Маяки

      В субботу Ким ещё молчит, но в воскресенье начинает поторапливать Гарри с переездом. Тот отпинывается: сходит, мол, сам, потому что квартиру надо вычистить и вымыть перед сдачей.       – Я тебе помогу, – предлагает он.       – Нет-нет, я сам, – вежливо отмазывается Гарри, глядя на него со смесью грусти, тоски и восхищения. – Не хочу, чтобы ты эту заброшенку наблюдал...       – Я всякое наблюдал. Не тресну.       Гарри упрямо мотает головой.       – Лучше прощальную речь обдумай, – советуют Киму мягко. До него доходит, что Гарри не хочет сегодня в принципе выходить наружу.       – Лучшая прощальная речь – это молчание, – шутит он (в чём шутки – только доля). – Мне просто не по себе от того, что ты у меня тут регулярно всё перетираешь, а к себе только на несколько часов. Я тоже хочу помочь.       Гарри, валяющийся на кровати с книгой, терпеливо вздыхает.       – Ладно, ладно, не трогаю, читай, – вздыхает он и сам, продолжая складывать выстиранные вещи в шкаф уже молча.       Предстоящее утро понедельника необъяснимым образом его беспокоит, как бывает с новыми поворотами в жизни. Какой-то новый эпизод, содержание которого ему пока что не известно, и ему одновременно волнительно и тревожно.       Когда он, ощущая ещё что-то неясное (но ненавязчивое), снова бросает взгляд на Гарри, последний всё так же лежит, подпирая ладонью голову, но смотрит теперь на него.       – Да? – на всякий случай вопрошает он по обыкновению, пытаясь понять, не молчаливый ли это запрос поговорить.       – Просто наблюдаю. Главу дочитал, укладываю в голове. Интересно, как ты вещи складываешь.       Насколько Киму известно, Гарри с книгами так не поступает: обычно текст просто проглатывается, когда для чтения время есть, и переваривается в другое. Особенно когда произведение художественное. Гарри слишком интересно обычно, чтобы прерываться. Значит, дело в одежде. Вроде тот обычно и избегает её трогать, но в свете приглашения жить совместно – вдруг подумывает и этим обеспокоиться.       – Я всё ещё хотел бы складывать свои вещи сам, – мягко предупреждает он. По крайней мере, надеется, что Гарри воспринимает мягким всё в совокупности с тоном, очень многое определяющим в его речи. В последний раз он капитально делит с кем-то свою территорию уже очень давно.       «Вот не делай вид, что одичал. Ты всегда косным был».       Гарри угукает, продолжая наблюдать. Взгляд не острый, не требовательный, но Ким не понимает, что от него хотят (и хотят ли чего-то вовсе).       – Тебя что-то беспокоит? – предполагает он дальше.       – Не-а.       Так...       «Он выглядит приглашающе».       «Тебе кажется», – спокойно думает Ким, тем не менее, косясь на Гарри ещё разок. Тот лежит пусть и привлекательно (в основном за счёт позы и расслабленного вида), но никак не приглашающе. Вряд ли Гарри ещё чего-то хочется сейчас...       – Я ничего не хочу, просто наблюдаю, – вносит тот окончательную ясность. Под свитером Кима пробегает лёгкий, ненавязчивый озноб, сменяющийся теплом.       Он кивает, давая знать, что понял, и возвращается к своему занятию. Гарри почему-то наблюдает за ним весь вечер.       Утром тот мрачновато-решительный и ужасно задумчивый, словно загодя вертит по всем направлениям предстоящий разговор с капитаном Прайсом в голове, и почти не разговаривает вслух.       В участке Ким ловит на себе косой взгляд офицера Викмара. Вид у Жана недовольный и изрядно мятый – и тут не об униформе речь. Кто-то заливает за шиворот по выходным.       – Я к начальству, займитесь с Жюдит чем-нибудь до обеда, – только и говорит Гарри, ненадолго останавливаясь у собственного стола, делимого с Жаном на двоих. Последний щурится, сцепляясь с Гарри взглядом.       – Какого хрена ты собрался делать до обеда?       – Лысого, – лаконично роняет Гарри. – Пока что не скажу.       Жан фыркает, дальше просто продолжая заниматься своими делами, и Гарри отходит, по пути кивая Киму.       – Он всегда такой? – интересуется Ким по пути к кабинету Прайса.       – Когда как. Примерно... половину времени. Больше, если он меня достанет, – откровенно отвечает Гарри, и затем, подмигивая ему, стучится в дверь кабинета.       – Да, входите, – сухо отзывается изнутри Прайс – тем образом, который даёт понять, что там не рады делам, не терпящим отлагательств с утра понедельника. Гарри входит первым, принимая удар на себя. – Так-так, Дюбуа... о, – изрекает капитан, ощупывая взглядом лицо Кима. – Это, надо полагать, лейтенант Кицураги? Чем обязаны в столь ранний час?       – Горит работать! – выдаёт Гарри, внезапно делающийся куда добродушнее по манере себя держать, словно сам горит желанием общаться с коллегами и выдавать дежурные шуточки. Без сарказма.       Прайс откидывается назад в кресле и закусывает мундштук трубки, смеряя их обоих взглядом. Капитан лыс, отчего Киму невольно вспоминается недавнее переговаривание Гарри и Викмара – насчёт хреноделанья. Лысого. Вряд ли это о капитане, разумеется, но совпадение забавное.       – Это, конечно, похвально, – Прайс одним только тоном заворачивает в одобрение всё то же напоминание о раннем утре понедельника. – Я вас слушаю.       – У нас, – довершает Гарри собственную фразу.       – Да, я хотел бы откликнуться на полученное предложение перевестись в ваш участок, лейтенант-ефрейтор Дюбуа, капитан Прайс, – подхватывает Ким, легко выбирая момент вклиниться. В ответном взгляде Прайса, задумчиво пыхающего трубкой, видится очень быстрая обработка вариантов объяснения спешке ни с того ни с сего. И хорошо скрытая тень недовольства по поводу Гарри, не извещающего загодя. Ох, кому-то влетит... – В пятницу мне напомнили о том, что оно всё ещё в силе.       Капитан слегка приподнимает брови, водя взглядом между ними: упомянута пятница, когда чаще собираются вместе коллеги – на проводы рабочей недели. А о таковой в пятьдесят седьмом до Прайса новости наверняка уже доходят. А также напоминание для лейтенанта Кицураги – не просто перебежка из делающегося более опасным места работы, а обновлённое предложение. Они с Гарри оба хорошо понимают, что со стороны начальства всё это тоже должно выглядеть достойно.       – И почему вы решили, что время, Дюбуа? – интересуется Прайс испытующим тоном.       – Я? Время? – Гарри мимолётно косит под дурачка. – Не-а, шериф, это было не время, а последняя капля. Отписывать от лучшего в участке лейтенанта закреплённое за ним транспортное средство... – Гарри весьма красноречиво стучит себя пальцем по лбу.       – М-м. Вы были на выезде в это время, лейтенант, – констатирует Прайс. Ким прекрасно знает, к чему это сказано.       – Да, сэр. Прежде закреплённая за мной «Купри Кинема» – средство для преследования или погони. Мне нужно бывать во многих местах и неподалёку от неё. То есть... нужно было.       – Та самая, о которой я слышал краем уха? – интересуется Прайс, бросая взгляд на Гарри. Последний угукает. – Модифицирована?       – Так точно.       Капитан зажимает трубку зубами и достаёт лист бумаги, вместе с этим предлагая Киму рассказать, что именно изменено. Он рассказывает. Прайс что-то записывает.       – Прекрасно, – тот следом чему-то задумчиво улыбается и глядит на часы. – Итак, Дюбуа...       Следует молчаливый обмен взглядами. У Гарри, кажется, что-то ещё и происходит с мимикой, что Ким, не видящий толком искоса, может только предполагать.       – Почему бы и нет, – решает капитан. – Я думаю, все нужные сверки в вашем присутствии проведутся гораздо быстрее. Идите, лишите лейтенанта Кицураги ненужного глотка бюрократии, он нужен здесь больше, чем застрявшим в ней там. Я сделаю парочку звонков; к вашему прибытию должны запуститься нужные процессы.       «А если не запустятся – поступайте на своё усмотрение», – так и читается на лице у капитана. В случае с Гарри это вполне может быть выдачей позволения резвиться.       – Есть! Разрешите идти?       – Идите. И, Дюбуа... – нагоняет Гарри голос аккурат у двери. – На полминутки.       Ким выходит, не дожидаясь особого приглашения. И прислушивается.       «Это что за стресс-тесты с утра пораньше?» – быстро и деловито вопрошает Прайс – совсем не в прежнем размеренном тоне. Пауза. У Кима ощущение, что Гарри не просто стоит столбом, ожидая конца выговора, а что-то показывает. Затем он едва разбирает «его там» и «козлы». И ещё кое-что о неисправных контрацептивах. Ким аж теряет дар речи: при собственном начальстве... От оного слышится нелёгкий вздох. «Ещё сразу обвинят», – шипит Гарри дальше; это, видимо, о заминированных гаражах. «А, да, с этим обычно не тянут», – ворчит Прайс – и, видимо, отпускает подчинённого жестом, потому что дверь потом просто открывается, выпуская сияющего Гарри.       – Пойдём, – урчит последний, с энтузиазмом подтягивая его за рукав. Однако без лишних касаний, чему он весьма рад. Об этом ещё неплохо бы переговорить... – Вик, Жюд!..       Дальше Ким присутствует при мимолётном перераспределении дел: Гарри назначает задачи быстро – держит в голове всё нужное ещё с пятницы. Жан глядит на них обоих почти угрюмо. С Кимом говорит вежливо, конечно, но у последнего складывается впечатление, будто на самом деле тот не особо рад. Потом Гарри, следуя к выходу, заглядывает в приёмную, где сидит связист, просит оставлять всё новое для него до его возвращения и игнорировать нытьё Викмара до обеда.       – Нытьё, прости? – уточняет Ким уже снаружи, по пути в пятьдесят седьмой участок. Он плохо себе представляет, как это должно звучать.       – Ага. Ты тоже не обращай внимания. Я думаю, ты уже заметил, что он любит высказаться вслух...       – А почему сейчас должен?       – Ну как почему? – Гарри хмыкает. – С новыми силами в понедельник! Хочется кого-то покостерить. А кого ещё?       – Ты не пресекаешь?       Гарри снова хмыкает.       – Без толку. Мы уже привыкли. У него мигрени, Ким.       Названный вздыхает, теперь примерно понимая, в чём дело.       – Кстати, детектив, когда мы придём...       – Да, да, там ты будешь лейтенант Кицураги, я помню. Насчёт формальностей, кстати... если ты серьёзно и не передумал, мне придётся указать другой номер телефона, по которому со мной можно связаться, – выдают ему часть размышлений, варящихся в последнее время в этой симпатичной лохматой голове.       – Да. Я знаю. Он будет совпадать с тем, который я укажу для себя, – без труда заканчивает Ким мысль. – Сокращаем расходы на проживание.       – Легенда застолблена Торсоном и Маклейном, – сообщает смешливо щурящийся Гарри, и он подавляет желание потрепать того по шевелюре или хотя бы по спине. – Насколько мне известно, они просто друзья, без...       Гарри вдруг умолкает. Надолго. Ким беспокойно поглядывает на того по пути, но он не способен понять, что сейчас происходит у Гарри в голове.       – Они гетеро, – наконец нерешительно произносит тот.       Взгляд Кима сам собой поднимается к небу.       «Только не говорите мне, что он думает, будто дружба между людьми с другой сексуальной ориентацией отличается», – думает он. Неужели об этом придётся говорить...       «Тогда придётся объяснять, что ты от него ещё хочешь, и что это ты с ним неправильно дружишь, Кимбол. Он, правда, первый начал...»       – Что? – почти беспомощно вопрошает у него Гарри, подмечающий его реакцию.       – Нет, ничего. Я думаю, это разговор для послерабочего времени.       Гарри всем лицом умудряется изобразить фразу «ну, начинается».       – Почему тебя отправили? – не слишком ловко меняет он тему. – Я не очень уловил этот момент. У вас ведь высокая занятость; ты разве не нужен?       – Нужен. Это просто... ну. Помимо твоей продуктивности уже у нас – просто любезность. Он видит, что я стараюсь держать стол более-менее чистым, так что поощряет. Только не говори никому, – заговорщически, почти шаловливо просят его в конце.       – Я и не собирался... Более-менее чистый стол – большое достижение? – незлобиво поддевает он того в ответ.       – Это сорок первый, детка. Столы завалены у всех. Твой ждёт та же участь.       – Это мы ещё посмотрим. Детка.       Гарри только скалится, забавляясь максимальным несоответствием тона последнему слову.       У границы районов ему позволяют вести, и он немного сбавляет темп ходьбы, давая разогревшемуся Гарри возможность остыть: у того за счёт сложностей с бедром энергии используется и выделяется не в пример больше. К счастью, асфальт в порту ровнёхонький из необходимости, так что передвигаться, разумеется, куда проще. Заодно он собирается с духом. Ещё раз повидать металлические стены портового участка. Ещё раз. Собраться.       