросил Брок. – Нашел себя? Баки покачал головой. — Нет. И, наверное, не буду искать. – Он сделал глоток своего смузи. – Я, кажется, понял. Неважно, кто я был. Важно, что я делаю сейчас. И сейчас я сижу тут, пью эту зеленую бурду, слушаю, как ты ворчишь, и думаю о том, что завтра надо помочь дяде Клиффу с грядками. Пока что этого достаточно. Брок хмыкнул, и в этом хмыкании было что-то вроде одобрения. — Наконец-то до тебя дошло. А то я уже думал, тебе мозги по-новой промыть нужно. Для порядка. В ту ночь Баки снова не увидел кошмаров. Но на этот раз он не испугался пустоты. Он просто спал. А на утро его разбудил петух, и первая мысль Баки была не о кризисе идентичности, а о том, что неплохо бы достать у дяди Клиффа его старый дробовик и немного… «поговорить» с Сэром Трумплином о правилах добрососедства. И в этой абсолютно нормальной, человеческой, слегка бандитской мысли он почувствовал себя как дома. Не в роли, а по-настоящему.