Красные звезды

В храме было людно. Солнечные лучи проникали сквозь витражи, играли отражениями на мозаичном полу. Собравшиеся члены общины переговаривались и взволнованно шептались. Куай Лян задумчиво созерцал толпу. Нечасто учитель брал учеников с собой куда-либо. Он привык к тому, что они всегда находились вдали от людей, на самой границе, отделявшей мир живых от мира духов. Но сейчас он с интересом впитывал в память детали окружающей обстановки. В свои двадцать лет Куай Лян успел показать себя эффективным магом. Он уже был проводником для путников сквозь магический лес, отгоняя солнечным пламенем враждебных тварей. Выполнял поручения, позволявшие им оставаться на плаву, ибо за защиту хорошо платили. Он был владельцем редкого дара, сочетал в себе способность управлять огнем и водой. Он покосился на Ханзо, другого ученика. Тот всегда оставался мрачным, молчаливым, отстраненным. Куай Лян не возражал. Они не враждовали, но практически и не говорили. Они были рядом, учились вместе у наставника, однако никогда не пересекались, словно две параллельные прямые. Куай Лян привык к его присутствию и воспринимал его как данность. Ханзо всегда находился здесь, как и Куан Чи. Они оба были неотъемлемой частью его бытия. Впрочем, он все равно был одинок, несмотря на них. Но не видел в этом никакой проблемы. Связи ослабляли и отвлекали внимание от учебы. Конечно, любовь была великой силой и могла отменять действие могущественных заклинаний, но для Куай Ляна она являлась всего лишь теоретической выкладкой. Редкий тип энергии, практически не встречающийся в жизни. Он с любопытством бы понаблюдал за силой любви, но подходящих условий и любящих людей в его окружении не водилось. Впрочем, было много всего другого интересного. Он учился — и на практике, и в теории, собирал знания в своей голове. Он чувствовал спокойствие и ясность мышления, довольный своим бытием. Когда-то ему оказали великую честь. Он был продан своему учителю. Но это позволило ему обрести новые знания. А нет ничего на свете ценнее знания. Он часто проводил дни в одиночестве, засиживался допоздна, забывая обо всем, размышляя над новыми магическими уравнениями. Добавить часть энергии сюда, учесть влияние ветра и вибрации со стороны мира духов, влить поток пламени, создать сложное плетение. Он часами глядел на звезды, раздумывая о том, что скрывается там, за оболочкой неба. Вел астрономический журнал, наблюдая за летними метеорами. Он знал от учителя, что родился в зимнее солнцестояние, когда мир становился особенно зыбок и подвержен потустороннему влиянию. Духи обретали небывалую силу в это время. А Ханзо был рожден в период летнего солнцестояния. Куай Ляну было любопытно, для чего учителю понадобились они двое. Но все же он старался держаться осторожно. Наставник не любил, когда вмешиваются в его дела. Порой от его холодного изучающего взгляда Куай Ляну становилось не по себе. Инстинкты кричали держаться от него подальше. Но он не слушал инстинкты. Учитель дал ему кров и знание, взялся учить, не сделал ему ничего плохого. Он не хотел быть чудовищно неблагодарным по отношению к своему наставнику. Поэтому он просто молчал, прилежно обучаясь и аккуратно исполняя все, что от него требовалось. Ханзо был другим. Он часто спорил с Куан Чи, бывал открыто раздражен его замечаниями, но в магических ритуалах вел себя хладнокровно и взвешенно. Его руки никогда не дрожали, когда он выводил мелом сложные фигуры вызова существ с иных планов. Не моргая глазом, он отбивался мечом и огнем от голодных духов, покушавшихся на их территорию. Втайне Куай Лян восхищался смелостью и упорством другого ученика. Однако он твердо знал, что каждый из них сам по себе. Не имело смысла тратить ментальные ресурсы на анализ его характера и мотивов. Он почувствовал приближение воришки за секунду до того, как Ханзо перехватил чужую ладонь. Юноша застыл на месте, в глазах его отражался страх. Куан Чи боялись, пусть он и его ученики были полезны для общины. Но вор все же решился на дерзкий поступок. — Не смей, — угрожающе