Участок Гарри разглядывает с детским любопытством, словно свежеиспечённый младший офицер, так что неудивительно, что Кима окликают прямо из регистратуры, дежурный в которой неминуемо видит вход (в отличие от сорок первого участка, где ещё нужно пересечь вестибюль). Ким с внезапно для самого себя прорезающимся удовольствием представляет Гарри полным званием, включая ремарку «дважды», часто опускаемой для удобства (Гарри здесь понятливо извлекает удостоверение из кармана), и дежурный хлопает глазами в попытке понять, что с этим делать.       – Мне известить капитана Рауса...       – Нет нужды, – прерывает Ким дежурного, довольный произведённым эффектом. Гарри наверняка висит за его плечом либо с испытующим, либо с ехидным видом, что только подливает масла в огонь, потому что он уже знает, что как только они отойдут – его начальство уже будет извещено.       – Мне велели, – дежурный пожимает плечами. – Как только вы явитесь, лейтенант, сразу сообщить. Мне упоминать... лейтенанта – дважды ефрейтора... э...       – Дюбуа, – любезно повторяет Гарри (Ким испытывает в этот момент некоторое облегчение: никаких Текил или ещё чего похлеще). И следом приникает к окошку. – Ты же всё равно собирался.       «Маленький крысюк», – так и повисает в воздухе невысказанное, но легко читаемое в интонации и выражении лица Гарри. Ким едва сдерживает улыбку: ему этот мелкий выпад неожиданно приходится точно мёдом по сердцу. Дежурный этот и впрямь... маленький крысюк, лучше и не скажешь; более молодое поколение на этот счёт выражается «паршивая шестёрка». Кажется, капитан Прайс в основном не Гарри любезность делает, а ему...       Дежурный нервно улыбается, переплетая пальцы и елозя большими друг об друга. Гарри освобождает того от пронзительного взгляда ещё не скоро. Ким молча получает удовольствие.       С капитаном, позорно попытавшимся улизнуть из кабинета якобы по делам (будь Ким один – его бы и заставили ждать неопределённое количество времени), происходит примерно то же самое, только тоньше.       – А вам не звонили недавно? – интересуется Гарри с совершенно восхитительной смесью невинности и наглости, ненавязчиво загораживая собой путь. – Вас должны были уведомить.       – Уведомить? – цедит капитан Раус, отчаянно пытаясь распрямиться побольше, потому что Гарри, будучи слегка выше, смотрит сверху вниз. Причём не особо уважительно, а просто с любопытством. – Прошу прощения, о чём, лейтенант?       Гарри делает вид, что абсолютно ничего не улавливает, и радостно сообщает, словно несёт благую весть:       – Как это о чём? О переводе нашего лейтенанта Кицураги!       Отсутствие какого-либо ударения на любом из этих слов производит гораздо больший эффект, чем наличие такового; «нашего» звучит так органично, словно Ким работает в сорок первом уже целую вечность. Раус едва заметно шевелит губами, что-то беззвучно произнося.       – Капитан Прайс действительно направил мне запрос на перевод лейтенанта Кицураги, – чопорно произносит тот; видно – Киму, как минимум, – что подбирает в это время ответ. – Но это не делается за час. Лейтенанту следует завершить все свои дела.       – Не-а, никаких спихиваний старых висяков, – тем же приподнятым тоном уведомляют Рауса. Без малейшей капли давления; Гарри просто даёт понять, что плевать хочет совершенно на всё и что любое слово поперёк этого перевода не имеет никакого значения и будет отброшено. И смотрит с просто непробиваемой наглостью. – Давайте инициировать проверку «Кинемы» перед её переназначением, и мы пойдём. У лейтенанта уже куча дел сегодня. А за ним здесь... насколько мне известно, он хорошо натаскал новеньких. Пора малышам вылезать из-под крыла.       Раус переводит взгляд на Кима. Ким молча смотрит в ответ, купаясь в моральном удовлетворении. Интересно, попробует проверку перенести?       – Мы, конечно, можем вместо этого инициировать долгую беседу о положении дел в Джемроке, требующих внимания уже и сейчас, – говорит Гарри, улыбаясь. – Засядем тут с кофейком, обсудим; работа не волк, в лес не убежит. Моё крыло всё равно расследует то, что уже мёртвое. Или то, что слишком быстро им становится. Иной раз уже по приезду. Но я всё-таки хотел бы не растягивать процесс. Ну что, как мы договариваемся?       «Шикарно».       Ким в кои-то веки согласен.       У Рауса едва заметно подрагивают губы... и капитан решает, что долго это создание здесь терпеть не сможет. Даже желание в последний раз наступить ему на хвост не перевешивает. Гарри собственным тому по лицу поводил уже достаточно, чтобы человек с меньшей выдержкой начал напоминать о разнице в рангах и нахождении на чужой территории; Раус просто выбирает сохранить самому себе лицо напоследок.       – Лейтенант, сопроводите гостя к гаражам, – выдают ему распоряжение, пренебрегая ответом непосредственно Гарри. – Я свяжусь с механиком и вышлю за вами помощника. Возвращайтесь, когда закончите, и начинайте собирать вещи. Заглянете потом за вашей... срочной бумажкой.       Раус так кривит губы на последних словах, что кому угодно захочется по ним шлёпнуть. С размаху. Ким, как обычно, держит лицо. Гарри – обрадованно скалится, снова пропуская всё мимо себя.       – Вот это дело! – гулко прокатывается возглас того по коридору; Раус на мгновение кривится ещё сильнее. – Вот спасибо!       Ким из последних сил сдерживает улыбку, глядя на сосредоточенное лицо капитана. Такое у того бывает прямо перед тем, как Раус начинает медленно, натужно багроветь. Н-да, после высматривания малейших изменений настроя подчинённых наглухо отсутствующая реакция наверняка на нервишки действует...       «Пусть теперь кушает на здоровье», – забавляются в подвале. Ким снова солидарен.       – Идите, – отсылают их с незамедлительным разворотом обратно к кабинету.       – Мудоид, – едва слышно шепчет Гарри, отворачиваясь обратно к лестнице, и из Кима прорывается смешливое фырчание.       – Детектив. Воздержитесь, пожалуйста, от выражений, пока мы тут не закончим. Ладно?       – Да ладно, ладно... Веди давай, я не знаю, где тут у вас что.       Ким ведёт Гарри к остаткам гаражей, не особенно торопясь: пока помощник капитана разыщет и напечатает нужную форму для заполнения, уйдёт какое-то время.       