Маяки

      После Мартинеза Ким снова остаётся сам по себе.       Точнее, так должно случиться; он сдержанно выражает одобрение касательно поданной Гарри идеи перевода, пока что не собираясь рубить с плеча, а в целом же относится к проведённой там неделе как к новому опыту, который ещё неплохо бы обдумать. Если бы не сотрясение – можно почти считать за отпуск, потому что он помимо отдыха от собственных ближайших коллег словно обновляется. Для него это ощущается как приключение, в котором он чувствует себя так, словно способен справиться со всем, чем только угодно, потому что с одной стороны – есть Гарри, который в первый день выглядит так, будто готов помереть от любого чиха из-за головной боли, затем Гарри, который суётся в любую щель как любопытный ребёнок (тут, Ким, будь готов к труду и обороне за двоих), с другой – наблюдать, как этот любопытный ребёнок творит просто немыслимые чудеса в коммуникации, между которыми внезапно щерится на дальнобойщика-расиста, заговаривающего даже не с Гарри, и впоследствии чуть ли не загоняет под каблук тех самых зелёных туфель, которым он легкомысленно первым вечером делает комплимент, просто выбрасывая наблюдение из лёгкой от сигаретного дыма головы (тут, Ким, постой в сторонке и гляди; твоя единственная ошибка только в том, что ты не взял во «Фриттте» попкорн первым делом по приезду). Венцом становится его собственный выстрел в прорезь керамического шлема одного из наёмников: с его зрением и его отчаянием (наёмник целится в Гарри и точно попадёт) ощущается так, словно он хватает саму удачу за загривок.       Однако всё хорошее заканчивается, он об этом осведомлён и готов бережно оставить воспоминание на полочке и пошагать дальше. Так и должно случиться... но затем Гарри ему звонит. Он, конечно, номер вручает по запросу, когда приходит пора прощаться, но не думает, что таковым воспользуются. И всё же Гарри звонит. Интересуется им и тем, всё ли у него в порядке... Потом звонит ещё. Потом звонит он сам, царапаемый совестью, и голос Гарри немного поднимается от радости – причём с ним заговаривают, едва поднимая трубку: тот откуда-то знает, что звонит именно он. Откуда – непонятно. Его это и настораживает, и... завораживает. При том, насколько Гарри открытый, казалось бы, человек – там столько внутри тайн, сколько не наберётся и у закрытого него. Загадка. И Гарри, кажется, воспринимает его ровно так же. Да, он старательно строит из себя обычного нормального копа, вот только Гарри умудряется выудить из него парочку нюансов, местами свидетельствующих об обратном.       Проблема только в том, что это самое обратное – всего лишь необычное; непривычное, всего лишь выбивается из типичного, и быстро наскучивает после познавания. Проще говоря, он опасается привязаться аккурат к тому моменту, когда Гарри приестся.       Впрочем... разговоры по телефону – вещь безобидная. Он такое давно умеет отцеплять от себя. Бывало и наоборот; тогда он отцепляет остатки мыслей и чувств. Ничего страшного ни с кем не случается. Страшное случается, если не уметь выцеживать удовольствие из жизни – как, кажется, и выходит с Гарри.       Он может научить. Но у него нет уверенности в том, что этот человек не заберёт на выходе из его жизни что-то слишком ёмкое.       Тем не менее, Гарри продолжает звонить, продолжает держать полусерьёзный тон разговоров, и в каком-то из них проскальзывает косвенное признание в том, что они и сами по себе оказывают на вечно мрачного Гарри благотворное воздействие. Ким почти благодарен за то, что с той стороны ничего не собираются развивать или углублять.       И эта же благодарность царапает его обратной стороной.       Почему? Всё просто: весна в Ревашоле тяжёлая. Весна в Ревашоле тяжёлая, особенно в Джемроке, откуда проблемы отменно расползаются по соседним районам, загруженность у полиции просто взлетает, все всегда взвинченные... хорошо тем, кому есть к кому возвращаться после работы. Он же возвращается в пустую квартиру, весной начинающую просто угнетать пустотой, потому что помимо тоски по отсутствию нужной и важной жизненной составляющей существует ещё обыкновенное весеннее обострение сексуальной активности. Последнее он старается почёсывать об случайные связи, иногда повторные (из года в год видеть одни те же лица в поиске и забавно, и грустно).       В один из таких дней Гарри внезапно появляется на пороге его дома. Ну, как появляется... он едва не подскакивает, когда это чудо в перьях взывает к нему с улицы. Приходится выглянуть в окно.       Гарри ничего не орёт больше, только делает ему ручкой, взгядом вычисляя расположение квартиры, и скрывается в подъезде.       Через парочку минут тот уже у него на пороге, с тростью и притиснутым к боку зонтом. Небо вроде бы светлое...       – Привет, – говорят ему, слабо улыбаясь. – Извини, что без предупреждения. Мимо проходил, хочу пересидеть ливень.       – Ливень, – в замешательстве повторяет Ким. Гарри угукает, без спроса разуваясь, и выдаёт ему из кармана лёгкого плаща шоколадку, лаконично обозначая «к чаю». Сам плащ отправляется на вешалку столь естественно, словно тот регулярно ходит к нему в гости. – Нахал.       – Выгонишь под проливной дождь?        «Чай и пойдёшь отсюда», – решает Ким. Нет, он, разумеется, рад встрече, однако планы на вечер её не включают. У него намечаются совсем другие встречи.       – Чай так чай. У меня есть полчаса, – сразу очерчивает он рамки визита.       Гарри склоняет голову набок так, словно он и мысль озвучивает.       – Двадцать минут. Дай ему двадцать минут.       По нему проходит лёгкий озноб. С Гарри всегда так. Вроде всё нормально, а потом бац – и произносится что-то странное. Причём сложно даже выразить словами, какого рода странное; лучше это делает организм, пускающий по загривку и лопаткам тот самый озноб, после которого становится тепло.       – Иди на кухню, – велит он, пропуская Гарри мимо себя; тот не колеблется ни мгновения, словно знает планировку его квартиры. – Садись, – командует он дальше, поджигая газ под чайником. Следом его посещает ощущение чего-то неладного, и он оглядывается. Гарри примерно сидит, ожидающе подпирая голову ладонью. Он отворачивается обратно, чтобы открыть шкафчик с посудой, и его всё-таки что-то царапает; он оборачивается снова и на этот раз ловит: его беззастенчиво и с присущей этому человеку непосредственностью разглядывают.       Он запоздало вспоминает, что одет не для приёма гостей, а уже на выход. И что чёрные джинсы сзади тоже подчёркивают всякое интересное. И что футболка на нём... словом, если у Гарри есть майка-сеточка, абсолютно не оставляющая пространства для воображения, то на его футболке есть такие секции, это самое воображение только подогревающие; разумеется, всё это на улице до поры до времени скроется под лёгкой курткой... но последняя ещё не надета.       Он снова отворачивается, пока ещё подавляемый вежливостью, чтобы присоветовать не пялиться, но кружку для Гарри прихватывает сам, не собираясь за вот эти взгляды ещё предлагать пойти выбрать самостоятельно. Мало ли за что примет просьбу приблизиться...       «А чего ты хотел, так прямо сообщая ему, кто ты есть?» – шипит внутри негромкий, но отчётливо слышимый голосок. Привыкший к этим выпадам Ким только приподнимает уголок губ.       «Узнать, каково будет сообщить об этом прямо и открыто. И мне это понравилось», – спокойно думает он, бросая в свою кружку пакетик чая.       – Чёрный или зелёный? – интересуется он, на этот раз не оборачиваясь: уже нет нужды, когда известно, что постороннее ощущение – ползающий по нему взгляд.       – Чёрный, – на мгновение заполняет кухню хрипловатый, словно недавно посаженный, голос Гарри. Звучит почему-то как один слог.       Ким бросает такой же пакетик чая в соседнюю кружку и без вопросов бросает в обе по скупо отмеренной ложке сахара: Гарри любит сладкое, но баловать того он не собирается за подобные коленца. Пусть будет в курсе. Гарри такое хорошо читает.       Когда он поворачивается обратно, ожидающе складывая руки на груди, взгляд снова проходится по всей его фигуре – не липкий, просто любопытный и капельку восторженный как у ребёнка, но ему всё равно немного не по себе: Гарри непредсказуемый.       «Как ты думаешь, для чего он здесь?»       Вопрос с подоплёкой, но он не реагирует, давно привыкший к соседству. Не то чтобы неприязнь к себе... что-то собирательное, скорее. Взгляд со стороны, питаемый чужими предрассудками, помогающий понимать, как видят его, потому что у него самого с этим плохо. Он видит людей немного иначе. Поэтому эта вещица живёт; он не кормит её и не даёт подбираться близко – в подвале держит, в общем-то, – но слушает, руководствуясь ею для прокладывания границ. Да и бывает полезно: помимо яда оттуда приходят хорошие предостережения, потому что когда эта штука пытается его укусить – набирается и некоторых личных наблюдений. Он и себя эффективнее регулирует после некоторых напоминаний.       – Я сейчас вернусь, – уведомляет он Гарри, чтобы отлучиться за домашним свитером, потому что взгляд начинает его нервировать. У него как раз есть подходящий, отбивающий совершенно любое желание из-за омерзительной расцветки – персиковый в тонкую розовую полоску; издевательский презент от некоторых коллег. Сначала он подавляет желание сразу это выбросить, затем определяет в категорию «не жалко», а потом, когда пятна от уборки и готовки каждый раз непостижимым образом отстирываются с дурацкой тряпки, свыкается. С годами даже начинает ценить высокое горлышко, длинные рукава и с лихвой закрытую поясницу.       В повторном взгляде Гарри совершенно ничего не меняется, и он пытается избавиться от неуместно забавной мысли о том, что тому нравится свитер сам по себе. Жаль, они с Гарри не были знакомы в те времена; если так, он бы и отдал, как только всучили.       Наконец согревается чайник, начинающий предупреждающе скрежетать, и он заливает горячей воды себе в кружку, не особенно желая пытаться хлебать кипяток.       – Можешь и мне заодно, – подаёт голос Гарри. – Потом всё равно придётся ещё заваривать.       – Ты не обалдел всего за шоколадку командовать? – интересуется Ким, переправляя чашки на стол; Гарри моментально сцепляет кисти вокруг своей.       – Не первый мой долг будет, – со смешком отвечают ему.       Ким усаживается напротив, с сомнением смеряя взглядом Гарри. Последний по обыкновению мрачновато полуухмыляется, но жуткого впечатления не сообщает.       «Кстати, он оставил трость у входа. Хоть хромает. Осталось понять, специально или без задней мысли».       Ким моргает, понимая, что этот момент и впрямь не фиксирует сознательно. Надо полагать, просто оттого, что нет привычки видеть Гарри с тростью. Или оттого, что Гарри чистенький (насколько это возможно после прогулки по Джемроку), в чистой одежде и почти не отёкший, что перетягивает на себя внимание.       Освещение немного темнеет, и Ким переводит взгляд на окно. Тучи собираются с поразительной быстротой. Не то чтобы весенние ливни – большая новость, но всё же обычно понятно загодя.       – Там и ещё сгонит, – роняет Гарри безмятежно, помешивая чай ложечкой. – Хорошо так сгонит. Весь вечер лить будет.       Ким переводит взгляд обратно и щурится, пойманный внезапным подозрением:       – Ты, случайно, у меня тут не отлыниваешь от работы?       – У меня тоже выходной. Я ходил, конечно, кое-кого кое-что спросить... – Гарри задумчиво, протяжно хмыкает, но в детали не вдаётся. – Но только потому, что мне было по пути к библиотеке.       – И от библиотеки ты сделал крюк сюда, чтобы якобы укрыться от дождя, – полувопросительно констатирует Ким.       – Ага.       «Ложь. Не верь би, эти подонки врут как дышат...»       «Ой, заткнись», – думает он, видавший на самом деле разных (просто те, которые и впрямь мерзавцы, запоминаются слишком отчётливо).       – Тебе оттуда до тебя же и ближе.       Гарри сопит.       – Ну не хотел я там вариться, – бухтит тот. – И так тошно... И не говори, что всем тошно, у меня уже есть один такой говорун. Я заглянул сделать обоим менее тошно, – Гарри улыбается, опять подпирая ладонью голову, и глядит на него тем особенным образом, которым умеет только Гарри: как будто впервые видит. Он уже отвык из-за перерыва в общении, и вот это внимание теперь... в нём всё ещё ворочается предвкушение, которое избыток внимания только подстёгивает. И он старается не подавать виду, но начинает подозревать, что Гарри в курсе.       Темнеет ещё немного; теперь слышно и усиливающийся ветер. Настоящий шквал. Ким с беспокойством поднимается к окну, чтобы выглянуть наружу, и включает стоящее на подоконнике радио.       – ...ные порывы ветра до двадцати метров в секунду, – звучит запоздалое штормовое предупреждение, уже вряд ли кому-либо нужное. Либо он успевает поймать последний повтор.       Ким выключает радио и оглядывается на часы. Что-то долго он сегодня ковыряется со сборами...       – Может, не так уж нужно сегодня куда-то ходить, – то ли скучающе, то ли с вызовом роняет Гарри, водя стёртой подушечкой пальца по узору на клеёнчатой скатерти. Как будто знает, куда он собирается...       По подоконнику хлёстко что-то бьёт, и они оба вздрагивают; Ким чуточку сдвигается вбок, под защиту стены, но понимает, в чём дело, почти сразу.       – У соседей опять канат слетел, – озвучивает он событие сугубо для Гарри. Последний откликается незамедлительно, словно держит их телефонные разговоры где-то в отдельном ящике воображаемой картотеки:       – Это те козлы, которые над тобой бельё постельное сушат?       – Ага...       Ким затем осознаёт, что в этих самых разговорах в какой-то момент настаёт точка, за которой он только и делает, что выговаривается. Его на это и выводят обычно, но излагает он многовато для краткого знакомства... Гарри слишком хорошо слушает. Особенно когда вызывает доверие...       – Я, наверное, многовато тебе жалуюсь, – забрасывает он крючочек.       – Не-а, у меня просто память хорошая, – беззаботно отмахивается Гарри, игнорируя этот самый крючочек. Видимо, нужна наживка. Надо оно додавливать?..       «Господи, ты забыл, что такое дружеское общение, стыд и позор. Нет, ты вообще знал?»       Ким выуживает из заднего кармашка джинсов носовой платок, чтобы протереть очки. Последнее было неприятно. Конечно, он знает; у него были друзья. И когда люди расходятся, это не значит, что кто-то разучивается общаться определённым образом.       «Ну окей. Пока ты сам веришь».       Он тихо фыркает.       – Да, да, можешь вставить свою шутку об амнезии, – расслабленно ворчит Гарри. – Твои – самые мягкие, по крайней мере.       «Ладно, не забыл. Посмотрим, как надолго».       «Посмотрим», – соглашается он, заключая сделку о молчании ещё на какое-то время.       – Посмотрим... – Ким глядит сквозь очки и хмурится: темнеет уже так, что он ничерта не видит на стёклах – но и ему ничерта не надо видеть на стёклах, вообще-то, потому что он не для этого очки протирает. Рядом с Гарри у него становится многовато машинальных жестов. Или растёт забывчивость по их поводу.       «Дурак совсем? Комфорт это называется», – опять шипят на него из подвала. Гарри и на это порой положительно влияет почему-то.       Он вынужденно включает свет, а потом возвращается за стол.       – Ну? – мягко подталкивают его.       – У меня нет шутки, Гарри. Просто забавно.       – О... хм, – Гарри сосредоточенно помешивает чай, словно выбирает тему из десятка возможных. – Отличная футболка, кстати.       – Merci, – с отчётливо слышимым предупреждением роняет он. – У меня были планы.       – Не хочешь позвонить и отменить?       – Нет. Это были не такие планы.       В воздухе повисает напряжение. За окном небо уже чуть ли не чёрное, что каким-то образом только обостряет это ощущение. Следом Ким с неудобством понимает, что накаляет он, потому что Гарри вроде бы сидит целиком расслабленно. С другой стороны, настрой того обычно заразителен... но и легко исправляем, насколько он помнит по Мартинезу.       Гарри отпивает из кружки, не расцепляя зрительного контакта, и он начинает подозревать, что дело не только в нём.       – Дай сахар, пожалуйста, – опять заполняет кухню низкий голос Гарри. Бархатисто так; рокот просаженности сознательно смягчён, насколько возможно (значит, и впрямь недавняя, скоро пройдёт). Кое-кто и впрямь охоч до сладкого...       Предчувствуя, что у него сейчас начнут канючить, Ким поднимается-таки за сахарницей, чтобы переправить её на стол.       Что-то дёргает его поймать взгляд Гарри, пока он выверенно, почти беззвучно соприкасает донце сахарницы со столом. В немного выцветших зелёных глазах мелькает что-то странное.       Его мягко, но крепко берут за запястье, едва он размыкает пальцы.       – Иди-ка сюда, – роняет Гарри, подтягивая его ближе и разворачиваясь на стуле боком.       – У меня что-то не в порядке? – прохладно интересуется Ким.       – У тебя уже давно что-то не в порядке.       Поднимающий голову Гарри почти упирается в него подбородком, и ему становится немного дурно. Причём не в худшем смысле этого слова. Но всё же... это не первый взгляд на него снизу вверх, и пусть ему нравится сугубо физическая составляющая, от выражения этого взгляда ему неуютно. Гарри периодически смотрит как на луну – тем образом, которым дети долго и пристально, почти суеверно глядят на встающую красную луну, предвещающую ветреный день. Что это значит у Гарри, он не в курсе, но у него имеется подозрение в том, что кое у кого просто синдром утёнка.       – И это целиком моё дело, – закрывает он тему, целиком однозначно пытаясь высвободить запястье.       Только проблема в том, что если Гарри что-то уже вскрывает – остаётся уповать разве что на случай либо на резкую смену интереса, потому что тот ведёт себя совершенно по-акульи: кусает из любопытства, а когда оказывается интересно – цепляется намертво. В лоб только помогает дать. Да и то, морально; физически случая не выпадает, так что тут ещё не факт...       «Может быть, пора», – ошарашенно думает Ким, когда Гарри обыденно заправляет переднюю полу свитера на нём в джинсы в двух точках на боках, недвусмысленно открывая нижнюю часть туловища. И заодно придерживает там же за пояс джинсов, когда он запоздало улучает момент отодвинуться.       – Гарри, – предупреждающе произносит Ким. – Я всё могу понять, весна зовёт, но я не тот человек, с которым следует заводить брачные игрища. Я – не для этого. Могу устроить только обычные, если хочешь, разложимся с настолкой, пока этот твой ливень не пройдёт. Но...       – Нет, спасибо, – прерывают его. – С «Сюзеренити» ты меня в прошлый раз уже разложил и оттрахал, так что я не хочу ни игрищ, ни брачных, – бесстыже скалится Гарри, столь же обыденно расстёгивая на его джинсах пуговицу. У него аж в глазах темнеет от возмущения и от позволяемых себе Гарри формулировок.       «И оттого, что тебе действительно сейчас хочется сунуть нахалу в рот».       Ким моргает, пытаясь прогнать мимолётное помутнение, и ловит того за руки, норовящие пробраться дальше.       «Льстит? А теперь подумай, почему именно он пришёл, – никак не угомоняется дальний голосок. – Потому что дома ты обычно себе позволяешь расслабиться? Или... посмотри, ему весело, ему чертовски весело».       – Ну что, бороться с тобой, что ли? – вопрошает Гарри, и впрямь посмеиваясь. А затем – Ким даже не успевает открыть рот, чтобы ответить – присвистывает: – Нихера себе! Строгий-строгий лейтенант...       Кажется, вся соль до них обоих доходит почти одновременно: Ким не сразу понимает, что это по поводу отсутствия на нём нижнего белья, Гарри явно вертит в голове практические аспекты выбора облачения.       С десяток секунд висит полнейшая тишина – не считая ветра и припадочно бьющегося за окном соседского каната. По крайней мере, Гарри хватает совести покраснеть. Но ухмыляется тот всё так же бесстыже. Сумасбродное сочетание, такое же, как сам Гарри порой.       – Ну и чего ты пытался добиться? – слышит он собственный голос словно немного со стороны. – Проверять на мне что-то или учиться ты не будешь, я тебе это гарантирую. Ответной услуги тоже не будет.       Насчёт последней, допустим, возможно договориться – но не с коллегой и не с алкоголиком. Да и вообще, чёрт знает, чисто ли там в половом аспекте.       – Тебе нужен человек, – Гарри пожимает плечами, на какое-то время прекращая пытаться отвернуть клапан ширинки, но всё ещё держит его руки. Видимо, понимает всё-таки, что за такое может некисло прилететь. – Можешь не отпираться, у тебя джинсы аж трещат. Мне нужен человек... Да, нам в разных аспектах, но мне хватит просто периодически заходить в гости.       – Я не буду тебе вместо твоей бывшей, Гарри.       Всё ещё немного со стороны. Плохой знак. Он в таком состоянии порет глупости. И, чёрт побери, он мог бы сейчас быть в том месте, где это не глупости вовсе...       На город обрушивается ливень, и он непроизвольно оглядывается. Вода по окну аж струится.       – Мне и не надо, – ворчит Гарри... слишком близко.       В следующее мгновение кожу в низу живота прихватывают губы, почти щипают, и тут же скользят ещё ниже, гораздо мягче прикладываясь к основанию члена. Кима аж дёргает.       – Офицер! – по привычке гаркает он. Гарри, попросту вытянувший шею вперёд и всунувшийся лицом между половинками молнии, едва заметно вздрагивает и ненадолго отрывается.       – Чего орёшь? Ты за этим и собирался идти. Сегодня если не сходишь – завтра прямо на работе заистеришь. А ты сейчас явно не сходишь, – тот кивает на окно. – Да и потом. Погодка затянется. Расскажешь, кстати, что у вас там и отчего ты такой нервный, – совершенно обыденно изрекает Гарри дальше... и до него внезапно доходит, что для Гарри в этом нет ни капли сексуального. Какого чёрта происходит?       Первым делом он щупает тому лоб.       – Не-а, не приболел, – отзывается Гарри, освободившейся рукой без обиняков – но аккуратно – доставая его член наружу и тут же подхватывая ртом.       Ким с шипением втягивает воздух.       – Как только ты угомонишься... – предупреждает он с вырывающимся из него на выдохе низким урчанием. – ...у нас с тобой произойдёт серьёзный разговор, Гарри. Я понимаю, что ты мог позабыть границы буквально, но не взять у меня согласие со мной что-то творить. Ты у меня будешь пользоваться сначала языком как взрослый человек.       Гарри ехидно щурится, пресловутым языком оглаживая его так, что он на мгновение забывает, как дышать. Так обычно не делают. Кроме людей, которым это нравится; он сегодня на такое наткнуться и не рассчитывает. Обычно это просто обоюдная услуга, пассивный участник которой просто ждёт своей доли удовольствия или её же отрабатывает.       «Гляди-ка, сплошные плюсы. Расслабься. Наорёшь на него потом, если ещё захочется. И да, тут сложно назвать этого пассивным участником».       «По определению», – думает Ким, по факту и сам ловящий себя на этой же мысли, и закусывает губу. Ему делается совсем дурно от взбудораженности, потому что до него обычно не пытаются вот так дорваться...       И он пускает всё на самотёк, прикусывая костяшку пальца. Гарри одобрительно мычит – звук резонирует с чем-то у него во внутренностях, – треплет его по бедру, а потом берётся за последнее спереди.       «Чтобы ты в глотку ему не натолкал, знаешь ли».       «Заткнись», – мысленно велит Ким, жмурясь. Гарри почему-то не особенно торопится, просто посасывая его с теми же движениями языка не пойми кому именно в удовольствие; не то чтобы умеет, но бывает гораздо хуже, а у него, к тому же, плывёт рассудок от специфической манеры это делать и от домашней обстановки, в которой потом не нужно срываться и уходить, да ещё и быть настороже по дороге домой. Он уже дома. И последний факт вполне переводит происходящее в категорию выше среднего. Вслух он об этом не говорит, разумеется, дабы не оскорблять оценкой, но таковая вполне...       Он прерывисто вздыхает и переключает всю оставшуюся силу воли на самоконтроль, первым делом поправляя на себе джинсы, чтобы ничего не застряло у них обоих, затем проверяет, не случается ли это уже с отросшими бакенбардами Гарри. Последний поднимает на него тот же взгляд, сообщающий симпатию и некоторую долю восхищения.       «Доучить бы...»       Ким отбрасывает мысль – не собирается он никого учить, – заправляет Гарри за ухо мешающуюся прядь волос и запрокидывает голову, скользя кончиками пальцев по шевелюре того. Ощущение непривычное: он обычно не касается без перчаток.       Удовольствие потихоньку начинает нарастать. У него давно не было такого, чтобы этот процесс растягивать; в основном все стараются закончить побыстрее, и он так отвык. Приятно вспомнить...       Он наощупь оглаживает Гарри по щеке большим пальцем, давая знать, что всё в порядке и что он себя должным образом контролирует, ведёт остальными по шее сбоку и по привычке уползает ими на горло: иной раз некоторые чуть ли не кипятком писаются от касания к коже сквозь перчатку.       Гарри перекладывает его руку себе на плечо, поднимая взгляд на этот раз с предостережением.       – У меня всё ещё сохранился рвотный рефлекс, – снова заполняет кухню низкий голос того. Между лопаток у Кима проходит лёгкая дрожь. – Аккуратнее.       – Я не собирался ничего такого.       Гарри на несколько секунд уходит в себя (Ким уже привычен иметь дело с этими выпадениями из реальности), а потом вдруг мрачнеет и хмурится.       – Что-то не так?       – Нет, я... странно, – Гарри ещё мгновение к чему-то прислушивается. – Ничего.       И опять льнёт к нему, неспешно обласкивая так и просящий внимания член. Ким не припоминает, чтобы из него так много подтекал предэякулят... но, опять же, время не слишком лёгкое, а самолично пар не стравливается. Гарри – неизвестно каким образом – прав: ему нужен человек. Партнёр.       К слову о жидкостях... его немного тянет спросить, всё ли в порядке, но он себя останавливает, памятуя, что он об этом всём не просит. Гарри, кажется, неудобств не испытывает; то ли вкусовые рецепторы выжжены алкоголем, то ли тому вовсе плевать на вкус. Уже и глаз не поднимает, не интересуясь, как он себя чувствует.       Вот после этой мысли он ловит себя на том, что выдаёт реакцию на слух – незажато, довольно дышит, совсем расслабленный. Даже... слишком. А ведь неплохо, видимо, завести постоянного партнёра, с которым можно порезвиться спокойно в домашних условиях, он даже удобства предоставит...       «О чём ты, блин, думаешь? Похож на солийца и сам к солийцам не подходишь; что ты там заводить собрался...»       «Давай потом», – усилием воли затыкает он голосок. Это мысли не для вечера. Не для сегодняшнего, во всяком случае.       Гарри прижимает его языком чуточку сильнее, и эти самые мысли улетучиваются; он прерывисто вздыхает, чувствуя, что удовольствие от размеренной стимуляции начинает накапливаться вместо затухающих волн, и облокачивается об стену, не имея доступа к почти упирающейся в неё спинке стула, перекрытой плечом Гарри. Чуть ближе к пику удовольствия он запускает пальцы в волосы, уже плюя на укладку, явно менее важную на текущий момент, немного – совсем немного – теряет голову, позволяя ей затуманиться тоже, а потом упирается в плечо Гарри ладонью:       – Достаточно. Я сейчас закончу.       Тот что-то невнятно мычит, не выпуская его изо рта, и он шипит сквозь закушенную губу, переживая плохо знакомое ощущение вибрации, гонящее мелкую дрожь по всему нему.       Тут-то его и срывает. Он тихо ахает, снова дрожа, и опирается на оба плеча Гарри, на ощупь приятно крепкие. Напряжение истекает из него в такой мере, что у него колени становятся ватными; его усаживают на себя – на здоровое бедро – и приваливают в угол между собой и спинкой стула, пока у него восстанавливается дыхание.       Звякает ложка в кружке.       – Ты что, в кружку сплёвываешь? – бессильно выдыхает Ким.       – Нет? Просто допиваю чай?       – А куда... – Кима аж дёргает; он выпрямляется, собираясь кое-кому высказать, и натыкается на взгляд Гарри, и впрямь заглатывающего остатки чая. Он оторопело опускает взгляд на движущийся кадык. – Ты с ума сошёл? Ты... Боже.       – Не надо так грубо льстить, – скалится тот, отставляя кружку на стол. – Я уверен, что не настолько хорош.       Кима окончательно отрезвляет. Он пытается подняться, но Гарри не позволяет, по-медвежьи обхватывая его за плечо:       – Сиди; на здоровое посадил, всё нормально. Лучше заправься. А ещё лучше – иди смени на домашнее. Джинсы прекрасны как рассвет, но чаи гонять в них не следует – а нам нужно их погонять и поговорить.       Его похлопывают по спине – не слишком сильно, но увесисто, и заботливо передают его кружку с другой половины стола. Он отпивает, пытаясь как-то снова ощутить себя на своём месте, но выходит плохо; он только с тем же усилием воли потом уходит в спальню, чтобы и впрямь переодеться в более свободную (и приличную) одежду.       Когда он появляется на пороге, под чайником уже горит газ, а Гарри, ополоснувший свою кружку, вытирает руки об кухонное полотенце. Останавливающийся в полушаге Ким выставляет указательный палец, собираясь что-то сказать, но слова не приходят. Даже после добавочной жестикуляции, никак не подталкивающей мысли.       – Ты...       Он устало выдыхает, сжимая переносицу под очками. Слова всё ещё не складываются во фразы.       Гарри вдруг обнимает его, плотно прижимая к себе за плечи, гудит что-то про тяжёлую неделю, и он неуверенно смыкает вокруг того руки, понятия не имея, что у Гарри к чему и откуда растёт. Но то, что границы следует установить – это факт.       – Давай-ка сообразим ещё по чаю, и ты мне для начала расскажешь, что у тебя за неделю случилось, а потом уже будешь мне выговаривать, – распоряжается Гарри, похлопывая его по спине – на этот раз более отрывисто.       – Ты опять решил мне покомандовать?       – Уже не только за шоколадку, – скалится тот. – Так, всё, бахнул нам ещё две кружки и садимся! – с внезапно прорезающимся авторитетом приказывает Гарри, отпуская его и отходя к окну.       Ким прислоняется к кухонной тумбе, ожидая, пока закипит чайник. Его не покидает ощущение того, что он утрачивает инициативу в собственном доме, ему не нравятся выкидываемые Гарри коленца, но рядом с этим мешается чувство умиротворения и чьего-то присутствия в доме, живого и дружелюбного. И явно проблематичного, если всё так будет продолжаться.       – Если ты будешь ещё так чудить, я тебя больше не впущу, – предупреждает он первым делом.       – Я знаю.       – Тогда зачем надо было?       – Чтобы не было вот так, – Гарри указывает на небо, только что почти горизонтально перечёркнутое молнией. Следом грохает гром. – А было бы, открой я рот сначала разговаривать.       Ким только пространно качает головой, подозревая, что Гарри не то чтобы и неправ...       – Выставил бы как минимум, – на этот раз совершенно точно говорит тот.       – Именно.       Немногим позже закипает чайник, и они со свеженалитым чаем опять усаживаются за стол. Гарри первым делом, не стесняясь, сыплет себе в кружку ложку сахара с горкой, предлагает начинать рассказывать и, пока он подбирает слова (о некоторых вещах тоже сообщать не хочется), учтиво ломает ему шоколадку сквозь фольгу.       Помимо истечения напряжения у Кима немного утихает противоречие между желанием пожаловаться и неохотой делиться чем-то, что выставляет его жертвой (ему по определению невозможно ею быть, иначе он потеряет изрядную часть контроля над окружением), так что он всё-таки рассказывает некоторые вещи о настрояниях внутри коллектива – отстранённо, словно о случающемся с другим человеком, между тем наблюдая за реакцией Гарри. Последний слушает, сопереживающе кивая, и он начинает ловить себя на некоторой тяге оправдать собственный настрой и близость к потере равновесия.       «Выуживает из тебя ещё», – шипит голосок слепленного из чужой злобы кадавра. Учитывая, что это он почти никогда не кормит последний десяток лет, удивительно, что оно подаёт признаки жизни.       «Давно не виделись», – ехидно думает Ким, подразумевая, однако, именно это: они с Гарри болтают уже около получаса, если не больше, и всё это время на соответствующей волне его внутреннего радио – ни звука.       Из подвала отправляют сконфуженный сигнал.       Ким улыбается, рассеянно подбирая ещё плиточку шоколада, и Гарри незамедлительно улыбается в ответ.       – Ну... Смотри-ка, утихает немного, – замечает Ким касательно дождя, кивая на окно; Гарри угукает, опять повторяя, что в этом темпе теперь будет лить до ночи. – Думаю, я пересказал тебе достаточно.       Теперь тот качает головой.       – По крайней мере, ты ссадил с себя хотя бы часть, – обнадёживают его прекращением попыток вытащить из него что-то ещё. – Уже хорошо. Не мешает повторить на следующей неделе.       – Так, стоп, – притормаживает он Гарри, снова собираясь с мыслями – на этот раз получше. – Что – это – было? Нет, не надо мне очевидных ответов; ты прекрасно понял, о чём я тебя спрашиваю. Что это было, Гарри?       Названный, едва открывая рот, передумывает озвучивать, что, и вместо этого сообщает ему, что в последний их телефонный разговор он не в себе; даже не «звучал как не в себе» – просто «не в себе». Так и есть, в общем-то.       – Я думал, ты там телефонный провод перетрёшь у себя, – прибавляет Гарри. Ким изгибает бровь. У него есть привычка теребить провод телефона в пальцах, потому что никто этого не видит. Новости...       – То есть тебя обеспокоило, что я раздражённый.       Ему отправляют пристальный взгляд. Слишком пристальный. По лопаткам едва заметно бежит озноб, сменяющийся иголочками жара.       – Не только. Работа... – Гарри многозначительно обрывает фразу: нет нужды пояснять, что и как с их работой – у него-то, в отличие от некоторых, провалов в памяти нет. – Скажем так, я не хочу однажды позвонить и не дозвониться. Я знаю слишком мало хороших людей. Тем более... – на него снова смотрят как на ту самую луну. – Настолько.       – Я не из этих, – отрезает Ким. И тут же жалеет.       «М-м, пассивная агрессия, намёки вида «сам такой». Так держать!»       – Все так говорят, – отмахивается Гарри. – А потом находят... Ну, в общем, я обеспокоен.       Судя по некоторой конечности тона последнего заявления – это первое сообщение, которое Гарри сегодня до него собирается донести.       – Не надо меня опекать, – вкрадчиво советует Ким. Гарри ворчит, что это не опека, а просто рука помощи. – Это не была рука. Лучше бы и – не могу поверить, что я это говорю... – он на мгновенье прижимает костяшку пальца между бровями, очень тяготеющими сдвинуться. – Лучше бы и рука. Так не делают, Гарри. Особенно не проверив, как там дела у предполагаемого партнёра.       – Ага, руками лезть, чтобы перепугать. Угу, – фыркает тот. – И чтобы у тебя там дела не в порядке? Вижу же, что чистоплотный.       – Ну-ка прекрати пререкаться, – вполголоса велит он. Гарри едва заметно ёжится, сразу делаясь мрачнее. – И говори, что тебе от этого всего надо. Просто так ничего не делается. Что тебе надо?       – Я тебе изрядно должен, между прочим! – всё ещё пытается бравировать тот. – С теми же покрышками – я тебе ещё семьдесят реалов торчу.       – Ими и верни, если тебе приспичило. Только я этого не требую. Ты со всеми так расплачиваешься за услуги? – додавливает он дальше.       – Нет, конечно, – открещивается Гарри дальше. Не вопрошает, допрос ли это – и это уже кое о чём ему говорит.       «Давай, дожимай. Минус друг».       – Либо говори, в чём дело, либо я буду отталкиваться от того, что это у тебя очень беспокоящая тенденция.       – Что? Нет! Я не такой! – коротко искрит Гарри; затем едва слышно бормочет «ну, может быть, в твою сторону и немного такой, но это ничего не доказывает». Ким чувствует, что у него загораются уши.       – Тогда говори. Я не хочу, чтобы ты мне сейчас лгал. Да и в целом не надо мне лгать, – торопливо добавляет он последнюю ремарку. С Гарри всегда надо чётко и конкретно.       Тот прочищает горло.       – Говори.       Лицо у Гарри темнеет ещё немного. Вместе с этим в его личном метафорическом подвале случается странная, но не первая оживлённая суета. Заинтересованная даже. Будто там учуивают себе подобное. Только вот одно маленькое и ядовитое, а другое – большое и мрачное; из общего у этих сущностей только то, что Гарри тоже иногда способен быть чудовищем.       – Мне нужна компания. Иногда. Я не буду много тебя беспокоить. Может быть, раз в неделю, – отрывисто произносит тот. Ким уже куда мягче спрашивает, что случилось. – Ничего! Просто... просто.       – Гарри. Будь со мной честен, пожалуйста.       Гарри с хруманьем перемалывает плиточку шоколадки, восполняя уровень сладкого в организме. Сохраняющаяся тяга к сладкому Кима радует, конечно (это значит, что кое-кто пытается завязать с алкоголем, и пытается очень хорошо), но молчание – не очень.       – Мне нужна компания, – повторяет Гарри угрюмо. – Я... мне нельзя надолго оставаться одному.       Взгляд Кима опускается ниже. Гарри приходит без галстука, да и в Мартинезе предпочитает не носить на шее ничего, у чего есть хотя бы подобие узла – последнее он понимает, когда там прочно прописывается подаренный Мореллом кулон...       Широкая ладонь Гарри накрывает участок, где узел – с отношением этого человека к одежде – обычно мог бы болтаться.       – Не в первую очередь, – роняет тот.       – Но всё же в очередь. Тут нужна серьёзная помощь. Ты нашёл своих прежних знакомых?       – Нет у меня больше прежних знакомых, – угрюмо бухтит Гарри, подпирая ладонью голову и не глядя на него. – Прежний Гарри всё угробил. Прежде чем ты мне что-то скажешь – я знаю. Я знаю, что сейчас не время заводить новых – надёжными они всё равно не будут, учитывая политическую обстановку, – я знаю, что тебя одного недостаточно, я знаю, что ты не собираешься со мной нянчиться. Я сам справлюсь. Мне только повидаться раз-два в неделю, переключиться на другую волну. Отдохнуть. Торчу я тебе и так дохрена, но на шутки и веселье не всегда запала хватает, так что со своей стороны отдавать буду как придётся. Обещаю помогать ссадить хотя бы часть негатива.       Ким моргает, пытаясь осмыслить выданную простыню информации. У Гарри там ни много ни мало стратегия выживания. Предполагающая взаимовыгоду, но всё же выживания...        «Которую не мешает и тебе оформить. Ты чуть не сорвался вчера. А тебе промахи не прощают, ты знаешь; кто ты, когда больше не будешь копом? Это ты тоже знаешь. Подумай».       Ким знает всё очень хорошо. Ещё он знает, что у Гарри – как сегодня выясняется – весьма странные понятия границ. И этот момент беспокоит его внезапно даже не в сексуальном смысле (тот явно не воспринимает недавнее как секс), а в эмоциональном. Это он умеет завести просто партнёра и готов к последствиям, даже если немного зарвётся с собственными чувствами, а Гарри может привязаться больше необходимого. Особенно если кое-кому стукнет в голову заместить бывшую им...       «Кто-то испугался капельки любви?» – ехидно тычут его.       «Нет, последствий. Тебе тоже достанется».       Хорошо бы ещё этой штуке не досталось в итоге корма...       – Так... – роняет он, ещё не слишком уверенный: ему нужно поразмыслить, а это он гораздо лучше делает в письменном виде. Сейчас же под руками ничего нет. – Что ты хотел на следующей неделе? Только честно.       – Да, да, я уже уловил, что честно... Хочу прийти телик посмотреть.       – А? – вырывается у Кима. Будь у него возможность выразить устно большее количество знаков вопроса – она бы наверняка активировалась тоже.       – У меня нет, – Гарри сухо шмыгает носом. – Там будут «Тип-Топ» передавать на следующих выходных. Я слушаю по радио, но мне хочется всё-таки посмотреть. Я ещё не видел со времён, как в себя пришёл. Пожалуйста?       Он не может отказать такому же автолюбителю.       – Приходи, конечно. Но насчёт остального я ещё подумаю. Особенно всего, что ниже пояса.       Взгляд Гарри нигде его не щупает, и он испытывает определённое облегчение. Скрытых целей у того нет.       – Но на будущее, Гарри, любые подвижки будут обсуждаться, – озвучивает он сразу. – Вслух. Не так, чтобы тебе показалось, что я на что-то невербально согласился. Ясно?       Вот теперь лицо у оживлённо кивающего Гарри словно бы осветляется, и он задерживается на том взглядом дольше положенного. Симпатичный. Даже очень. Каким образом растительность на лице этого только прибавляет – непонятно.       – Тебе бы укоротить пора, – не выдерживает он, намекающе ведя пальцем у собственной челюсти.       – Ага. Я понял по тому, как ты проверил, не застрял ли я у тебя в ширинке, – непосредственно отзывается Гарри, и он прижимает костяшкой пальца ползущий вверх уголок губ; вместо этого, зафиксированного, против его воли поднимается другой.       – Знаешь, я всё-таки по тебе соскучился.       Вот теперь он наконец замечает, что у Гарри потухшие глаза. Замечает, потому что там появляется живой блеск.       – Я тоже по тебе соскучился, – умилённо гудит тот.       – Рад, что это взаимно. И...       Блеск пропадает: Гарри глядит на часы, догадываясь, что уже следует прощаться. Буквально видно, что не хочет, но, похоже, сам себя ограничивает, показывая, что будет соблюдать данные обещания. Время, между тем, подходит к ужину, и после озвученных Гарри предыдущих дел у него естественным образом возникает вопрос о том, существовал ли кое у кого обед. Этим он и интересуется.       – А, нет, я просто пойду, не беспокойся...       – «Нет?»       – Нет, ну, в смысле... я пойду, не хочу тебя обременять...       – Сел, – попросту приказывает Ким, поднимаясь на ноги сам. Ужин он делить с Гарри не будет, но есть и другие выходы. – Будешь бутерброды. Сыр, колбаса?       – Что скормишь, то и будет...       Ким ставит чайник греться в третий раз за вечер. Не очень хочется отпускать голодного человека в надвигающуюся темноту и дождь, тем более, что человек этот прихрамывает, так что он делает два бутерброда потолще, невзирая на то, что Гарри бухтит насчёт жирности масла.       Когда он оглядывается в процессе, на него глядят так, словно у него нимб над головой.       Несмотря на бубнёж о жирности, бутерброды уминаются гораздо быстрее, чем готовятся, и отчего-то расчувствовавшийся Гарри долго и от души обнимает его на прощание, а потом решительно подхватывает трость и зонт; Ким едва успевает взять с того перед уходом обещание позвонить из дома.       Затем квартиру снова поглощает обычная тишина, капельку словно непривычная. Ощущение, впрочем, длится не дольше минуты, пока он убирает всё с кухонного стола, и быт возвращается в привычное русло. Однако после Гарри остаётся ещё выбивающееся из рутины дело, и дело это – подумать; тут нужна дополнительная помощь, так что в руки ему первым делом просится личный дневник, не открывающийся уже несколько месяцев (а до этого – ещё несколько лет), а дальше и сигарета.       Он открывает в середине, наугад. Любой пустой лист. Только бы не натыкаться снова на последние записи о Доме.       Мысли не желают структурироваться – выкуривание сигареты привносит своего рода творческую нотку, подстёгивает поиск взаимосвязей, но не влияет на упорядочивание, пусть первый шаг уже сделан: он уже делит лист вертикальной чертой, готовя под изложение плюсов и минусов. Но так как он сам хозяин своей мыслительной деятельности (в отличие от некоторых, легко ею поглощающихся), он просто пускает её в режиме потока, предлагая более подходящую игру: чередование.       И записывает по колонкам попеременно, начиная с плюса. «Душевный отдых» – «трата собственных ресурсов» (равновесно потому что: берёшь – даёшь; он не уверен, что совсем пустым сумеет выносить присутствие Гарри, да и последнему не особо хорошо от текущей жизни). «Эмоциональный выход» – «в любой момент запросит поддержку» (проверено по Мартинезу).       