прорычал Ханзо. Куай Лян замер. Проклятье, воришка пытался украсть браслет, который другой ученик носил постоянно. Куай Лян часто замечал, как тот бережно касался пальцами переплетения узелков и осколков солнечного камня, находя в этом привычном ритуале возможность для концентрации и успокоения. Он предполагал, что для Ханзо это было единственной вещью, сохранившейся от его погибшего клана. Ибо тот берег его как зеницу ока и сердился, если кто-то старался ее отнять. Он не дал ее на изучение учителю, хотя тот просил неоднократно, он возвращался за ней на дно реки, и даже будучи спящим, не снимал амулет, прижимаясь к нему щекой во сне. Плетение было изящным, но простым. Порой Куай Лян думал, что если бы он хотел сделать оберег, то соорудил бы что-то похожее. Впрочем, возможно, его вдохновлял образ браслета, ведь тот был перед его глазами годами. Вор заморгал. Он был в ужасе от того, что попался. В его руке застыл тот самый браслет. — Простите, господин, — он потупился. — Ты хоть понимаешь, кого пытался обокрасть? — Ханзо впервые на его памяти так злился. Юноша нервно сглотнул. — Извините, я не хотел… Я просто… — он не знал, как оправдаться. Куай Лян положил руку Ханзо на плечо. — Отпусти его. Он ничего не украл. Пусть идет на все четыре стороны, — он не хотел конфликта. И, возможно, опасался реакции Ханзо. Он знал, что рискует вызвать сильный гнев ученика, ведь лез в важное для него дело, но тот лишь обернулся, будто удивился его вмешательству. А затем отпустил руку воришки. — Верни браслет, — потребовал он. — Д-да, конечно, — тот замотал головой, не веря своей удаче. — Не прекратишь воровство, и в следующий раз ты так легко не отделаешься, — угрожающе заявил Ханзо. Вор снова лихорадочно закивал и ретировался. Куай Лян отпустил плечо другого ученика. Тот тут же застегнул браслет, подправил нити. — Прости за вмешательство, — Куай Лян знал, что должен проявить тактичность. В конце концов, они с другим учеником никогда не ссорились, и рушить этот нейтралитет не хотелось. — Я знаю, этот браслет дорог тебе, поскольку он из прошлой жизни. Может, мать или сестра сплела для тебя этот оберег… Ханзо смерил его долгим внимательным взглядом. Странное тепло промелькнуло в его глазах. — Человек, сделавший это, не был из рода Ширай Рю, — негромко сказал он. — Но этот человек все еще важен для меня. Куай Лян нахмурился. Отчего-то ему казалось, что в словах Ханзо скрывается что-то большее. Он хотел расспросить об этом человеке подробнее, но их прервал Куан Чи, возвращающийся после беседы со жрецами Солнца. Служба началась. Бог Солнца Лей-Ра давал силы бороться со злобными духами, обращал на свою сторону нейтральных духов. Именно он дал солнечный дар — огонь, отгоняющий многих монстров, — своим жрецам, своим последователям. Куай Лян и сам обладал каплей солнечного пламени, божественного света. Так ему сказал один жрец. Сам бог, изображенный на фреске, был прекрасен. Куай Лян видел его впервые. Именно этот храм он раньше не посещал. На всю стену был выложен осколками Лей-Ра: длинные черные волосы, прямой нос, выточенные черты лица. Глаза горели золотистыми ободками пламени. Корона солнечных лучей выходила из-за его головы. Он сиял. Куай Лян застыл, залюбовавшись картиной. Он с упоением слушал вступительные песни хора жрецов. Он любил музыку. Вскоре жрецы должны были вступить в ритуальный танец, а прихожане присоединиться к ним и подтанцовывать. — Он похож на тебя, — негромко заметил Ханзо. Он тоже смотрел на бога. — Глупости, — отмахнулся Куай Лян, но отчего-то странное теплое смущение заполнило его душу. Он снова обвел взглядом фреску, анализируя сказанное. Ханзо оказался прав, черты лица и вправду имели определенное сходство. Однако это ничего не значило. Подобное не являлось доказательством того, что происхождение одно. Совпадения в мире случались слишком часто, как и банальные случайности и отклонения. Жрецы начали танцевать. И Куай Лян втянулся в ритм, беря стоящую по соседству девушку-кузнеца за руку. Ханзо взял другую его руку. Они отплясывали танец