Механик, к которому они заглядывают в неприметную будочку, по большей части уцелевающую после взрывов, глядит на него почти меланхолично, когда он приносит известия.       – Делаешь мне лишнюю работу, – столь же меланхолично гудит тот. – Плюс мотокарета к обслуживанию...       Ким пожимает плечами, не зная, откуда в воздухе повисает несколько сентиментальная нотка: у них нейтральные отношения (на удивление). Видимо, не ценим, пока имеем, иначе не объяснить.       – Я полагаю, вы успеете к ней привыкнуть. Не думаю, что с двумя больше работы, чем было с пятью.       – Ага, только мне восстановлением непосредственно гаражей теперь заниматься...       Ким собирается снова пожать плечами – это уже не его проблемы, – но передумывает.       – Надеюсь, вам снарядят парочку лишних рук в помощь, – вежливо говорит он вместо этого. – Экстренно, в любом случае, нужны только два, потом можно будет немного выдохнуть.       Механик только вздыхает, и они какое-то время торчат почти неподвижно – не считая Гарри, с любопытством водящего глазами по будке и периодически поглядывающего на Кима с оттенком обожания во взгляде. Потом появляется помощник Рауса с планшеткой и парочкой бумажек на ней, и они четверо топают к временному месту парковки оставшихся в наличии мотокарет. И вот тут Ким приятно удивлён: механик, обычно немного раздражающий его праздными разговорами вслух, сверку проводит максимально быстро, поглядывая на зачитываемые вслух позиции списка только мельком, просто доверяя ему в том, что «Кинему» всегда содержат в полнейшем порядке. Единственное, на что механик смотрит осмысленно – это на показатель остающегося в баке топлива, чтобы назвать цифру.       И на этом всё внезапно заканчивается. Кима очень тянет взглянуть на часы, припрятанные под отворотом перчатки, но он держится, чтобы не показывать, что время его вообще хоть сколько-нибудь интересует. И, когда помощник Рауса уносится, раздражённый тем, что некуда спустить негатив, уже принятый от не менее раздражённого капитана, Ким немного придерживает Гарри, видя, что последнему очень хочется закурить.       – Не понимаю, – приглушённо, но зло рокочет тот, когда они останавливаются у ограждения участка подальше от чужих ушей, и закуривает. – Сам же не особо местный, судя по лицу. И фамилии. «Раус». Кёнигштайн? Готтвальд? – Гарри решительно затягивается. – Что с ним, мать его, не так? Должен же понимать!       – Ранг. Вседозволенность, – коротко отвечает Ким. Выходит неожиданно для него самого колюче, и Гарри глядит в ответ с отчётливо видимой виной, жестом предлагая сигарету затянуться разок. Ему вдобавок становится неуютно, и он вынимает «Астру» из пальцев Гарри, чтобы не обижать. – Извини, я не специально. Давно раздражает. Раса, к тому же. Национализм и расизм всё ещё существуют раздельно друг от друга.       Он коротко затягивается и возвращает сигарету, мягко благодаря. Лицо у Гарри немного светлеет.       – Как ты пока что?       – Хм?.. – Ким отправляет в ответ вопросительный взгляд. – А, я в порядке, мне просто показалось, что ты хочешь на пару минут отойти от всего этого. Там всё равно сейчас пока оформляют документы; хоть на свежем воздухе подождём.       – А... – Гарри немного стушёвывается. – Я подумал, ты сам уже всё это видеть не можешь...       – Я буду в порядке. Только ты – сейчас прекрати пытаться раздраконить Рауса ещё. Веди себя прилично, – он позволяет себе маленькую шаловливую улыбку, показывая, что очень всё ценит; Гарри скалится в ответ. – Я серьёзно, если что. И так всё сократили, не вызывай обратной реакции.       – Да-да, я понял.       Немногим позже они опять появляются в кабинете капитана; там им втискивают документацию и сразу же отправляют. Ким сперва всё просматривает, чтобы понимать, всё ли на месте, а только потом выходит, елейно роняя «счастливо».       – Поможешь мне собраться? – с лёгким сердцем приглашает он Гарри к своему столу, уже плюя на то, что там могут быть какие-то сюрпризы.       Судя по снижению уровня шума поблизости, сюрпризы есть. Но так как ещё довольно рано и рабочая неделя только начинается, пока что додумываются только подсунуть сложенную вдвое мелкую бумажку: записка. Гарри подбирает её и разворачивает ещё прежде, чем Ким успевает что-то по этому поводу сказать, но ничего не говорит. Только мрачнеет, медленно сминая записку в комок в пятерне.       – Мусорник вон там, – показывает Ким спокойно, избавленный от необходимости как-либо реагировать, и Гарри отходит чин чином уронить комочек бумаги в мусорную корзину. Кто-то тихонько, но недовольно ворчит.       – Что делать? – справляется возвращающийся Гарри, с живым интересом рассматривая его стол – так, словно видит даже то, что распихано по закрытым ящичкам.       – Сейчас дам коробку, будешь складывать. И следи за тем, чтобы я ничего не схватил из стопки отсюда, – Ким похлопывает ладонью по столу, где расположит ту самую стопку: дела на передачу.       Следующие двадцать минут проходят в тишине. Ким чувствует, что за ними наблюдают, но ему плевать: он буквально купается в слабом тепле, исходящем от занятого коробкой Гарри. Последний складывает его личные вещички бережно и тщательно – ничего не помять, всё уместить.       Где-то посреди сборов ему становится совестно – он всё ещё испытывает вину за пятничный срыв, а сегодня Гарри ему столько помогает (не исключено, что себе в ущерб), – и он, сбиваясь с мысли, пытается взять только что отложенные листы.       – Стоять, – негромко велит Гарри, для надежности ловя его за рукав.       – Ах, да. Спасибо.       Ему улыбаются в ответ, задерживаясь взглядом на рыжей куртке, которую он даже не дёргается снимать. Зимняя у него совсем другого покроя, не такая, как лётная, и оттенок не тот, но ассоциация, кажется, у Гарри сидит крепко. Киму снова вспоминается разговор о маяках.       – Хочешь пить? – предлагает он, видя, что Гарри рассматривает его кружку, и указывает на кулер у стены. – Чувствуй себя как дома.       – Тебе прихватить?       Кто-то закашливается, поперхнувшись.       – Нет, я не хочу, – с удовольствием отвечает Ким. – Спасибо.       