Ким с удовольствием затягивается. Сигарета в нужной степени делает голову лёгкой.       «Физиологическая разрядка (если он ещё серьёзен)» – «не проверен по здоровью» (без комментариев, собственно; да и неизвестно, как там дела с потенцией). «Можно научить чему надо» – «учить ещё; неизвестно, что сам вспомнит да выкинет».       Он хмыкает перед затяжкой, зная, что по физиологии много чего ещё можно написать во вторую колонку, но всё это уравновесится тем, что Гарри симпатичный и всё ещё чертовски хорошо сложен. Для постоянного партнёрства, о чём он сейчас и размышляет, можно немного попотеть.       «Сопереживает, умеет понять, хочет в друзья, уважителен по большей части» – «неизвестно, когда привязанность истечёт» (да и вообще, они оба понятия не имеют, что там ещё вскроется).       Ким недовольно сопит, потирая кончиком карандаша между бровей: следующее неприятно, но от признания никуда не денешься.       «Умеет договориться» – «умеет уболтать» (и то, признание самому себе не убережёт его от хождения на поводу в ряде случаев). «Пытается завязать с дурными привычками» – «нездоровое имеет тенденцию аукаться и возвращаться». «Хороший лжец, когда ситуация требует» – «со мной зачастую честен, лицо читается по глазам» (проверено, опять же, по Мартинезу – в обращённом на него взгляде Гарри многое читается крайне отчётливо).       Он хорошенько затягивается и стряхивает пепел. Дальше ворохом сыплются минусы.       «Дурная репутация». «Коллега». «Непредсказуемый, хаотичен». «Суицидален». «В своей среде может набраться идей и пересмотреть на меня взгляды». «Би – может покинуть партнёрство и ради женщины тоже; вероятность выше». «Всё ещё тоскует по бывшей». «Просевшее здоровье»...       «Нет, погоди, это я опять беспокоюсь, – думает он, зачёркивая последнее. – Какого чёрта ты там молчишь?»       «Да ты и так отлично справляешься. Особенно о пересмотре взглядов. Посмотрим, как ты плюсы попробуешь вымучить».       Ким фыркает, изящнее обычного стряхивая пепел, и тут же ловит себя на этом жесте: набрался от Гарри. Чудовищно, неприлично заразительный человек. Куда это девать – непонятно.       Впрочем... По большому счёту... с Гарри, когда в последнем теплится хоть какая-то вера в жизнь... весело.       «Господи, Ким, не веди себя как малолетняя девица», – думает он, туша сигарету вслед за последней краткой затяжкой.       «А что нет-то, Кимбол? Весело ведь. Будь с собой честен».       Он запускает пальцы в волосы и всё-таки принуждает грифель карандаша оставить надпись «весёлый» в колонке плюсов. В таком виде выглядит ещё хуже. Но – чёрт побери, он тоже живой человек, нет?       «Хех. Давай, мучь колонку дальше»       «Добрый», – сравнительно легко вписывает Ким. Гарри добр ко всем, кто не кусается, и иногда даже и к таким. Что ещё...       «Моногамен. Может быть, и это заведёт надолго». «Не хотел напугать». «Чувствую себя безопасно».       Он закусывает губу, медленно вертя в пальцах карандаш. Недовес в плюсах, конечно...       И всё же...       «Давай-давай. Ты себя знаешь. Ты знаешь, что вписать».       «Я этого хочу», – весомо ложится на бумагу последняя запись. Ему и вправду хочется, если Гарри сам к нему тянется.       «Попытка не пытка. Попробуем», – решает он наконец.       «Наконец-то. Сколько усилий, чтобы сказать себе «хочу», надо же».       «Почему ты одобряешь?»       «Поймёшь со временем. Пока, скажем... он мне нравится».       Неопределённость глубоко внутри Киму не особо по душе, однако он подозревает, что это признак отсутствия конечности собственного отношения к Гарри: там ещё многое предстоит раскрыть.       Первым делом, конечно, по состоянию здоровья получить какие-то факты. Это многое определит дальше.       Неделя вроде и тянется мучительно медленно, а потом непонятно, куда девается прошедшее время. Ким даже немного удивляется, когда Гарри опять появляется на пороге, а потом вспоминает причину.       На этот раз ему приволакивают коробку печенья: ассорти. Вечера напротив телевизора обычно ассоциируются у него с другим (он не прочь иногда похрустеть чем-нибудь вредным), но Гарри, кажется, избегает нагружать выделительную систему. Оно и к лучшему.       Он снова делает им чай к печенью, первым усаживается на узкий диван напротив телевизора (приходится экономить место), и Гарри, сперва пытающийся поместиться возле него, плюёт на это дело и направляется на кухню. Логично предположить, что за стулом, однако возвращается тот с тарелкой, с которой размещается прямо на полу и ставит сверху кружку, чтобы не запачкать случайно ковёр.       – Простудишься, – предостерегает Ким. Гарри, беззастенчиво располагающийся между его колен, на одно из которых укладывает локоть, запрокидывает голову, чтобы поймать его взгляд.       – Да ну. Середина апреля, уже более-менее тепло. И мне нравится твой ковёр.       – Он тебе нравится, пока он не утоптан.       Гарри нахально ухмыляется, уже почти касаясь его затылком, и у него слегка тянет в низу живота.       – Потребуешь компенсацию за топтание?       – Может быть, позже, – ёрничает он с серьёзным видом.       – Окей, – совершенно обыденно звучит в ответ.       Пока он пытается понять, не поддевают ли здесь его (что им не планируется в его сторону), начинается трансляция гонок, и его внимание незамедлительно сосредотачивается на экране.       – Ты за кого? – напряжённо спрашивает Гарри через круг, забывая об остающемся кусочке печенья в пальцах.       – За Труа, – отвечает Ким, ненавязчиво подводя руку того ближе к лицу, чтобы не накрошил на себя и ковёр, когда домусолит. Гарри наконец-то суёт печенье в рот. – Этот сезон его, я тебе гарантирую.       – Ну-ну...       На последнем круге они оба слегка вытягиваются к экрану. Пара болидов идёт к финишу с небольшим отрывом от остальных, и это именно те, за которых они с Гарри болеют. И...       – Да! – победно восклицает Ким, откидываясь на спинку дивана; в волнение добавляется приятная нотка, пусть они с Гарри и не спорят касательно первого места. Гарри же со стоном берётся за голову:       – Ну как же так, Сантос... ты же так хорошо шёл...       – Новичкам, конечно, везёт, но не в случае с Труа, – ехидно сообщает Ким; Гарри снова запрокидывает голову, внимая. – Он сопляку позиций не сдаст.       – Как же ты любишь выигрывать, – пространно замечает Гарри.       – Да. Люблю.       Он позволяет себе откровенно провокационный тон, кое-что проверяя, но Гарри не реагирует – только взгляд снова меняется на созерцательный. Почти благоговейный.       «Тебе нравится».       «Нет, это немного некомфортно. Мне нравится... сугубо его расположение», – думает Ким, сползая взглядом на широкие плечи Гарри, обтянутые футболкой. Рукав последней по задумке, должно быть, целомудренно удлинённый и очень пытающийся дотянуться до локтя, но на этом теле по всей длине руки совершенно ничего целомудренного нет; бицепсы немного натягивают ткань, для опытного взгляда очерчивая всё с лихвой.       – Ты хочешь получить ещё что-то от предлагаемого мне взаимодействия? – уточняет Ким на всякий случай. Гарри лениво пожимает плечом.       – Что дашь, то и будет. Я больше ничего не требую.       – Почему?       – Не хочу обременять. Тебе и так меня хватило.       Ким мягко, задумчиво хмыкает, поправляя на том ворот футболки. Жест бессмысленный – он просто проверяет, как кое-кто относится к обычным касаниям. Реакции – ноль; Гарри только слабо, тепло улыбается в ответ. С какой-то стороны... приятно.       «Конечно. Он буквально у твоих ног».       «Прекрати», – мысленно велит Ким, не собираясь пачкать Гарри взаимодействием с этим. Нечего этим двоим знакомиться, когда Гарри так на него смотрит...       – Через пару-тройку недель ты решишь, что заслуживаешь чего-то большего? – интересуется он нейтрально.       – Я? Заслуживать? – Гарри фыркает. – Хорошая шутка.       – Это не... – из Кима вырывается вздох. Он даже не может понять, нравится ему отношение, ради которого он не особо и не старается – он просто предлагает терпение и поддержку, что не так много, – или же ему претит. – Не важно. Мне нужно беспокоиться своей безопасностью? Я могу рассчитывать на то, что скажу тебе «нет» и ты остановишься?       Гарри отрицательно качает головой в ответ на первое и кивает на второе.       – Хорошо. Сколько времени ты хочешь проводить вместе?       В первые мгновения в глазах у Гарри мелькает честнейший ответ: время? что такое время? – как у ребёнка, которого вечером пытаются зазвать с улицы домой. Пусть он детей недолюбливает (мягко говоря), его это забавляет.       – Да, – от души отвечает тот, выжимая из него полноценную улыбку. – Я не знаю; как захочешь и как сможешь. У меня не особо дел, не считая лошади.       – Лошади? – Ким изгибает бровь. Ещё он начинает чувствовать, что ему некуда деть руки. Ну, одной вполне удобно лежать заброшенной на спинку дивана, но другую так и тянет куда-то приложиться. И он не особенно хочет сдерживаться: это его дом, где он привык делать, что душе угодно – так что он укладывает ладонь на Гарри у основания шеи. Сразу становится как будто так и надо.       – Агась. Вик при тебе ещё упоминал, что мы были конной полицией. Я, оказывается, умею объездить лошадь...       – Угу... Кого ещё ты умеешь объездить?       Гарри беспомощно смотрит в ответ, кажется, не зная, вложен ли подтекст в вопрос и возможно ли с ним шутить; он снова улыбается. Боже, он обожает дразнить таких мужчин.       – Впрочем... почти кого угодно, судя по Мартинезу, – добавляет он, обманчиво протягивая руку помощи.       – А, ты в этом смысле...       – Нет, не в этом.       – Но я не...       Гарри осекается со столь озадаченным видом, что он, не выдерживая, тихо хихикает. Большой палец ходит сам по себе, оглаживая крепкую шею.       «Сам бы его объездил, между прочим. Для душевного здоровья полезно...»       Ким не очень хочет себе признаваться, но голосок этот и вправду потише да посмирнее, когда он с Гарри.       – Хочешь? – предлагают ему обыденно. Он в порядке эксперимента говорит «нет». – Окей, – Гарри столь же обыденно протягивает ему пульт от телевизора. – Выберешь ещё что-нибудь посмотреть?       – А уговор был не на «Тип-Топ»?       – Заодно расскажешь, как неделя, – мягко, но настойчиво дожимает Гарри.       «Льстец».       Много стараний, в общем-то, не нужно: неделя у Кима выдаётся несложная во всех отношениях, обязательные домашние дела переделаны, так что он просто соглашается. Дальнейший вечер проходит тихо и спокойно. И очень приятно.       А вот в следующие выходные Ким взвинченный, потому что приходится утром доуладить пару рабочих вопросов. А когда он взвинченный или агрессивный – он на взводе и в другом смысле; он, к тому же, невнимательный и отвечает невпопад, потому что больше хочется побыть в тишине и, может быть, даже подремать. И когда Гарри, всё в том же положении смотрящий (точнее, терпящий) с ним документальное кино, разворачивается, усаживается на здоровое бедро и флегматично берётся за его штаны спереди, он понимает, что умудряется угукнуть, совсем не слушая.       Брыкаться уже поздно, так что он просто позволяет, только запуская Гарри в волосы пальцы и неспешно поглаживая. Из-за последнего деловитый настрой и темп у того сбиваются; Гарри даже закрывает глаза, то ли переключаясь мыслями на получаемую ласку, то ли и вовсе пребывая ими в другом месте.       «А ну-ка встряхни его; он тут или где?»       Ким даже не собирается, но в скрытый внутренний резервуар падает ещё капелька агрессии. Затем хочется закурить. Будет наверняка не слишком вежливо, да и он хочет оставить свою ежедневную сигарету на самый вечер...       Гарри вдруг отрывается и поднимает голову:       – Хочешь покурить?       – Нет, – отрезает Ким, мгновенно напрягаясь от озноба, медленно и со вкусом проходящего между лопаток; там же растекается лёгкий жар, путешествующий оттуда по шее к затылку. Он напрягает пальцы, обхватывая Гарри за затылок, однако останавливает себя, никуда того не дёргая – и он тут же вознаграждён возобновлением минета. Оказывается, Гарри чертовски податливый.       Последний немного ускоряется, опять столь восхитительно наглаживая его языком, что у него сами собой напрягаются бёдра, немного его приподнимая... и тут его подхватывают под щиколотки, лишая опоры пола. Оказывается, Гарри ещё и чертовски сметливый.       С другой стороны, из-за занятости обеих рук голова у того движется совершенно особым образом, от вида которого Ким шипит на вдохе сквозь зубы. С этим человеком творить и творить – непаханое поле...       «И какого чёрта ты вас тогда ограничил в развитии этого всего?» – ершится в нём тот самый голосок; его это немного отрезвляет, и он прекращает гонять картины в воображении, вместо этого зачёсывая Гарри выпадающие пряди волос назад.       – Надо бы тебе заколочку какую-то, – подмечает он; тот отрицательно мычит.       «Касаешься потому что».       Ким запрокидывает голову ненадолго, максимально стравливая в это время пар и накопленную за неделю агрессию, а потом опять проверяет, как там дела у шевелюры Гарри, и хрипловато предупреждает:       – Не вздумай опять глотать. Пойдёшь сплюнешь. Понял?       Гарри угукает. Отголосок короткой вибрации накаляет ему кровь ещё сильнее, и он сжимает коленями плечи того.       – Точно?       Гарри угукает протяжнее, и его аж протряхивает. Хорошо...       – Найдёшь себе в шкафчике щётку и вскроешь, – велит он изнеможённо, откидывая голову на спинку дивана. – Ты найти умеешь. Тюбик на полочке. Вперёд. Дай мне пару минут.       – Прекрати вести себя как стоматолог, – бубнит Гарри, поднимаясь на ноги.       – Хм?       – Мало того, что вот это, ещё и разговариваешь со мной, пока у меня рот занят...       Ким тихо прыскает, жмурясь.       – Иди уже...       Таким образом тут у Гарри заводится своя зубная щётка. А потом и другие мелочи, потому что тот начинает приходить чаще, очень быстро сокращая сроки между встречами до трёх-четырёх дней, и тогда уведомляется о том, что у него помимо усталости существуют ещё домашние дела, которые иной раз нужно переделать и несмотря на усталость.       