единства, танец всех времен года. Нет зимы без лета, нет весны без осени. Сердце Куай Ляна билось чаще от радостного волнения. Он впервые участвовал в таком представлении, пусть и в совершенстве знал об этом обычае, и танцевать на практике оказалось невероятно весело. Он с изумлением поймал улыбку на собственных губах. Эмоция казалась такой чуждой и странной. Он редко улыбался. Только наедине с собой, когда видел падающие звезды или обнаруживал удивительный факт об окружающем мире. И все же сейчас он чувствовал себя счастливым от каких-то телодвижений. Он никогда бы не подумал, что это возможно. Он даже не пытался анализировать ритм и количество тактов в музыке, просто влился в общий энтузиазм. Они танцевали, полностью поглощенные музыкой. Затем пошел второй акт. Ханзо развернул его к себе, беря за руки. Прикосновение ощущалось теплым и надежным. Куай Лян не успел удивиться тому, что выбор старшего ученика пал на него, поскольку изумление от улыбки Ханзо было сильнее. Он улыбался! Ему! Хотя вообще никогда не улыбался. Но Куай Лян не собирался жаловаться. Он хотел взять от этого глотка эйфории все. Поэтому с радостью сжал его ладони и утянул его в сложный ритм, выбирая бессознательно воодушевление и подъем, тему вечного возрождения. Ханзо подхватил, отвечая тем же. И когда танцы закончились, а Куан Чи, раздраженный, вернулся от Верховного Жреца Коталя, Куай Лян и Ханзо уже ничем не напоминали о прежнем моменте, оставаясь собранными и хладнокровными. Однако когда Куай Лян встретился взглядом с Ханзо, тот снова улыбнулся ему, едва заметно, но тепло, будто разделяя общую тайну. — После того танца их отношения стали теплее. Ханзо часто улыбался ему, и это озадачивало Куай Ляна, поскольку он не понимал, почему спустя столько лет другой ученик решил изменить их нейтралитет. Куай Лян плохо помнил свои ранние годы у Куан Чи, но он запомнил, что прежде он старался избегать Ханзо, не разговаривать с ним лишний раз, не пересекаться сверх необходимости. Возможно, дело было в его мрачности. Вероятно, он боялся наткнуться на неизбежное отвержение. Куай Лян задумчиво коснулся рукой своего лба. Почему он боялся отвержения, если на самом деле ни с кем и не пытался сблизиться? Ему просто не было необходимости делать первый шаг, поскольку острой потребности в общении у него не существовало. Это было странно. Он плохо помнил годы с родителями. Может быть, у него были братья и сестры. Но в голове при этих мыслях звучала звенящая пустота. Тишина. Отсутствие информации. Впрочем, это было и к лучшему, поскольку воспоминания о родителях могли отвлекать его, заставлять думать, почему же они так легко его отдали, неужели он совсем для них ничего не значил? Это породило бы неизбежную горечь. И это было бы бессмысленно, ведь какой толк мучиться из-за тех, кто к тебе равнодушен? Куан Чи говорил, что не запрещал родным навещать его, но они сами предпочли забыть о нем, поскольку стыдились своего поступка в глубине души. Куай Лян не видел причин не верить наставнику. В конце концов, Куан Чи никогда ничего не запрещал им с Ханзо. Они могли читать любые книги, уходить куда угодно для своих исследований, спорить с ним и приводить аргументы. Он поощрял их интерес к учебе и знаниям. Они учились практически всю свою жизнь, но информации было так много, что даже десять лет непрерывного обучения не покрыли хоть малой доли от того, что знал Куан Чи. Учитель говорил, что они специально поселились около мира духов. Время здесь текло иначе, а потому они смогут прожить дольше, чем обычные люди. Куан Чи не был намерен лишаться своих учеников столь быстро. Ему важно было передать как можно больше знаний, так он утверждал. Куай Лян предполагал, что, возможно, в будущем они и сами будут учить других, но когда он случайно упомянул эту перспективу при Куан Чи, тот недовольно свел брови и сказал, что учить следует лишь достойных. Куай Лян перевел тему, но запомнил это. Он не знал, насколько сам был достоин, но все же ему хотелось бы, чтобы их знания приносили пользу обществу. Он часто