Гарри угукает и ненадолго отлучается к кулеру – но кружку с собой не берёт, предпочитая воспользоваться одним из местных пластиковых стаканчиков. И тут один из его коллег, подходящий к кулеру параллельно с Гарри, решает тоже нарваться на раздачу и роняет, что это вот – кивая на кулер в целом и стопку стаканчиков в частности, – вообще-то, для сотрудников.       – Ага, я ваш коллега, – непосредственно отвечает Гарри, пользуясь нужным себе определением высказанного слова и показывая на белый прямоугольник на своём рукаве. Затем коротко бросает взгляд на кружку в руках офицера так, словно может просто взять её и попить из неё, и, нагло глядя в глаза, отпивает из стаканчика.       «Боже, просто праздник какой-то», – думает Ким, видя, как на него оглядываются с возмущением, но совершенно ничего не могут сделать. И улыбается притопывающему обратно Гарри, втихаря ему подмигивающему.       Из участка он выходит, чувствуя себя ребёнком, обнимающим новенький, вожделенный подарок. Учитывая коробку, вынужденно удерживаемую обеими руками, ощущение удваивается.       – Я даже не знаю, как тебя благодарить, – признаётся он по дороге.       «Да всё ты знаешь, не начинай».       – Я тоже, – отзывается Гарри, трепля его по плечу. – Всё ещё за Мартинез не отдал.       – Да брось...       – Не брошу. Давай-ка, не расслабляйся, – поторапливают его; Гарри сильнее налегает на трость, ускоряя шаг, и Ким внимательнее смотрит под ноги.       Прайс смотрит на слегка ёжащегося Гарри со слабой отеческой улыбкой, так и говорящей, что выгулявшегося и отведшего душу детектива ждёт много новой работы.       – На будущее: подобные процессы инициировать через лейтенанта Бердяеву, – только и роняет капитан по проводу всего произошедшего. Это, очевидно, сугубо для Кима; Гарри ещё ждёт разговор потом. – Идите.       Располагают Кима в одной кабинке с Жюдит. На него пока что только осторожно и кротко поглядывают (но не без любопытства), однако он не спешит делать выводы: офицер Мино чем-то похожа на молоденькую лошадку, а этим доверять нельзя, судя по словам Гарри, регулярно называющего свою «стервью» (любя, но всё-таки в сердцах). До конца рабочего дня он в основном знакомится с особенностями работы в сорок первом участке, заботу рассказывать о которых Гарри на Жюдит и спихивает, а потом рассматривает выданное им обоим дело, уже планируя работу на завтрашнее утро. Касательно сотрудничества он не возникает, пусть и привык работать один: район он пока не знает достаточно хорошо, чтобы с уверенностью передвигаться, так что эта совместная работа его не замедляет, а, наоборот, ускоряет.       Ещё до конца рабочего дня он слушает. Все сначала разговаривают немного приглушённо, шастают к нему по одному-двое, кому совсем уж интересно (спасибо Гарри, возвестившему, что у него уже сходу есть работа, и чтобы не наваливались со знакомством сразу все), а потом раскачиваются обратно на привычную громкость... и слух у него вынужденно регистрирует местные огрызания и шутки. Особенно неприличные. Особенно об оральном сексе. Касательно различных ситуаций. Слово «отсос» и производные от оного он слышит за половину дня больше, чем оформляют в пятьдесят седьмом за три (а то и ещё больше). Ким буквально чувствует, что у него назревает разговор к Гарри.       Последний, к слову, задерживается, и озадаченно пожимает плечами, когда он заглядывает спросить, не нужна ли помощь. Жан снова смотрит искоса, водя между ними взглядом.       – Рабочий день уже закончился, лейтенант, – говорит Викмар вместо Гарри. – Вас, наверное, ждут дома.       – Насколько мне известно, дома знают, что я могу задержаться.       Гарри с решительным вздохом поднимается.       – Куда? – мимолётно осведомляется Жан.       – Перекур.       – Прекрати отлынивать.       Гарри полностью пропускает фразу мимо ушей, но с непроницаемостью лица перегибает: всё же задет. С тем же лицом тот кивает в сторону – просьба следовать за собой.       Приводят Кима на балкончик, где можно покурить, и там уже Гарри мрачнеет. Видно, что уставший. Интересно, обычно успевает разогнать негатив по дороге к нему, или просто делает у него вид, что всё не так тяжко?       – Постоишь со мной немного? – просит Гарри, поднимая между ними открытую пачку «Астры». Уже второй подобный жест за день Кима умиляет: кое-кто сам не дурак стрельнуть сигаретку, сберегая собственные, и добровольное предложение очень чётко показывает, насколько он этому человеку дорог. Он, однако, качает головой; свою ежедневную он выкурит дома. Но побыть с Гарри не отказывается и опирается на перила, оставаясь рядом. Тот со вздохом прикуривает. – Устал? У нас бывает шумновато. Иногда слишком.       Ким прислушивается к себе, воспринимая вопрос целиком серьёзно: он старается быть с Гарри честным, когда это возможно. Лукавство, к сожалению, заканчивается вместе с последними благоприятными условиями в городе; от этого сейчас больше раздражения, чем забавы.       – Нет, просто немного... ошеломлён новизной. Шум вовсе не проблема.       – А... характер шума?       – Я думаю, я привыкну к вашему местному мачизму.       Гарри смотрит на него так, словно так и хочет сказать, чтобы оставил вежливость для кого-то другого.       – Ну... ладно, свыкнусь. Я свыкнусь. Это легче. Но давай без протекционизма, хорошо? Я справлюсь сам.       – Справишься, конечно, – тот улыбается, прежде чем выпустить дым из лёгких. – Ты пришёл уже как лейтенант Кицураги. Это многое определяет. Кто и может попробовать тебя на зуб – так это деды, остальные заедаться не захотят. Всё будет хорошо. А теперь собирайся и иди домой, я тут пока застрял.       – Хорошо. Тогда ужин сегодня на мне... ты придёшь? – удостоверяется Ким неловко.       «Да ты не только на минеты подсел, красавчик. Поспите теперь рядом с ним... Не стыдно?»       – Конечно. Никуда не денусь теперь...       Некоторое время они проводят в молчании, пока Гарри докуривает, а Ким думает, что последняя сказанная фраза выглядит не очень правильно. Именно выглядит; звучит, как и многое из уст Гарри, совершенно обыденно и как будто так и надо.       Затем Гарри тушит сигарету об перила, мимолётно щелчком отправляет её в мусорник, пока берёт Кима за плечо (и попадает, словно это некая безотказная мышечная память), и разворачивает его.       – Пойдём. Спасибо, что постоял тут со мной.       