Первым делом Гарри предлагает ему вписаться в готовку – под предлогом расширения собственного опыта. Ким, подозревающий, что кое-кто толком и не умеет и до амнезии, первым делом поступает хитро и всучивает Гарри занятие, которое ввиду дальнозоркости терпеть не может сам: перебор круп. И, пока Гарри занят более полезным делом, освежает тому в памяти теорию по бытовой кулинарии – благо, напрягаться здесь нет повода, он просто объясняет, что делает сам, вклинивая по ходу дела всякие мелкие советы. Плюсов – гора: помимо вполне прилично перебранных каш (бери да вари; тут он очень благодарен и всегда угощает Гарри ужином) он вспоминает, что умеет, вообще-то, готовить больше всякого разного (и так и делает, а то он, оказывается, застревает на парочке самых простых блюд от моральной усталости), и больше всякого разного рассказывает внимательно слушающему Гарри. Минус один: Гарри слушает слишком внимательно и сопереживающе, и он иной раз выбалтывает то, что не собирается изначально, отчего впоследствии раздражается. Это снимает сам Гарри – уже привычным им обоим образом. Объяснения того, почему для Гарри это нормально, он так и не получает, отчего просто оставляет тему в покое... зато получает бумажку с совершенно нормальными результатами анализов, заставляющую, тем не менее, немного обеспокоиться.       – Я рад, что у Маккензи всё в порядке, – говорит он в тот вечер, пока в сковороде дотушивается сделанный на скорую руку омлет с сосиской, и вопросительно изгибает бровь, очень надеясь, что после ответа у него не начнётся нервный тик. Бланк бумаги принадлежит РГМ. – Кто он, кстати?       Взгляд Гарри нервно отправляется гулять по кухне.       – Технически – я...       – Гарри.       На него по-прежнему избегают смотреть.       – Ага. Можешь считать, что там именно так и написано. Я и так знал, чего он скопытился...       – Гарри, неправомерное использование ресурсов РГМ...       – Я говорил, что у меня нет денег, – сухо перебивает тот. – И говорил, что что-нибудь придумаю.       Ким слегка щурится, наконец ловя взгляд Гарри. Нет денег – очень интересное заявление, потому что кое-кто вечно тащит к нему всякую мелочь: у Гарри здесь заводится своя кружка (новая), парочка тарелок со своими столовыми приборами, подушка (иногда того начинает отключать на ходу, и он даёт подремать у себя пару часиков), сменное бельё, расчёска и тряпка для обуви; помимо этого Гарри приволакивает зубную щётку (тоже новую) взамен выданной, пепельницу взамен случайно разбитой (это он сам умудряется), парочку горшков с суккулентами (а то у него «недостаточно зелено»), новый смеситель на кухню, когда старый доламывается окончательно, и ещё горку всякой полезной или милой мелочи, будто гнездится этот лунь тут, а не у себя дома. Ежели это всё собрать в кучку по стоимости – вероятно, и выйдет на нормальный клинический анализ...       «Что было бы не так приятно, – шелестят из темноты. – Ты же погляди, он чуть ли не дымится тебе приятное сделать».       На момент этой мысли, конечно, с Гарри, моментально делающимся мрачным, никакого дымления не происходит.       – Если тебя на этом поймают – чтобы никаких упоминаний меня, – только и говорит Ким, намереваясь просто оставить этот эпизод позади. Гарри кивает... но этим вечером к нему даже не прикасается.       Тут он обнаруживает, что привык. Даже не просто привык – у него привыкание.       «Да, а ты как думал? Ты думал, всё будет просто работать и никуда не двигаться? Ты подсел».       Ким хорошенько сцепляет зубы, обещая себе слезть с этого, едва закончится весна. И так-то в это время в Ревашоле тяжко, так ещё и революционные настрои накаляются всё больше.       Последние чаще заставляют его ходить с оглядкой: в городе начинают притеснять тех, кто на ревашольца не похож – а он не похож. И его это злит.       Заканчивается апрель. Он окончательно привыкает к компании в доме, делающей последний теплее и светлее, но не подпускает к себе мысль о том, что одиночество может быть скрашено на гораздо более долгий срок: Гарри постепенно добирает упущенный опыт и ускоренными темпами матереет как личность, и он понятия не имеет, что эта самая личность потом решит делать. Отпускать Гарри, впрочем, ему совсем не хочется; ему тревожно, и он по вечерам обнимает того за плечи под телевизором, успокаивая себя. Гарри, кажется, тихонько балдеет, переставая шевелиться, когда он укладывает подбородок тому на макушку, так что они оба в плюсе. Доля касаний между ними в целом увеличивается в это время: сперва поддержку предлагает он, потом и Гарри, первое время немного напряжённый и глядящий в ответ растерянно и с благодарностью, растормаживается и позволяет себе периодически его обнимать.       Затем наступает май, и настроения в городе резко обостряются. Месяц откровенно страшный; Ким не знает, каким образом РГМ как структуре удаётся выжить – он только знает, что это связано с политикой и с получением определённой поддержки определённых групп населения, но подробной картины у него нет. Он много занят регулированием протестов, и начальство – естественно – не посвящает его во внутреннюю кухню этих процессов. Ничего не рассказывает и Гарри, который туда прямо вовлечён в своём участке и которого нещадно эксплуатирует капитан – то ли в отместку за мотокарету, то ли потому, что Гарри хорошо умеет втираться в доверие и налаживать связи, а это требуется делать быстро и с большим охватом. Возвращается тот ужасно поздно, но приходит на часок, когда удаётся удрать с работы пораньше. Пораньше в этом случае значит около десяти, поэтому несколько раз он оставляет Гарри ночевать, побаиваясь отпускать в ночь: тот так и ходит с тростью и скверно бегает. А к концу дня хромает даже с ней.       Потом всё становится ещё хуже, и он несколько суток просто не выпускает Гарри домой, потому что на улицах резко делается ещё опаснее. Гарри угрюмо глядит на него в ответ, но почему-то не взбрыкивает; вслух звучит только «я тоже боюсь тебя потерять», но не возражения. Это необъяснимо греет что-то у него внутри: он важен.       В начале июня всё наконец-то заканчивается, и наступает период затишья. Для полиции, однако, дел всё ещё невпроворот: люди празднуют освобождение города от давления Коалиции, празднования масштабные, затяжные, излияния чрезмерные, за порядком всё ещё приходится следить в усиленном режиме... но уже гораздо легче. Особенно для Кима: вне дома его существование чаще игнорируют (лучше так, чем когда цепляются), дома он чаще находит уже пришедшего Гарри, зачастую с уже готовящимся ужином (они доверяют друг другу запасные ключи на всякий случай – как наиболее близким людям), и для него жизнь изрядно налаживается.       Начало лета выдаётся жарким. Гарри первые две недели страдает от духоты и перегреваний, ещё не помня толком, как с таким управляться, однако затем привыкает. Ким часто оставляет того ночевать, потому что они засиживаются под телевизором или за настольными играми, беспечно оставляя меньше времени на сон (летом выспаться проще), а потом становится слишком поздно. Долгие тёплые вечера и ночи, проводимые совместно, влияют на него столь благоприятно, что у него как будто плавится что-то внутри; из-за скверного соприкосновения с положительным спектром эмоций и чувств он пока не понимает, что происходит, но сейчас кажется, что это просто накопление чего-то положительного – в противовес отложениям отрицательного. Либо же последние, с годами и впрямь цементирующиеся, и плавятся стараниями Гарри, с которым ему легко и весело. И он добирает из этого общения то, чего ему не хватает в предыдущие годы, и очень не желает прекращать. Ссаживается ли он с всё ещё поставляемых Гарри странных минетов дружеского характера? Нет. Доля их уменьшается только за счёт вечеров, когда слишком уж жарко и душно для любых активностей, а в остальное время он даже не сопротивляется, когда его где-то посреди приготовления ужина подтягивают к себе за пояс домашних бриджей (а до этого долго наблюдая за влажной липнущей к телу майкой), только запускает пальцы в волосы Гарри, раскованно поглаживая и почёсывая: у него есть подозрения, что кое-кто тоскует по ласке. Иной раз (и всё чаще), он подходит сам – особенно когда достанут коллеги, – загодя благодарно поглаживает Гарри по плечам, и с него без возражений снимают напряжение.       У самого Гарри, кажется, тоже что-то плавится внутри. В один из тихих вечеров, когда они совсем ничего не делают и просто смотрят кино у дивана (даже на диване сидеть слишком жарко, и Ким выбирает не пропитывать обшивку потом), Гарри, лениво обнимающий колено, тихо спрашивает:       – Как думаешь, за сколько времени человек обычно забывает?       – Я думаю, зависит от величины и важности события, – дипломатично отвечает Ким. – И от человека. Некоторые способны выбросить из головы что-то моментально.       Гарри протяжно мычит, о чём-то переговариваясь с содержимым собственной головы, всё ещё остающимся по большей части таинственным. Ким надеется, что это не о некоей Доре.       «Эгоист».       «К сожалению», – думает он, давно принявший этот факт. Гарри серьёзно разочаруется, когда узнает, надо полагать... поэтому он предпочитает здесь слово «если».       «И трус, к тому же».       «Вот и нет».       – Я знаю, что ты не любишь, когда я о ней говорю, – роняет Гарри меланхолично. – Мне просто хочется поделиться. Больше никто не выслушает.       Ким и впрямь не любит, но слушает. Потому что знает, как оно. Потому что Гарри делится с ним всем, а не только плохим – как слишком часто с ним поступают, чтобы не ценить.       – Когда я начал вспоминать, меня всё это злило, – продолжает Гарри, глядя куда-то сквозь пространство. – Что я всё ещё что-то чувствую. Что не могу знать нужных деталей. Что у меня нет доступа – даже банально сравнить, насколько реальность отличается от того, что у меня там подсознание слепило. На сегодняшний день... мне начинает потихоньку... становиться всё равно.       Тут до Кима доходит: Гарри пытается спросить, нормально ли это.       – У каждого свои сроки, – мягко говорит он, поправляя Гарри волосы, к лету немного укороченные, чтобы не раздражать прилипанием к шее. Тот чуточку подаётся в его сторону, давая коснуться головы не только пальцам, но и ладони. – Твои тоже нормальные.       – Спасибо...       Кима это немного беспокоит: что будет, когда Гарри решит, что готов снова попытаться с кем-то сойтись? Когда захочет попытаться? Его ведь касается по-дружески, пусть и местами нежно, но без романтических поползновений... Впрочем, ремарка о том, что хочется поделиться, может быть оставлена именно для него, и в нём зыбко зреет странная надежда, предмет которой чётко не очерчивается даже для него самого. Он не понимает, чего хочет.       «Его, очевидно же».       «Нет, я не буду жалеть о собой же установленных границах», – думает он, косясь на объёмный бицепс Гарри. Он всё-таки понятия не имеет о том, как этот человек любит кого-то не в теоретической плоскости, когда обсуждаемый объект неизвестно где, а на практике, кого-то физически осязаемого. И понятия не имеет, способен ли ещё на что-либо сам.       Июнь потихоньку истекает; жара становится привычной, и всё делается на какое-то время совсем хорошо. На Гарри, однако, продолжают нападать периоды мрачности: под отважным, забавным и временами дурноватым лунем всё ещё живёт траурный какаду.       – Это ещё не конец, – угрюмо вещает тот – и потихоньку забивает ему кладовую всяческими консервами – от мяса до овощей и даже фруктов. Ким же, пусть и подозревающий, что зима пройдёт тяжелее обычного, искренне полагает, что худшее уже позади.       Зря.       Идёт июль. Суматоха празднований не стихает; население от постоянно хмельного состояния делается дурное, взбалмошное, отчего работы только прибавляется. Полиции повинуются плохо, особенно её категории, которая не похожа на уроженцев Ревашоля, так что общий фон настроения у Кима потихоньку снижается обратно. Гарри пытается помочь, но тому и самому, кое-как держащемуся без алкоголя, дурно от вида не просто пьяных, а радостно пьяных людей. Он тоже пытается помочь. Проблема только в том, что он для этого не создан – он весь на вежливых увещеваниях и заканчивается, а помогают они, по всей видимости, разве что когда совсем паршиво.       Течёт август, вторая половина которого выдаётся изрядно холоднее. Ким чувствует, что становится слишком жадным до спуска напряжения, снова откладывая попытку притормаживать себя, чувствует, что всё это становится потихоньку не совсем честным, учитывая, что он уже трогает Гарри за плечи и волосы с откровенным желанием... но когда он предлагает минет в ответ, тот смотрит на него так, словно он в церкви расстёгивает штаны с намерением помочиться на витраж с ликом Долорес Дей. На контрасте с обыкновенным для Гарри взглядом снизу вверх сразу становится очень некомфортно, так что он отступает.       На следующий день тот приходит поздно и грустным, и Ким прямо нутром чует, что где-то в этой голове дозревает очередной мысленный проект.       – Что, захотел всё-таки? – поддевает он Гарри в попытке растормошить, взглядом указывая на пояс того. Ему отправляют долгий, печальный взгляд в ответ.       – Нет.       Он не настаивает: «нет» значит «нет». Внутри что-то, однако, царапается, не мимолётно, и он перед уходом Гарри придерживает последнего и аккуратно, сухо целует, раз уж тот больше ценит ласку. В глазах у Гарри словно бы что-то вспыхивает.       На последующий день тот прискакивает рано, ещё до его прихода, а после не даёт ему прохода в коридоре, очень прямо и конкретно требуя повторить. Киму сперва тоже зудит отказать из вредности, однако он не поддаётся мелочному желанию и просто целует Гарри снова. Его чуть ли не целомудренно подхватывают под лопатками, не давая отстраниться... и тут-то Ким, втянутый в долгий поцелуй, получает примерные соображения о том, как Гарри любит: тепло, немного щекотно и долго.       «Счастливая женщина», – злобно шипит внутри, и он, раздражённый мыслью, упирается, чтобы Гарри не досталось целиком незаслуженно: он кусачий, когда что-то не так. Следом приходит некоторое раздражение от прерывания целиком приятного процесса; он глушит оба вида, наблюдая за здоровым, почти шальным блеском у Гарри в глазах.       – Это было здорово, – урчит тот довольно и увлекает его на кухню: – Идём, там рагу уже дотушивается. Хочешь туда ещё яйцо?       Вот тут Ким изрядно обалдевает. Это что, тоже считается в этой лохматой голове дружеским взаимодействием? Или туда впишется всё, что происходит по его инициативе? Или... нет, в строгие самоограничения он поверить не готов. Наверное.       «А напомнить тебе, как долго он к бутылке не прикладывается? Поговори про отсутствие веры в самоограничение, ага».       Ким хмурится, но эта загадка ему не даётся никак – ни сегодня, ни дальше, пока к нему продолжают подходить целоваться. Потом Гарри мимолётно роняет что-то о поднятии уровней эндорфинов и необходимом человеку количестве объятий и поцелуев в день (опять что-то где-то вычитал), бесстыже продолжая эти самые уровни об него поднимать, и он оставляет и эту тему в покое. С Гарри вообще многое приходится принимать как есть.       