отдавал свои эликсиры за бесценок, не ленясь искать ингредиенты в лесах, чтобы болезни были вылечены, чтобы урожай шел лучше, чтобы проклятие того или иного духа отступило от души несчастного. Он знал, что наставник бы не одобрил, но считал, что если может помочь, то он должен помочь. Порой он замечал и Ханзо, который действовал так же. Они не выдавали друг друга за годы, сохраняя молчаливый нейтралитет. Однако Куай Ляну было радостно знать, что и другой ученик тоже стремится помочь другим людям. Часто им приходилось действовать тайно, потому что репутация у Куан Чи была зловещая. Считалось, что он похищает детей, проводит чудовищные опыты, влияет на реальность. Но Куай Лян знал, что невежественных людей всегда будут пугать те, кто может слишком много. Он лично присутствовал на всех ритуалах Куан Чи вместе с Ханзо. Ничего страшного там не происходило. Да, им с Ханзо часто приходилось отдавать свою кровь учителю, но причина заключалась в том, что дар, насыщавший их кровь, делал ее полезным компонентом для заклинаний. Это была простая практичность. Они часто искали порталы в другие миры. Но, к сожалению, они могли только вызывать существ — демонов, как их называл Куан Чи, — сюда, но никогда не наоборот. Порталы всегда открывались только в одну сторону. У них не получалось посетить иные планы. Демоны бывали самыми разными. Куан Чи знал немало инфернальных языков. Он беседовал с демонами, и те рассказывали о многом, давая могущество одной лишь информацией. Куан Чи диктовал перевод, а Куай Лян записывал. Куай Ляну было интересно выучить все эти языки, но Куан Чи говорил, что они еще не готовы. Куай Лян искал записи и свитки в библиотеке учителя сам, в надежде обнаружить и сопоставить инфернальные языки с земными, но увы, ни один лист не хранил слов на этом языке. Куай Лян пробовал говорить с демонами, но те никогда ему не отвечали. А позже, рассказав учителю все, они уходили на свой план. Демоны умели создавать порталы в родные миры, однако это было прирожденным свойством их сути, и они не знали магического способа, которым могли бы поделиться. Они всегда могли вернуться домой, но объяснить, как они это делают, они оказались неспособны, а повторить их действия было невозможно из-за кардинальных различий их собственного естества. Куай Лян как-то попытался шагнуть вслед за одним из демонов, но тогда его перехватил Ханзо, твердо, уверенно. Он предостерегающе покачал головой, и Куай Лян отчего-то остался на месте, хотя мир с завихрением звезд сильно его манил. Тогда Куай Лян посчитал, что Ханзо исполняет запрет учителя — не идти за демонами в их миры. Позже он сам не мог объяснить себе свой порыв. Если бы он шагнул, он не смог бы вернуться. По крайней мере, сразу. Пришлось бы думать над ритуалом, искать компоненты, экспериментировать. Хлопот было бы много. Да и среда стопроцентно оказалась бы враждебной. Вдобавок, не факт, что его магия там бы работала. В лесу порой бывали участки, где его криомантия давала сбой. Но солнечный огонь почему-то всегда сохранялся, что и позволяло ему служить проводником для купцов и путешественников, когда гильдии платили им за сопровождение. Его порыв пойти в другой мир был слишком безрассуден. И своих мотивов он не понимал. Однако он также не понимал, почему послушался Ханзо. Дело было не в страхе перед учителем или старшим учеником. Просто он не смог отказать. И это тоже мучило его разум, потому что посетить иные миры было его самой заветной мечтой, выше инстинкта самосохранения или заветов наставника. И уж тем более выше мнения ученика, являвшегося для него невидимкой львиную долю жизни. А сейчас он чувствовал еще большее замешательство из-за поведения Ханзо. Тот как будто старался держаться ближе, предлагал вместе сходить за травами, ибо и ему было необходимо тоже, делился кристаллами, улыбался даже при Куан Чи. Отчего-то Куай Лян чувствовал лишь холод, когда замечал, как учитель довольно щурится, глядя на поведение Ханзо. Будто тот исполнял доверенное ему важное поручение. Или принес хорошие известия. Куай