На середине балкона у Кима, которого всё ещё приобнимают за плечо, запоздало случается неконтролируемый приступ дружелюбия, и он ловит Гарри за полу плаща.       – Насколько нас видно с заднего двора?       – Пока там стоим, видно, – тот показывает за плечо – на перила. – Ну и на протяжении рабочего дня кто-то может ввалиться, чтобы ты себе помнил...       Так как рабочий день уже закончен, Ким не отказывает себе в порыве и крепко обнимает Гарри.       – Спасибо, – с чувством говорит он, отстраняясь, и уже заранее ощущает, что не сумеет выразить всё испытываемое через слова. Может быть, он подберёт их немного позже, но пока... – Это всё... очень много значит для меня.       «Да брось, ты знаешь, как побыть признательным».       Лицо у Гарри светлеет и в первые мгновения почти что сияет.       – На здоровье! – отзывается оный, словно всего лишь чем-то его угостил. Однако вдобавок мягко берёт его за плечо, показывая, что понимает невысказанное. – Да, и садись ужинать без меня, не жди.       – Ты настолько задержишься?       – Хочу ещё к себе забежать, дела поделать.       Ким вовремя ловит себя и даже не раскрывает рта: просить вернуться пораньше будет эгоистично, когда ему и так уже пообещали прийти на ночь. Что ему ещё надо? Из необходимого – ничего, чтобы просить.       «Что, рассчитывал, что у тебя сегодня что-то будет?» – глумятся из подвала. Ким стоически сносит (хоть порадовать Гарри и впрямь хочется).       – Будь осторожен по пути, – выбирает он привычную, безотказную фразу.       Взгляд у Гарри делается созерцательным.       – Я позвоню из дома, когда буду выходить, если хочешь, – предлагают ему. По нему пробегает озноб – но на этот раз свой собственный, не приносящий тепла за собой: Гарри сейчас не улавливает подоплёку полностью. Хорошо, если просто не видит, а не... не понимает.       – Спасибо.       Гарри улыбается ему глазами, в то же время глядя очень устало, и он, не выдерживая, касается плеча того.       – Скоро всё закончится, Гарри. Стабилизируется. Нагрузка снизится, вот увидишь.       Тот издаёт смешок, нехарактерным для себя образом отведя глаза, и у него кратко мелькает ощущение, будто что-то не так.       – Надеюсь, что скоро. Всё, пойдём, а то меня сейчас без соли сожрут за задержки.       Гарри первым устремляется обратно в помещение, словно сбегает от темы, так что направляющийся следом Ким вынужден притормаживать на лестнице, отношения с которой у Гарри до сих пор так себе.       «Ты реально думаешь, что он забыл концепцию потрахаться? По-моему, у него с ней всё отлично».       «Нет, я думаю, он забыл концепцию делать это с кем-то на постоянной основе. Или...»       «Или ему от неё больно».       Едва не спотыкающийся Ким сжимает перила под ладонью. В самом деле, после скверно окончившихся прежних отношений... Гарри может быть и больно, и... страшно. Взять те же слова о маяке: маяк – штука... далёкая. Что-то хорошее, но очень, очень отдалённое; то, к чему не предполагается приближаться.       «Ага, я к чему и веду. Ещё один дефектный. Но этот хоть собственные эмоции обработать способен».       «Заткнись. У меня хватает эмоционального интеллекта».       «Нет, и ты это знаешь. Ты снова путаешь с обычным».       Ким вдыхает глубже, контролируя состояние организма, к сожалению, откликающегося на эмоции. Эту связь ему так и не удаётся расплести за годы.       – Чё так долго? – слышится голос Викмара от кабинки Гарри.       – Через плечо. Пять минут без меня поработать не можешь?       – Работал бы без тебя до упора, – огрызается Жан. – Да ведь не дадут.       Боже, Ким может с удовольствием работать с Гарри снова. Сколько угодно. Но это, к сожалению, непродуктивно для общей производительности участка, так что Викмару деваться некуда.       Дом встречает Кима тишиной, подспудно действующей на нервы: где-то в дальнем уголке сознания последнее ковыряет мыслишка о том, что Гарри на него всё ещё сердится или обижен.       «Ой, иди ты к чёрту, это не мыслишка, это целый я».       «Сам иди к чёрту. И это целый я».       «Ну, ты в целом сам себя послал».       «В целом – да».       «Вау».       «Солидарен», – зло думает Ким, едва успевающий остановить себя прежде дорезания картофельной соломки до кубиков: он собирается пожарить, раз запас времени есть. К жареным кубикам у кого угодно возникнут вопросы. Кроме Гарри. Гарри принимает его как есть.       «Бедняга всё принимает как есть, прекращай считать себя чем-то исключительным».       «Ой, кто это у нас заговорил? Кто там считает меня исключённым из большинства социальных групп?»       Сконфуженная тишина.       Ким абсолютно умиротворённо дожаривает картошку.       «Я говорил, что он хорошо на тебя влияет», – напоминают ему тихонько, когда он занимается нехитрой уборкой.       «Может быть. Не вымучивай из себя перемирие, ты никуда не пропадёшь, – думает Ким, закуривая, и освобождает уже остывшую плиту, чтобы протереть: сегодня никакого чтения заметок ввиду их отсутствия, так что курит он когда пожелает. – Ты мне ещё нужен».       «Кто-то не хочет остаться беззубым, а?»       Ким только нехорошо улыбается.       Гарри звонит совсем поздно, уже в начале двенадцатого.       – Я тебя разбудил? – сходу спрашивают его, действительно выползшего к телефону уже из постели.       – Нет, – лжёт Ким без малейшего угрызения совести, не желая прибавлять Гарри мрачности. С той стороны только вздыхают, и он понимает, что Гарри каким-то образом в курсе.       – Извини. В общем, я сейчас притопаю. Хочешь – ложись опять, у меня же есть ключи, – устало гудит Гарри, совершенно игнорирующий отрицание. Ким – редкость – даже не знает, как реагировать.       – Ага... будь осторожен по пути, – снова прячется он за привычной фразой.       – Хорошо.       Голос у Гарри тёплый. Почти успокаивающий. Ким кладёт трубку с внезапно заостряющимся ощущением того, что он этого не заслуживает.       «Вообще-то, да».       «У нас разве не перемирие?»       «Ха».       Ким невесело усмехается и вползает обратно в постель, уже успевающую остыть. Когда дома есть Гарри, можно шастнуть из неё ненадолго и вернуться ещё в тёплую...       