Конец августа вынуждает задуматься о проверке осенних курток загодя. Долгосрочные прогнозы погоды тоже не радуют – похолодание не временное. К этому времени, к тому же, Ким начинает смутно понимать, почему Гарри настолько активно запасается едой долгосрочного хранения: у него есть ощущение того, что-то идёт не так. Отходит от построенных кем-то планов... возможно, приближаясь к планам других людей. Такое он ощущает очень слабо, только странно чувствуя себя в чём-то ограниченным. Он спрашивает Гарри о наличии схожего переживания, однако тот только печально, успокаивающе улыбается ему, ничего конкретного не говоря, будто не хочет пугать заранее.       Но и радость из Гарри начинает куда-то утекать и как будто не восполняться. Это Ким чувствует уже исключительно потому, что настроен на волну того: он знает всякие мелкие знаки и интонации и даже характер касаний. Последние вообще иссякают как будто за ненадобностью, словно приносят мало радости или облегчения.       Иногда Гарри на него косо поглядывает, но он не успевает разобрать выражение.       Вот тут он уже строго берёт себя под контроль. Не то чтобы полное воздержание... но сентябрь проходит в этом смысле бедно, особенно когда он замечает, что Гарри не очень охотно открывает рот и по этому поводу тоже.       «Боже мой, когда я начал требовать?» – мысленно ужасается он, ловя самого себя на том, что в последние несколько раз просто подходит к сидящему на кухне Гарри, сразу расстёгивая штаны.       «Да всегда бы и требовал, не будь он изначально пуганым и грустным, – смеются из того самого запертого в сознании подвала. – Будто себя не знаешь, ей-богу».       «Чрезвычайно занимательно слышать из твоего угла о боге», – мысленно огрызается Ким, выкуривающий вечернюю сигарету (привычный аромат каштана сегодня не успокаивает), и берётся за голову: снова спорит сам с собой. Отвратительно.       На жест никто не реагирует – он сегодня дома один. Редкость: Гарри теперь приходит к нему каждый день, даже беззастенчиво помогая с домашними делами просто ради компании (видимо, совсем не хочет проводить вечера у себя дома). Редкость, и он устраивает её сам. Просто просит провести вечер наедине; Гарри незамедлительно мрачнеет, но только кивает. Ему вправду нужно немного побыть одному, немного привести в порядок голову и – самое главное – оглянуться на прошедшее время. Ему нужен анализ всего, что между ними с Гарри происходит. Нужен, но...       Он не может даже разобраться с протекающими внутри него самого процессами, с чего и следует начинать. В итоге и вечер непривычно пустой, и не сделано ничего. И в нём глухо циркулирует раздражение, накапливаясь и не разряжаясь: он очень не любит чего-то не понимать.       Гарри после этого дня снова грустный и мрачный. Ким даже не понимает, нужно ли это связать с ним, потому что на прямые вопросы о себе и о том, не случается ли чего у Гарри, последний говорит, что всё в порядке, и поймать на лжи того невозможно. Может быть, просто ранний осенний авитаминоз: Гарри много себя пытался угробить, так что неудивительно, что у организма дефицит ресурсов. Или депрессия. Викмар, помнится, роняет в Мартинезе что-то о депрессии.       Самый конец сентября приносит неутешительные известия: ресурсов в городе нет. Да, Ревашоль по-прежнему остаётся крупным узлом всяческих торговых взаимоотношений, потому что уже существующие соглашения расторгать невозможно (только внести некоторые изменения, ради чего в конечном итоге всё это и затевается), но бюджет ещё не накоплен никакой, чтобы собственно город содержать, а все поставки гуманитарной помощи резко обрываются: Коалиция прикладывает руку. Даже там, где не имеет прямого влияния. Видимо, с сетью Моралинтерна, распространённой по миру, бороться не так-то просто...       Теперь-то, конечно, Ким смотрит на битком забитую кладовую совсем иначе.       Только идиллии у них от этого не настаёт. Учитывая, что львиная доля гуманитарной помощи направляется с других изол, в городе обостряются расизм и притеснение, и для него тут делают мало исключений; где ещё остерегаются цивильные – добивают коллеги. Раздражает ещё больше на контрасте с участливым отношением к нему Гарри, порой аж до темноты в глазах. Он держится, подавляет эмоции, подступающие уже к горлу: иного всё равно не будет. Надо только ещё немного перетерпеть, и всё нормализуется...       Октябрь начинается с резкого роста цен на всё, включая аренду и коммунальные услуги. Работа делается ещё невыносимее: пока сорок первый участок пытается управиться с пост-революционным Джемроком, пятьдесят седьмой под шумок прибирает к рукам Мартинез, чтобы контролировать весь порт, набирает стажёров ввиду расширения – и их незамедлительно спихивают на Кима. Ввиду накала отношений между социальными группами... теперь он недолюбливает и молодёжь немного старше двадцати. И домой возвращается изрядно позже, потому что нужно ведь ещё заниматься своей должностной работой. Гарри уже просто сразу приходит к нему после собственной, совсем прекращая у себя жить, только ночует там (да и то, раз-два в неделю остаётся у него), и ему не хочется думать о том, как квартира Гарри теперь выглядит, если последний заботу о быте переносит к нему домой. У него и поесть приготовлено, и прибрано; только стирка его остаётся на нём: для Гарри это почему-то личное. Там вообще особые отношения с одеждой, в которые он не лезет.       К середине октября он достаёт тёплую куртку из шкафа, видя, что уже вот-вот пора будет в неё влезать, и Гарри, глядя на него, перетаскивает к нему всё своё зимнее облачение. Молча. Отсутствие каких-либо разговоров на эту тему его изрядно напрягает, но он понимает, что если Гарри попросится к нему на зиму, отказать он не сможет – тот чуть ли не гнездо у него вьёт, загодя всё пересматривая и перепроверяя, даже лист новёхонького поролона умудряется где-то раздобыть – закладывать окна, потому что остатки старого запаса в кладовой уже попортились и сыплются.       Когда у него начинают интересоваться его одеждой и тем, есть ли у него шарфы и шапки (или хотя бы куртка с капюшоном), и не присмотреть ли ему что-нибудь, он не выдерживает и рявкает в ответ: не лезь, мол, мне в шкаф. Случайно, по сути; крошечный срыв. Он уже едва выдерживает в некоторые моменты.       – Понял, – Гарри примирительно выставляет ладони. – У тебя всё схвачено. Подумал, раз у тебя времени не хватает... У тебя, видимо, найдётся, когда понадобится. Не лезу.       – Извини, – с некоторым трудом говорит Ким, снова крепенько собирая себя обратно в руки. – Я не хотел так резко. Пожалуйста, не нужно ничего приносить, у нас разный вкус в одежде.       – Окей...       На следующий же день Гарри не появляется. Можно понять... но он немного нервничает и едва подавляет желание позвонить и проверить, всё ли у того в порядке: с одной стороны, что-то может случиться, с другой – они оба принадлежат сами себе, и никто ему не обязан отчитываться. Даже если вечер и ночь без Гарри в доме уже ощущаются неправильно. И одиноко.       Последующий вечер тоже встречает его тишиной в квартире, однако Гарри приходит буквально через пять минут, словно не хочет сегодня быть здесь раньше него и встречать его. Ким на этом моменте буквально чувствует, что лишается какой-то дозы удовольствия за день. И столь же отчётливо чувствует, что без неё изрядно хуже. В остальном Гарри ведёт себя почти как обычно... только немного более сдержанно. И только моет посуду за собой, без лишних телодвижений в сторону остального быта.       – Тебя вчера не было, – всё-таки не выдерживает Ким за чаем, лишённый ещё парочки мелких удовольствий. Включая полноценные объятия при встрече – его только мельком приобнимают за плечо.       «Сам обделался, а теперь обидно?»       Гарри, к счастью, не смотрит в ответ с тем же сообщением во взгляде, но последний не читается вовсе.       – Проветривал голову.       Ким чувствует себя совершенно омерзительно после этого ответа. Как школьник в пубертатном периоде, который ничего не понимает, но которому зудит знать. Что хуже всего, ему в точности известно, каково этому школьнику – был на том месте.       – А сегодня?       – Проветривал голову, – аналогичным образом отвечают ему.       Менее худо, но немаловажно – Гарри умеет управляться со старшеклассниками. И Киму становится стыдно за последующее облегчение, когда тот всё-таки снисходит добавить что-то ещё.       – Я сообразил, что я перегибаю со вторжением. Только заботиться иначе не умею, – делится Гарри, вертя в пальцах сигарету, и смотрит на него так, словно сейчас поинтересуется, можно ли закурить. Ким этого слышать не хочет, посему тянется через столик с зажигалкой и щёлкает ею, давая прикурить. – Благодарю. Ну что, обратно к вежливому гостеванию?       – Не вздумай. Я... сорвался позавчера. Я не хотел и не собирался; нервы сдали.       Гарри угукает, медленно выпуская дым, и он отчётливо видит, что тот тоже уставший.       – Скверно, – наконец говорит Гарри, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Тебе нужно больше времени наедине с собой?       – Нет, – вырывается у Кима ещё прежде обдумывания. – Всё в порядке. Всё отлично так, как оно было. Мне просто тяжело сейчас, вот и всё. Тебе нужно время?       Гарри качает головой.       – Мне тяжело одному. Извини, если я тебя обременяю присутствием.       – Нет, я рад тебя видеть. Очень. Я... хотел позвонить вчера, но не знал, следует ли, и дома ли ты вовсе.       Гарри изрядно смягчается после этих слов, но на ночь не остаётся, хоть он и предлагает: с тем спится спокойнее и теплее. Но об этом упоминать он не собирается.       Тем не менее, он ощущает, что в отношении к нему что-то меняется. Если раньше Гарри смотрит снизу вверх с обожанием, то сейчас в этот взгляд тонко подмешивается что-то ещё. Что-то неуловимо...       «Фатальное, – подсказывают ему изнутри. – Это тень его взгляда на витраж с Долорес. Когда он знает, что неминуемо сделают больно. Продолжай в том же духе. Посмотрим, как скоро он разочаруется...»       «Замолчи. Я извинился; он понимает, что мне тяжело. Всё будет в порядке».       «Да ничерта он не понимает. Нужно таким родиться, чтобы действительно понимать...»       Ким отпинывается от мысли изо всех сил: Гарри понимает; Гарри понимает абсолютно всех до определённой глубины, с чего вдруг ему быть исключением?       Его собственный взгляд на Гарри, однако, немного меняется после этого. Они оба теперь понимают, что тот тоже располагает возможностью некоторого влияния на него, и пусть в существующей динамике ничего не сдвигается, отношение Кима заползает ещё дальше за границы невинной части дружеского: он любит равных партнёров. Истинно равных. Столь же, сколь и двойственность равных взаимоотношений: тяжело, когда кому-то из участников не очень-то и нужно их поддерживать – и безумно легко, когда этого хотят оба. И с Гарри легко. И в нём накапливается специфическое сексуальное напряжение, не имеющее должного выхода (да и выхода вовсе, потому что ещё с неделю, пока у них всё уравновешивается, Гарри к нему и не прикасается в этом смысле) и молящее возмещения. Да и эмоциональное, пожалуй, тоже: ему равного партнёрства в жизни достаётся крайне редко и прискорбно кратко, что обидно. А хочется. Но слишком много проблем у обоих внутри на двоих. Да и специфика взаимоотношений с самими собой... фурии Гарри, конечно, сильные, но быстро выдыхаются, в отличие от его подвального чудовища, куда более стойкого; так как питомцы похожи на своих хозяев – он выдерживает Гарри, но выдержит ли Гарри его в более долгом забеге?       «Эй, эй, это ты у нас тут чудовище по мнению общественности, забыл?»       – Закрой рот, – бормочет Ким, переворачиваясь на спину. Постель рядом пуста и никем не обогревается: Гарри сегодня ночует у себя. Тепло под боком обычно отпугивает подобные размышления, но сегодня он с ними оставлен наедине. Почему бы просто уже не жить с ним, раз уж гнездо тут вьёт? Уже середина ноября, вот-вот придёт зима...       «Потому что для этого нужно выдать дозволение. А ты всё ещё трус».       – Да сам ты...       Ким с раздражённым сопением сворачивается калачиком под одеялом. Уже обвиняет сам себя; надо же до такого дожиться...       Да, может быть, он немного и опасается. Он тоже пуганая ворона в некоторых смыслах.       «А помнишь, как ты очень решительно думал, что, в отличие от Гарри, готов к последствиям?»       Ким с шипением натягивает одеяло на голову, словно возможно спрятаться от самого себя. Холодно...       – Знаешь, я хотел с тобой об одной вещи поговорить... – заводит Ким разговор, уже заранее чувствуя, что непринуждённо не выходит. Чёрт возьми. Он не умеет о таком говорить по-человечески.       Гарри молча смотрит в качестве ответа. Последний редко бывает вокальным, но тот как-то умудряется всем собой сообщить, что внимает.       – Мне... нравится, когда ты сообщаешь, что будешь уходить к себе после работы.       Секундная заминка – и он понимает, что выходит снова что-то не то.       – Мне уходить к себе почаще?       – Нет! Гарри, я сказал «сообщаешь», а не «уходишь»; мне далеко не нравится, когда ты меня тут оставляешь одного.       Он слишком поздно прикусывает язык. И, поднимая взгляд на Гарри, понимает, что последний прекрасно всё видит: и то, как у него вздрагивают ресницы от мимолётного движения глаз при осознании, и столь же краткое подёргивание бровей.       Затем у того делается созерцательный вид, как всегда бывает, когда вот-вот задастся прямой и крайне точный вопрос, цепляющий одну из важных или попросту слабых струнок человеческого лада и обычно выуживающий нужные ответы или подсказки к таковым.       – Почему? – мягко звучит всего одно слово.       «И это правильный вопрос! Как насчёт правильного ответа? Давай, скажи ему, пугнёшь его профилактически. Думал же, как его спина выглядит сзади, пока он со шваброй туда-сюда таскается, и как бы»...       «Не сейчас!» – резко осаждает Ким неуместный мысленный поток. Да даже если и так – в первую очередь ему важно по ночам умиротворение, которое приходит вместе с Гарри, а секс, о котором он периодически подумывает, уже дальше по значимости (тем более что оного и не происходит). Теперь он очень хорошо понимает нежелание оставаться наедине с самим собой...       – Учитывая настроения... просто тревожно, – выкручивается он. – Хочу знать, что всё в порядке. У меня очень давно не было близких друзей; извини, если я тебя отягощаю запросом. Ты вправе не сообщать. Я просто... прошу. Если тебе несложно.       