Лян опасался, как бы не вышло беды. Он сам не знал, почему предчувствия от интереса учителя к их общению были плохими. Просто его напрягало все. Он сначала старался обходиться холодной вежливостью, избегать Ханзо по привычке, но здесь неожиданно обнаружилось, что ему нравилось внимание старшего ученика к себе, нравились его теплые улыбки, попытки провести время вместе. Что-то неуловимо тянуло к нему, взывало, и противиться этому всякий раз было невероятно сложно. А Ханзо и не отступал, будто его не задевала отстраненность самого Куай Ляна, будто так и должно было быть. Он все равно проявлял тепло, улыбался, периодически притаскивал то, что Куай Лян и сам хотел собрать — сонные лепестки, васильки для зелья бодрости, ромашки для его любимого чая, дикие розы для поддержания огненной магии. Он как будто знал, какой цветок понадобится Куай Ляну, словно был в курсе всех его привычек и желаний, либо обладал высокой наблюдательностью и проницательностью. Ханзо был как солнце, проявлял доброту, не требуя ничего взамен. Порой Куай Лян просил Ханзо сделать огонь высоких температур — высочайших — когда ему требовалось подготовить металлы для создания оберегов, ибо сам так не умел. Его огонь был другой природы. Солнечное пламя отгоняло темные силы в лесах, враждебных духов. Огонь Ханзо же являлся стихийным и гас в некоторых местах так же, как и стихийная криомантия Куай Ляна. Но его пламя обладало огромной мощью, расплавляя даже тугоплавкие элементы. Ханзо никогда не отказывал его просьбам, с готовностью выполняя все. Тогда Куай Лян не задумывался о его действиях, считая, что другой ученик просто любезен и для него это не сложно. Лишь позже он узнал, что огонь Ханзо высоких температур требовал от него гораздо больше усилий и концентрации. Для него это было чрезвычайно трудно, ибо только могущественные маги огня были способны на такое. Куай Лян боялся, что Ханзо мог сближаться с ним по приказу учителя. Но его сердце, упрямое, ожившее, пылко сопротивлялось этим мыслям. Он чувствовал лишь, что уголки его губ непроизвольно поднимались сами, а согласие провести время уже срывалось с его уст. Он чувствовал себя непомерно счастливым, однако в то же время в его душе билась отчаянно тревога, что это все закончится, не успев начаться. Он и сам не знал, почему так боялся потерять связь с Ханзо. В конце концов, если бы они вернулись к нейтралитету, то никакой трагедии бы не произошло. Они жили так всю жизнь. Но отчего-то сильная боль пронзала его грудь при этих мыслях, и он лишь переключался на другие размышления, избегая боли и причин, вызывавших ее. Это не было важно. Нельзя потерять то, что никогда не имел. И сожалеть о том, чего так и не узнал. Поэтому в конце концов он начал погружаться в связь с Ханзо. — Ты ошибся на пару градусов здесь, — Ханзо ласково посмотрел на него, а затем его ладонь легла на руку Куай Ляна. Тот замер, сердце отчего-то забилось быстрее. Он прочертил мелом фигуру на доске, зная, что сначала необходимо чертить черновик, а потом уже использовать уголь и каменную соль. Ошибка могла сулить чрезвычайные неприятности. Он и вправду не заметил изначально своей неточности. Куан Чи не стал бы помогать, только в самых крайних случаях, угрожающих его жизни. Поэтому невольно благодарность к другому ученику разлилась согревающим светом по венам, и мир показался ему еще удивительнее. Тепло чужой руки, что вела его, было слишком правильным, слишком желанным. Настолько, что он оказался совершенно ошеломлен тем, насколько сильно он нуждался в контакте с другим учеником, сам того не замечая. — Спасибо, — прошептал он. Отчего-то дышать спокойно в близком присутствии Ханзо было трудно. Он неловко улыбнулся, отводя руку. Мел выпал из его пальцев. Куай Лян искренне надеялся, что Куан Чи, увлеченно изучавший новый фолиант, не заметит его оплошности. Ханзо отступил на шаг, опустил глаза. Наклонился и подобрал оброненный Куай Ляном мел. — Рад был помочь, — тихо сказал он, отдавая мел ему в руки. И резко отошел в сторону, занявшись начертанием своей фигуры.