Гарри взглядом сообщает ему, что задавал более конкретный вопрос, касательно последней части сказанного им ранее, но вслух не озвучивает, только склоняя голову набок как большая любопытная птица. Ким отмалчивается.       – Хорошо, я буду говорить или звонить, – уступает Гарри; он незамедлительно благодарит.       На этом, однако, не заканчивается: созерцательный взгляд Гарри, словно готовящегося к следующему, ещё более точному вопросу, следует за ним везде... и в конечном итоге начинает нервировать. Ладно, понятно, от него что-то нужно; если нужно – стоит сказать, а не тихонько подогревать, пока не заискрит. Ему вот нужно, но он и виду не подаёт, чтобы не тяготить...       – Я сегодня ухожу к себе, – прилежно уведомляют Кима в одиннадцать. Минутка в минутку. Он знает, потому что машинально глядит на часы. И едва успевает закрыть рот, чтобы не спросить, почему снова.       – Будь осторожен по пути, – выбирает он вместо этого привычную фразу, выскальзывающую куда более гладко и уместно. Внимательно наблюдающий за ним Гарри кивает. – Я сделал что-то не так?       – Нет-нет, всё в порядке. Мне просто сегодня нужно к себе.       После сегодняшней оговорки спать одному тем более не хочется, но выбора у него нет.       «Может быть, он догадался, – вертится у него в голове ночью вместо колыбельной тихого сопения Гарри под боком. – Он знает иногда всякие вещи, которые никак не обнаружишь без просто знания; вдруг он в курсе того, что вертится у тебя в голове; вдруг ему просто сделалось противно. Не самые чистые или естественные вещи, ты знаешь...»       «Заткнись. Может быть, я просто сказал что-то во сне».       Ким обхватывает голову от шока осознания. О господи, вдруг он действительно от стресса что-то выбалтывает?! И не узнать уже никак; процентов девяносто на то, что Гарри при любом раскладе скажет, что ничего не слышал...       В итоге ночь он проводит скверно и не высыпается. А день следом вываливает на него ворох новостей, вышибающих землю из-под ног.       Первая... ужасная, но ещё не худшая. Либо кто-то неосторожен на ночном дежурстве, либо в составе своих же заводится перебежчик... все расположенные на территории пятьдесят седьмого участка гаражи с мототранспортом взрываются просто средь бела дня, будучи, оказывается, заминированными. Уцелевают только две мотокареты, которые на текущий момент на выезде, и в одной из которых и находится лейтенант Кицураги, сперва испытывающий огромное облегчение от того, что с его «Кинемой» всё в порядке...       И затем всплывает вторая. Ему чётко дают понять, что мотокарета нужна ещё кому-то больше, чем ему. Капитан совершенно бессовестно смотрит ему в глаза, пока доносит сообщение, и у него аж темнеет поставляемая ими картинка. Но реакции он не выдаёт, не давая лишнего повода тешиться.       – Понятно, – только и говорит он, не выказывая, насколько это было важно. – Что-нибудь ещё?       – Нет. Можешь идти.       Ким выходит не оглядываясь и сразу собирается домой: технически, его рабочее время уже закончилось. Дорогу он едва разбирает от той же темноты в глазах и кипящего внутри бессильного гнева, не имеющего выхода. Это уже перебор. Это уже перебор!       Он очень надеется, что Гарри сегодня не явится. По какой угодно причине.       «Ага, ты с ним точно дел натворишь сегодня».       «Заткнись!» – думает Ким, ускоряя шаг в попытке спустить хотя бы частичку негатива по пути.       В прихожей картинка немного светлеет: он вдыхает полной грудью после пробежки по лестнице. Но только немного. Ему не хватает кислорода. В поле зрения попадает выходящий его встретить Гарри, в первое мгновение улыбающийся – спокойно, по-доброму, без умысла или подтекста, и у него будто сжимается что-то внутри до критической точки. И искрит. Ему нужен выход. Ему нужен выход, и он хватает Гарри за расстёгнутые полы домашней тёплой кофты (кажется, кое-кто куховарил) и целует, пытаясь упросить так: он не уверен, что из него сейчас не зазвучит сдавленный хрип вместо слов.       Губы у того вместо привычно тёплых делаются податливыми, и его это мимолётно раздражает: податливый, да не туда; у него всё внутри горит, ему буквально необходимо, чтобы на него отреагировали привычным образом и попросту истощили, и он вминает Гарри в висящие на вешалке тёплые куртки и пальто, по большей части чужие, снова впивается в губы, не давая времени спросить, в чём дело, требуя, требуя...       «У него никогда таких проблем не было; повезло родиться белым и симпатичным и высоким и»...       Ким кусается со злости, жмурясь; перед глазами уже совсем темно от душащей его злобы. Потом ещё, яростно, и плечо под пальцами содрогается; Гарри скулит, кое-как опускает голову, пряча лицо, бормочет ему успокоиться, следом влажно целуя в шею над невысоким горлышком свитера.       – Вниз, – шипит Ким, наваливаясь тому на плечи. Гарри податливо сползает спиной по собственным курткам, на низкую тумбу под вешалкой, торопливо распаковывает его в нижней части туловища, первым делом выдёргивая заправленную в штаны футболку, и снова целует его над поясом расстёгиваемых штанов. Кима, цепляющегося за верхнюю одежду, передёргивает: для него сейчас предпочтительнее более резкое и целевое обращение. Осязаемое. Дающее что-то прямо здесь и сейчас. А Гарри расстёгивает его слишком аккуратно. Ему сейчас нужен тот Гарри, который целенаправленно полез к нему в первый раз в штаны, не принимая увещеваний...       «А ещё лучше был бы Гарри, который бы сейчас без вопросов оттащил тебя в спальню и хорошенько разложил на кровати».       Ким задыхается – мысль аккомпанирует тёплому рту Гарри, обхватывающему его член так мокро, что он едва не сходит с ума, – вжимается лицом в куртку, слабо пахнущую самим Гарри, и скулит, испытывая острый недостаток более жёсткого обращения; в то же время у него опасно трещит что-то внутри от обычной для Гарри добровольности этого процесса.       – Силь... нее, – всё-таки выдавливает он, пытаясь прижаться к тому плотнее. Его крепко берут за бёдра спереди, не давая придвинуться, но рот Гарри сжимается вокруг члена плотнее, кажется, даже немного прикусывая. Кима аж начинает трясти. Он бы и поблагодарил, но ему дурно от нехватки воздуха; он чувствует, что кончает, уже где-то как будто отдельно от себя, потому что сознание его на этом покидает.       Будит Кима неясная тревога и полный мочевой пузырь. По выползанию из постели в организме обнаруживается ещё и слабость и лёгкое головокружение, так что он прихватывает с тумбочки очки.       На душе пусто и болезненно горько.       «Кинема», – с той же горечью вспоминает он, медленно добредая до туалета. Слабость никак не покидает тело, словно что-то не так.       Над унитазом он обнаруживает на себе то же нательное бельё, в котором возвращается домой (а он обычно сменяет на домашнее), но первым делом мочится, а потом уже заводит мозг.       Затем он находит на себе уже засохшую кровь, когда вытирается. На основании члена, на животе...       Вздрагивая, он мечется к зеркалу, сразу опуская взгляд на губы: вспоминает всё вчерашнее. Лицо в порядке; а вот на шее – те же высохшие кровавые следы.       Ему делается так стыдно, что становится жарко. Господи, что он натворил...       «Покусал его и затребовал минет?» – насмешливо уточняют из подвала. Сыто так.       «Нет! Дело не в этом!»       Дело в том, что у мужчин его ориентации и его возраста обычно имеется опыт, и те, кто с ним связывается, сразу примерно понимают, что могут получить – а ввязываясь в партнёрство, согласны и готовы иметь с ним дело. Гарри-то ни шиша не в курсе.       «Попортил мальчика, ещё даже толком руки не приложив».       «Заткнись. Не хочу тебя слышать».       Ким возвращается в спальню, пытаясь собраться с духом. А ведь Гарри ещё, судя по всему, унёс его на кровать, разул, раздел, положил очки на привычное ему место, его самого уложил под одеяло...       В комнате никого нет, и непонятно, было ли: одеяло со стороны Гарри откинуто, простыня чуточку примята, но не как после лежания. В Киме моментально вспыхивает уже очень отчётливая тревога.       – Гарри? – беспокойно зовёт он, выглядывая в коридор.       – Я тут, – отзываются с кухни негромко.       Силуэт Гарри хорошо очерчивается на фоне окна: зимой, к которой год неуклонно близится, ночи светлые. Затем мелькает тусклый огонёк сигареты, и Киму моментально становится холодно. Гарри курит так перед уходом.       Ему очень хочется приблизиться и остановить, но он не умеет, как тот же Гарри, сказать правильно. Он умеет сказать вежливо. Он умеет попрощаться, потому что обычно не он портачит в отношениях, умеет отсечь... но не привязать.       – Садись, хватит стоять как привидение, – приглашает оглядывающийся Гарри, кивая на его обычное место, и он движется туда, не думая даже воспротивиться: он изрядно утрачивает в авторитете этим вечером. Тут даже собственная территория не поможет.       Стул неуютно холодный.       Гарри наконец поворачивается, оставляет сигарету в пепельнице на столе и включает свет. Взгляд кратко жмурящегося Кима застывает на фильтре, где видны небольшие бурые пятнышки: кровь. У Гарри плохо останавливается кровь...       Когда он поворачивается к мусорнику, собираясь глянуть, не вычистил ли тот недавно пепельницу, чтобы скрыть, сколько уже выкурено, поле зрения перегораживает сам Гарри – и опускает ему на плечи свой зелёный блейзер, слабо пахнущий собой и дешёвой цитрусовой отдушкой. И мимолётно приглаживает по спине, расправляя. В груди у него после этого что-то тихонько щемит.       – Подогреть тебе омлет? – интересуется тот, щупая тыльной стороной пальцев его висок. – Ты так и не поел ничего.       Щемит ещё сильнее.       – Почему? – неловко спрашивает он, ожидающий собственно разбора полётов, а не заботы, странно ощущаемой в натянутой атмосфере. Гарри пожимает плечами, подбирая сигарету и затягиваясь.       – Может быть ночное понижение температуры, может быть упадок сил. Я бы поставил на последнее после вчерашнего. Так что, будешь?       – Нет, я... – Ким кутается в блейзер, ловя остатки тепла, большая часть которых впиталась сразу же.       «И растворилась. Потому что ты холодный внутри. Удивительно, как люди умудряются с тобой потрахаться без обморожения...»       «Заткнись».       «Бедняга, наверное, сейчас чувствует себя просто омерзительно. Что ты ему дал эмоционально помимо своих рассказов и омерзительно вежливой поддержки?»       «Я тебя ненавижу».       «Ты же знаешь, что ты технически говоришь сам с собой?»       Ким закусывает губу, спешно и кое-как пихая все чувства по этому поводу поглубже, в тот же подвал – пусть там и варится. Сейчас важнее...       – Прекрати, – велит уже усевшийся Гарри, через стол дотягиваясь к нему и прижимая подушечку большого пальца чуть ниже его губ. – Моей сегодня хватило.       Он вздрагивает.       – Прости. Прости, я не хотел...       Гарри устало вздыхает.       – Я тут подумал... я вроде бы нигде ничем не провинился, так что это, должно быть, у тебя что-то случилось, – предполагает тот, и Ким с ужасом понимает, что Гарри провёл много времени, просто бесплодно размышляя о том, что происходит, и виноват ли в чём-то сам. А оставлять человека, за которым числятся суицидальные наклонности, одного за такими размышлениями...       – О, боже... Гарри, прости, пожалуйста, я вчера был не в себе, это не из-за тебя.       Он тянется к руке того, осторожно касаясь, и ему доверительно раскрывают ладонь; он столь же доверительно укладывает в неё пальцы, хорошо зная, что хватка у Гарри бывает просто зверская, как у бульдога, что попадётся – обратно не выдернешь, ежели не пожелают отдать.       – Не уходи сегодня, – тихо просит он. – Пожалуйста. Я тебе расскажу, когда немного приду в себя.       – Сейчас, – угрюмо говорит тот. – Хочешь два раза в этом вариться?       «Да, вдруг ты потом наберёшься сил ещё повторить опыт?»       – Н-да, не успел я с тебя всю агрессию спустить... – мрачно вздыхает Гарри, глядя на его свободную кисть, непроизвольно сжимающуюся в кулак, и он чувствует себя ещё хуже. – Хотя бы чаю? У тебя руки холодные тоже.       Ким отрицательно качает головой, пытаясь рассмотреть, какой ущерб нанёс. У Гарри и так губы потрескавшиеся и почему-то искусанные (не им), так что он подозревает, что помимо повреждений слизистой, и так противно и долго заживающих, он глубже дёргает одну из уже существующих наружных трещинок. Тоже не самый приятный опыт.       – Давай аптечку, – с очередным вздохом говорит Гарри, наверняка замечающий его взгляд. Будто хочет чем-то его занять. В общем-то, он и впрямь человек дела, так что какая-то занятость для него предпочтительнее.       Когда он приносит аптечку, Гарри двигает стул ближе, чтобы сесть к нему через угол стола, за что он немало благодарен, а потом вынимает у него из пальцев пропитанную перекисью ватку. Он не сопротивляется: самому себе что-либо обрабатывать обычно либо менее больно, либо быстрее, и оба варианта достаточно важны. Только Гарри первым делом касается ваткой его шеи, стирая оттуда засохшую кровь.       Ким пытается что-то сказать, но первое же слово застревает в горле, отчего он просто неловко откашливается.       – Я взял для тебя, – тихо говорит он, отрывая ещё клочок ваты: Гарри не торопится возвращать первый, методично счищая с него свою же кровь.       – Хорошо. Я принимаю физическую помощь, Ким. Принимай моральную.       Его пробивает озноб: интонация такая, словно Гарри на чём-то его уже подлавливает.       – Что ты имеешь в виду? – всё-таки спрашивает он для приличия.       – Ты мне не всё рассказываешь из того, что надо бы. Надо было тебя на днях ещё додавить, зря я постеснялся.       Ким поднимает глаза, внезапно отчаянно желая обратно в начало знакомства и Мартинез. Тогда можно было в любой момент закрыться блокнотом. Блокнот был непробиваемый.       – Да, но существуют вещи, о которых я не хочу рассказывать, – медленно, но мягко говорит он, и сам не зная, хочет ли быть убеждён. – О которых не следует рассказывать.       – Вот вторые и следует оставить при себе, пока не посчитаешь нужным сказать. А первые – рассказывай.       Голос у Гарри делается негромкий и твёрдый. Кто послабее духом – от такого никуда не деваются. У него есть выбор.       «Ой, ты вот сейчас вправду думаешь, что есть? А не ты его просил не уходить? Думает он, хочет он или нет, ага. Нет у тебя выбора, вы оба знаете. Теперь и взгляды снизу вверх закончатся, так что смирись и вперёд, опускаться ещё ниже».       – Гарри, я... – он запинается. Чёрт. Вот чёрт... – Ладно, но у меня есть... м-м... я думаю, просьба?.. Я не знаю, с чем ты уже успел столкнуться самостоятельно, говоря о расизме, и знаешь ли ты, что люди способны делать... пожалуйста, не принимай близко к сердцу ничего из того, что я скажу. Я не хочу, чтобы нервы себе сжигал ещё и ты.       – Уговор, – коротко роняет Гарри, ожидающе глядя на него. – Рассказывай.       На этот раз, впрочем, давления нет, и он за это благодарен. Ему тяжело собраться. Но он всё-таки собирается в кулачок, говорит себе, что не хрустальный, не треснет, что никогда белое пальто на плечи не тянул, чтобы бояться теперь испачкать, и потихоньку, во многом пространно, во многом намёками, вскрывает более тяжёлые и обидные моменты, для облегчения задачи заставляя себя смотреть на всё со стороны. В какой-то момент он и себя рассказывающего слышит со стороны, но у него уже нет сил, чтобы себя проконтролировать ещё и от посторонних движений, так что Гарри всё-таки заставлен потерпеть щипание перекиси.       «А что же это раньше у тебя протекционизм не заиграл?»       Ким запинается посреди фразы, снова начиная тихо ненавидеть себя. Можно подумать, не заиграл. Можно подумать, он приложил Гарри об стенку вместо мягоньких курток или целенаправленно насовал в горло; нет же, он...       Из колеи мыслей его выбивает касание губ к кисти: Гарри, видя, что он умолкает и останавливается – как будто завод заканчивается, – прикладывается губами к тыльной стороне указательного пальца, чем определённо проворачивает ключик ещё раз. И смущает его до кучи.       – Заканчивай, – негромко советует Гарри, легонько придерживающий его кисть. Последнюю почти жжёт тепло. – Разговоры с собой до добра не доводят. Я тебе живой пример. Лучше договаривай.       Ким глядит на того очень внимательно, по уже известным ему признакам определяет, что Гарри в весьма скверной смеси печали и мрачности, потому что у того за него всё-таки болит (хоть он просил не принимать близко к сердцу), и решает не досказывать.       – Это подождёт всё-таки. Гарри... – прерывает он названного, уже открывающего рот и красноречиво обхватывающего его кисть всей ладонью (жест «прекрати упрямиться», насколько он знает). Тепло вызывает у него желание объятий. – Гарри, там ещё... гвоздь программы, если возможно так выразиться.       Ему нужно настроиться, поэтому первым делом он аккуратно дотирает Гарри место, где трещина под давлением разошлась сильнее, а потом свежей ватой промакивает губы вообще целиком, обрабатывая заодно всякую мелочь, явно досаждающую. И отыскивает мелкий тюбик завалявшегося в аптечке вазелина. Гарри сопит, кажется, уже имея какое-то ошибочное представление, но не сопротивляется.       – Для того, о чём ты сейчас подумал, у меня есть нормальная смазка, – нейтрально роняет Ким, растирая комочек вазелина подушечкой большого пальца по укушенной губе Гарри. Мазь ложится на сухую обветренную кожу так, что он подумывает добавить ещё... но передумывает, встречаясь с тем взглядом. – Могу показать, если хочешь.       – Верю на слово. Приятно, вообще-то. Я потом возьму... – Гарри поворачивает тюбик – глянуть на срок годности. – Раз тебе не надо. Рассказывай.       – Да, да, я... У вас передавали, что в нашем участке что-то бахнуло?       Гарри кивает.       – Я забеспокоился, но потом у... м-м... – тот передумывает что-то говорить, и Ким почти уверен, что опущенное слово – «увидел». – Решил пока что думать, что тебя рядом не было.       Ким глубоко вздыхает. Тут всего пара фраз, но даются они тяжело: он ещё не подходит к принятию, чтобы просто выдать как сухой факт. Однако он вынуждает себя поделиться.       Лицо у Гарри сразу темнеет ещё больше.       – Понимаешь... она моя, – кое-как выдавливает Ким из перехваченного горем горла, стыдясь того, что так привязан к казённой вещи, не предназначенной принадлежать кому-то лично.       «Тем более тебе».       Он закрывает лицо ладонями, не в силах выносить сам себя. Гарри, судя по звукам, яростно двигает под собой стул.       – Она была мне как партнёр...       Его сочувственно обнимают, делясь теплом, и он жмётся к Гарри, ища молчаливой поддержки: ничего из того, что здесь возможно сказать, не исправит ситуацию. Тому всё-таки удаётся выдать нечто нейтральное в этом смысле:       – И если тебе что-нибудь снова выдадут – это будет какая-нибудь безликая сороковая...       Ким сухо шмыгает носом, пытаясь кивнуть, но только сильнее вжимается в плечо Гарри лбом.       – Так, ну-ка марш под одеяло, – командует вдруг тот, видимо, решая, что он жмётся от холода. – Я прячу ужин, раз ты не будешь.       Ким идёт, не протестуя, но не отдаёт с себя блейзер, надеясь, что Гарри никуда без любимой вещи не утопает. Немногим позже тот появляется в спальне и, к его облегчению, берётся раздеваться.       Затем до него доходит, что Гарри действительно одет уходить – в зависимости от итога разговора. В ночь. И при всём этом – ужин не прячется, пока он не проснётся: его всё равно собираются покормить, будто Гарри не отпускает до конца мысль о том, что где-то всё-таки виноват сам...       «Что он там говорил о том, что не успел всю агрессию с тебя спустить?»       Ким крупно вздрагивает.       – Ты чего? – незамедлительно тревожится Гарри, и он понимает, что за ним ещё и неотрывно послеживают.       – Нет, ничего... Ты останешься сегодня?       – Останусь, куда же я денусь. Тут всего ничего теперь остаётся... – ворчит Гарри, бросая взгляд на часы. Ким напоминает, что уже наступают выходные – технически, уже суббота. – Боже, какое счастье... я уже забыть успел.       У Кима забирают блейзер, жестом поторапливая забираться под одеяло; затем Гарри ставит принесённую с собой пепельницу на прикроватный столик со своей стороны и усаживается, прислоняясь к спинке кровати.       – А завтра? – спрашивает Ким, следя за пачкой сигарет у того в руках. Последние застывают после вопроса.       – Случилось ещё что-то?       – Нет...       Когда крышка пачки «Астры» поднимается, Ким ловко подсовывает туда пальцы – но не свистнуть сигарету, а не дать Гарри её себе вытащить.       – У тебя только кровь остановилась, – увещевает он, всё-таки нащупывая один из фильтров: он знает, с каким выражением лица Гарри хочется курить до той черты, где сигарета будет выкурена при любых обстоятельствах. – Дай затянуться хоть немного, чтобы опять не открылось...       – Это ты мне затянуться дай хоть немного, – хмыкает Гарри, снова обхватывая его кисть ладонью.       – Дай зажигалку.       Тот послушно протягивает ему запрошенное, и Ким усаживается повыше, мимолётно вытягивая сигарету; затем прикуривает, но не возвращает, а подаётся ближе к Гарри, одним взглядом оформляющему вопрос.       – Приоткрой немного, – велит Ким, хорошенько затягиваясь, но не втягивая дым в лёгкие, и приникает к губам Гарри, моментально соображающего, что теперь надо вдохнуть поглубже.       Выдыхает тот, прикрывающий глаза, далеко не сразу. Ким сразу передаёт ещё порцию дыма, жалея тлеющую сигарету.       – Спасибо. Это что, способ добыть из курева помимо никотина ещё и эндорфинов? – бормочет Гарри, когда он, немного поплывший от крепкой «Астры» на пустой желудок, мягко прижимается губами в извинительном поцелуе.       – Может быть. Почему ты прекратил, кстати? – тихо спрашивает Ким, не чувствуя, что ещё улучит момент, раз до сих пор не находит.       – Перестало радовать. Решил больше тебя не отягощать, раз мне ни к чему...       «Скажи ему, что тебя тоже радует, трусишка».       Ким не говорит: у Гарри есть склонность воспринимать некоторые вещи как то, что сделать просто надо. Ещё одной в кучу он не хочет. Ему тоже не нравится отягощать. Особенно если у Гарри снова обостряется депрессия...       – Значит, не зря решил, – заключает тот. Ким даже не успевает открыть рот, чтобы что-то ответить, как Гарри заводит какую-то другую тему, параллельно отбирая у него бычок и переправляя в пепельницу: – Значит, так. Я тут пораздумал; раз такие дела, то завтра же... ты чего?       Ким обнаруживает, что безотчётно сжимает полу футболки на Гарри.       – Ничего, – он разжимает пальцы. – Что, ты говоришь, завтра?       – А, точно, завтра же суббота... – Гарри устало трёт лицо, затем поднимает на него столь же усталый взгляд. – Значит, в понедельник. В понедельник ты утром собираешься и идёшь со мной. Раз такие дела, будем продавливать перевод, потому что у нас такой фигнёй не страдают. Уж если и грызут, то всех одинаково. Пойдёшь?       Внутри у Кима и так-то неспокойно и всё нестабильное, и услышанное вносит в него ещё большую сумятицу. Он уже думал о том, что работать с другим начальством может быть иначе, но он не рассматривал возможность попасть в более терпимую среду. Звучит... заманчиво, не без этого.       – Что ты имеешь в виду под продавливанием? – первым делом уточняет он.       – Ну, знаешь... – Гарри отчего-то неловко прокашливается. – Если сейчас совсем честно – как ты просил, – то первое звено тут – ты сам. В смысле... мне со всеми приходится жать, если я чего-то хочу, а я для начала хочу, чтобы тебе было легче – а ты упрямый бываешь как... – ещё одно покашливание. – Не суть. Потом Прайс. Я когда заикнулся о переводе, мне и близко не поверили, даже когда Вик подтвердил. Сказали, мол, прекращайте заниматься глупостями, какой вам лейтенант Кицураги... Придётся тебе лично сказать, что ты не прочь, окей?       Ким кивает, следуя логической цепочке, и Гарри, кажется, принимает это за согласие.       – Потом придётся немного поюлить, чтобы Прайс согласился посодействовать. Я надеюсь, что тебе с твоей стороны не будут ставить палки в колёса, но не думаю, что обойдётся без этого.       Ким молча рассматривает Гарри, не понимая, откуда вдруг берутся такие поступки в его сторону. Это не мелочь. Это большая забота. И услуга, по всей видимости, тоже, раз ему прямым текстом говорят, что капитана сорок первого ещё придётся кое-где уговорить, что в свою очередь означает влезание в некоторые долги. И всё просто из мотива...       – Нечего тебе там больше делать, – озвучивает Гарри вслух. Он весь покрывается мурашками.       – Почему? – озвучивает он бьющийся в мыслях вопрос. – Почему ты такой добрый? После сегодняшнего? Я не понимаю.       Гарри пожимает плечами.       – Потому что я не могу больше улаживать всё прежними методами.       Ким совсем теряется.       – Что улаживать?       Гарри кивает на него вместо ответа.       – Что я? Я не понимаю.       – Боже, – Гарри вздыхает. – Ким. Мне важно, чтобы у тебя было всё в порядке.       – Но почему так? Гарри, это много.       Теперь тот вздыхает.       – Знаешь, Ким... когда ты протянул руку тому, что сползло восьмого марта со второго этажа «Танцев»... это тоже было много. Невообразимо. И потом тоже. Всё, что ты сделал потом. Выражаясь метафорически, у меня появился самый настоящий маяк, без которого я бы нихрена оттуда не выбрался. Так бы там и подох.       Вот теперь Кима осеняет, почему на него так смотрят снизу вверх. Смотрели, точнее. Вряд ли его продолжат воспринимать так же после сегодняшнего.       Но Гарри продолжает предлагать ему что-то.       – Гарри? Ты понимаешь, что я сорвался и поступил очень плохо? – уточняет он для профилактики. Просто чтобы понять, не тронулся ли у того моральный компас в какой-то момент.       – Да. Это ничего. И не спорь, – прерывают его, собирающегося возразить. – Когда на маяке что-то не в порядке, туда надо сплавать, посмотреть, что к чему, починить, где надо, и ещё бы профилактических работ бахнуть для надёжности. Потому что без маяка мореход в полной заднице.       Ким снова открывает рот, но сказать ничего не в состоянии, пытаясь понять, насколько буквально Гарри воспринимает собственную метафору, и насколько сложно – его самого. Ему хотелось бы обозначение попроще. Друг. Партнёр, если Гарри захочется. Но маяк?..       – Смотритель маяку нужен, Ким, – добавляет Гарри, и ему вдруг хочется... Желание приходит тоже слишком сложное, и он разбирает только то, что не хочет больше ночевать дома один. – Понимаешь? Если да – ложись спать.       – А если нет?       – Если нет – ложись спать и подумаешь об этом завтра.       – Так... – Ким немного колеблется, пытаясь понять, насколько у него затуманена голова «Астрой», которой он, по всей видимости, всё-таки надышался. – А смотритель... случайно... не желает перебраться на островок с маяком?..       – Нет, – Гарри усмехается. – Не переживай, не буду я к тебе присасываться как клещ. У смотрителя есть свой островок так-то. И большая земля под названием «РГМ», где он большую часть времени и проводит.       – ...я очень искушён напомнить тебе о присасываниях, учитывая, с чем ты ко мне пришёл в первый раз, но... – Ким медлит, ожидая, пока прыскающий Гарри просмеётся. – Маяк не очень-то нужен на большой земле. Я знал об этом, когда тебе помогал в Мартинезе. Что ты встанешь на ножки и я больше не понадоблюсь. Я знал, что это короткое приключение. И я всё ещё не понимаю, почему... почему это всё.       Гарри сразу делается серьёзнее.       – Большая земля – тёмная, – говорит тот, и уже эта метафора хорошо Киму понятна. – Маяк виден даже с неё. И нужен тоже. Без ориентира паршиво. Обещаешь, что придёшь в понедельник?       – Да. Я хотел бы. И... я спрашивал всерьёз, вообще-то. Не хочешь? Расходы сразу сократятся...       Гарри хлопает длинными ресницами.       – В смысле... Так ты серьёзно?.. перебраться к тебе?       – Да. Если ты... я понимаю, если ты против, но мне было бы гораздо спокойнее, – очень мягко нажимает Ким. – Зима идёт. Ты прошлой зимой... явно был не в порядке.       «Да и проще к нему приставать, когда ты яйца соберёшь, да? Территория будет общая...»       «Молчать. Откуда это сейчас вылезло?»       «Мужчина. Мы любим мужчин», – прямо и честно отвечают из подвала в унисон с ним самим. Гарри и впрямь выдаёт ему максимально мужской поступок с этим предложением добивать перевод в другой участок... Чёрт побери.       «Ладно, Ким, ты справишься», – говорит он сам себе, наблюдая за тем, как Гарри о чём-то раздумывает и чуть ли не что-то подсчитывает.       – А это... будет означать какой-то сдвиг в наших договорённостях? – наконец рожает тот мысль.       – Как захочешь. Мы можем обсудить это в любой момент.       Гарри хмурится, пытаясь что-то в его взгляде высмотреть... но даже с социальным чёртовым волшебством этого человека нужно, дабы пребывающий под наблюдением объект сам что-то чётко понимал.       – Хорошо, я перетащу пожитки, – внезапно соглашается Гарри без малейшего колебания в остатке.       Ей-богу, Ким иногда даже немного завидует.