Возвращается тот тоже позднее обычного, словно уже не может передвигаться с прежней скоростью. Кима и вырывает из дрёмы сначала смутное ощущение тревоги, с которым он пытается ужиться, а потом уже тихонькое ковыряние в замке. Он очень надеется, что это действительно Гарри, но на всякий случай надевает очки и выдвигает ящичек с табельным пистолетом.       – Ким? – тихонько зовут его. – Спишь?       – Сплю, – подтверждает он, успокаиваясь. – Картошка на плите, салат в холодильнике. Вбей себе ещё яйцо в сковородку, если хочешь... – ворчит он, опять устраиваясь. – Или помочь тебе с чем-то?       – Нет-нет, я сейчас поем, в душ и спать, спи, – заверяет его Гарри, ненадолго влетающий в комнату, чтобы ухватить домашнюю одежду, и уносится по обозначенному маршруту. Потревоженный воздух доносит до обоняния конский душок – в обоих смыслах (видимо, Гарри сегодня прибирается у своей кобылки в стойле), – и какую-то странную химическую нотку; Ким не разбирает, какую, из-за мимолётности шлейфа.       Его ещё раз случайно тревожат, когда Гарри укладывается спать, но он не против: хорошо знать, что можно спать спокойно.       – Я сейчас покажусь, что я есть, и убегу по делам, – говорит Гарри утром, пока они собираются; Ким уведомляет, что поступит тем же образом. – Ага. Ну, я не к тому; если меня не будет, а тебе понадобится что-то узнать, чего не может сказать Жюд – спроси Фейербаха. Он подскажет. Бердяеву лучше не трогай по мелочам...       – Понял.       Ким косится по пути на Гарри, пытаясь вспомнить, что это вчера был за запах, но никак не может сообразить – слишком эфемерное остаётся воспоминание. Наконец, он спрашивает прямо.       – Инсектицид, – честно отвечает Гарри. У Кима аж прокатывается что-то холодное по позвоночнику и упирается в корень языка. Он разворачивает Гарри к себе за рукав, останавливая, и пригвождает на месте взглядом.       – А теперь честно, Гарри. Что – у тебя – там?       «Не дай бог клопы, я его удавлю», – думает он, набюдая, как тот, съёживающийся, хлопает глазами и пытается достать рукав из его пальцев. Затем Гарри молча и медленно ищет что-то на локте, но прежде, чем он успевает того одёрнуть, показывает ему тонкую вуаль паутины чуть выше локтя, серебрящуюся на равнодушном ноябрьском солнце.       – А это откуда? – машинально вопрошает Ким. И только после этого осознаёт, что его заносит. А потом ещё больше, когда слышит, как отмирающий Гарри медленно втягивает воздух в грудь.       «Он тебя боится, когда ты так смотришь».       «Ничего он не боится», – думает Ким, заталкивая подальше воспоминание о том, как Гарри застывает, получая очень чёткое «нет» на вопрос о его секретах. Очень похоже, в общем-то, застывает.       – Из дома. Пойдём, на ходу расскажу, – обещает Гарри, но косится на него по пути обиженно. – В общем, в какой-то из дней, как меня не было, соседи собрались травить тараканов сообща. Меня ж не было, ты понимаешь; со мной не договорились. В итоге тараканам хоть бы хны – зато все пауки теперь у меня. А ведь была такая сбалансированная экосистема...       До самого участка Гарри развлекает его россказнями об этой самой экосистеме и поступательном мигрировании от точечных дезинфекций соседей, неспособных сформировать единый атакующий фронт, явно забавляясь выражением его лица: он не знает, морщиться или смеяться, потому что местами и впрямь жутко смешно. Особенно в исполнении Гарри, изображающего собственными усами шевеление тараканьих.       – И между прочим, ты мог уже давно заметить, если бы я мог что-то притащить, учитывая, сколько я уже у тебя топчусь, – негромко, но твёрдо произносит Гарри почти возле участка. – Я стараюсь аккуратно к тебе ходить.       Ким протяжно угукает, неловко закрывая тему этим звуком.       – А не хочешь... – он осекается, понимая, что просьбу прийти пораньше могут воспринять как жалобу вида «спать мешаешь», а не как запрос на дополнительное время общения.       – Что?       – Нет, ничего. Спокойного тебе дня.       – И тебе, – ворчит Гарри, кажется, всё ещё немного задетый.       На этом он больше Гарри не видит в первой половине дня. Рассчитывает уже повидаться на обед, но и тогда того не видно и не слышно. Зато к нему заглядывает другой офицер, пока Жюдит, куда-то унёсшейся на перерыв, ещё нет.       – Кицураги? Ник Фейербах.       Они оба только собираются двинуться пожать друг другу руки, когда вслед за другим лейтенантом в кабинку влетает Маклейн, который ещё вчера любопытно лезет к Киму знакомиться чуть ли не первым, – и выпаливает «Фейербах!», а затем что-то на солийском. Ким определяет только по общему звучанию, но не понимает ни слова. Зато подмечает, как упомянутый Фейербах мельком, очень быстро глядит на него, прежде чем ответить.       – Это мне? – строго вопрошает Ник.       – Нет, это мне сказали, – скалится Честер. – Есть мысли по поводу?       Ник качает головой, безмолвно подзывая того поближе, и говорит что-то на ухо.       – Это мне? – изумляется Честер.       – Нет, это тебе сказали.       – Ё-моё...       Кто-то неподалёку гыгыкает, и Ким косится в ту сторону.       – Я же говорил, что тебя послали, – ехидно заявляет сержант Торсон, втихаря подкрадывающийся послушать.       – Эй! Ты вообще знаешь что?.. Идём, я тебе скажу, что мне сказали. А ты пообещаешь запомнить. Понял?       – К концу недели забудут, оболтусы, – вздыхает Ник, когда напарники удаляются, и ещё раз протягивает Киму ладонь: – Так, дубль два; Ник Фейербах.       – Ким Кицураги, – отзывается он, пожимая лейтенанту руку, хоть он и задаётся вопросом о том, что именно Гарри ему тут пытается подсунуть. Его так внимательно рассматривают, словно Ник пытается отыскать в нём что-то знакомое.       – Не думаю, что вас будет кто-то спрашивать насчёт солийского, если только вы не покажете, что знаете, – сразу и откровенно говорят ему. – В принципе, уже можете ожидать вопросов о мотокаретах, потому что некоторым будет лень спуститься к механику. Остальное будет на вашей совести.       – Простите? А что вам насчёт меня сказал лейтенант Дюбуа? – столь же прямо интересуется Ким, не видя смысла искать окольных путей.       – Ничего. Помимо того, что вы не говорите по-солийски, – Ник снова выискивает что-то в нём взглядом. – Так уж повелось, что мне чаще пришлось работать в окрестностях местной диаспоры. Небольшой. В Фобуре она больше, меня туда разок занесло по расследованию. Так что я понимаю, что это значит. Не знаю, правда, как хватит мозгов у остальных... тут, опять же, зависит всё от вас, но я не думаю, что будут цепляться именно по этому поводу. Дюбуа мудро поступил, не став загодя кому-то что-то втолковывать; это не его дело и не моё. Касательно работы – я постараюсь помочь, если у вас возникнут какие-либо вопросы, так что свободно обращайтесь.       Ким моргает, обрабатывая информацию. Ник занимает подчёркнуто нейтральную позицию, не набиваясь в друзья и давая понять, что после того, как он тут немного притрётся, они могут даже больше и не общаться, если кому-то из них не будет угодно. В общем-то, позиция хорошая; он сам такую занимает, и так имея кучу дел помимо задруживания.       – Спасибо вам, лейтенант Фейербах, – умеренно дружелюбно благодарит он. – Я очень ценю разумность в этих вопросах. Обязательно обращусь, если мне что-нибудь будет непонятно.       – Да, тут важно не перегибать палку. Знаете, если мы закончили с формальностями... – Ник морщится всем лицом, а потом оглядывается и рявкает кому-то «я тебе потрогаю мой стол!»; с противоположного ряда офисных кабинок через зал хохочут, и кто-то замечает «я же говорил, что он уже вернулся». – Так вот, когда вам понадобится в архивы – постарайтесь подгадать так, чтобы попросить Дюбуа. Мы тоже так делаем. Он почему-то ориентируется в этом бедламе как у себя дома. Если его всё-таки нет – можно Маклейна, но там дороже встанет. Да, и кофемашина... если вы услышите внезапную перекличку...       – То это очередь за кофе! – заканчивает за Ника Гарри, всё-таки возвращающийся под конец обеда, и радушно берёт их обоих за плечо. Ким подмечает, что прихрамывает тот сильнее обычного. – Прайс, Бердяева и Маккой ходят без очереди.       – Машина – тугодум, делает по десять минут. Иногда дольше, – добавляет Ник, коротко похлопывая Гарри по локтю.       – Она просто фирмы «Электроленивец», – изрекает Гарри. Ким улыбается.       – Хорошая шутка.       – Да ну? – иронически вопрошает Ник. – Только не говорите, что вас теперь двое с таким чувством юмора.       – Не просто так же я его притащил...       – О нет, – совершенно серьёзно говорит Ник.       – Да, это ужасно, – тем же тоном соглашается Ким; он продолжает, и с его голосом синхронно звучит Гарри, в точности знающий, что он собирается сказать. – Самая настоящая трагедия.       Гарри затем хохочет, и сквозь скептический настрой Ника прорезается улыбка. Зато следом атмосферу перебивает всовывающийся в кабинку Жан, сурово утаскивающий напарника работать, и Гарри только извинительно улыбается напоследок.       Потом к нему заглядывают ещё знакомиться. Двое, молоденькие, ещё патрульные офицеры, но уже изрядно обкатавшиеся.       – Салют очкарикам! – дружелюбно приветствует один из них; Ким едва удерживает лицо от выражения замешательства: офицер и сам в круглых очках. Только линзы под близорукость.       – Ну, здравствуйте, братец, – роняет он после небольшой паузы. Второй офицер, как раз отпивающий из кружки, коротко кряхтит, зажимает рот ладошкой, и Ким переводит на того взгляд. – И, видимо, не совсем братец.       Офицер прыскает-таки, теперь не отнимая ладонь ото рта целиком вынужденно.       – Когда ты уже глотать научишься? – вопрошает первый мимолётно, тут же пихаемый в отместку бедром (руки-то заняты, рот – тоже), и протягивает руку Киму, старательно не морщащемуся: – Моллинс! Эмиль.       Ким называется, совершая ещё одно рукопожатие за день, но его не отпускают.       – А это Чад Тиллбрук, – Эмиль тычет большим пальцем через плечо. – Я за него ещё дожму.       Чад глухо хихикает в ладонь и, кое-как кивая Киму, торопливо удаляется.       – На этом проверки на вшивость – всё? – интересуется последний.       – Да я же просто шутил, лейтенант. Сам наслушался, – Эмиль красноречиво поправляет очки. – За всех не скажу, у нас по этим вопросам общности нет. Кроме Текилы. Он раз прекратил с Торсоном разговаривать, и как-то машинально прекратили все. Тот потом ходил выл, что бойкотируют – а мы как бы и не в курсе. Никто ничего и не понял, – офицер усмехается. – Но это было до. Сейчас он вроде бы такого не откалывает.       – Сержант Торсон или лейтенант Дюбуа?       – Дюбуа; Торса уже не исправишь, – теперь Эмиль усмехается ехидно. – Ну, всё, не буду больше отвлекать, лейтенант.       Оставленный наедине Ким наконец-то может поморщиться вволю: ему ни шутки эти не нравятся, ни напоминания о зрении. Но, по крайней мере, последнее будет эпизодически, а не ежедневно... а может, и не будет: сорок первый – слишком занятой участок, чтобы заниматься ерундой, а если ею и занимаются для разгрузки – то незлобиво. Тот же Эмиль сейчас подошёл без подтрунивания, только попробовать его озадачить.       Возвращается запыхавшаяся Жюдит, и он переключается на работу.       Вечером, пока Ким упорядочивает всё на столе и прощается с уносящейся домой Жюдит, Гарри снова заглядывает к нему, но на этот раз без незамедлительного рычания Жана.       – Что ты с ним сделал? – не сдерживает Ким любопытства.       – Утопил.       Ким приподнимает бровь.       – Да шучу, отлить отошёл, – усмехается Гарри. И протягивает ему приличную стопку документации. – Тут всё довольно простенькое. Потом как-нибудь с тобой поговорим касательно... полузаконных бандформирований. К концу недели, может быть. Или на следующей.       – Хорошо. Ты сегодня тоже допоздна?       – Не-а, я раненько. Ещё с часок кое-что просмотрю и потопаю.       Ким просто кивает. И подмечает, что обратно Гарри хромает совсем сильно.       Дома тот появляется к восьми и сразу накидывается на ужин, а потом втихаря хлопает таблетку обезболивающих. И вползает на кровать. Киму сначала неинтересно – мало ли, вдруг уже и спать, он мешать не собирается, – но потом Гарри шипит, ворчит, и ему становится любопытно.       Оказывается, что Гарри почему-то силится отлепить от колена подштанники.       – Что-то случилось?       Тот бросает на него взгляд исподлобья, коротко, словно он спрашивает что-то странное.       – Не особо. Коленом приложился.       Зная разницу между просто приложиться и проехаться до ободранной кожи, Ким просто приносит аптечку и сразу достаёт перекись. Гарри морщится.       – Думаешь, лучше насильно выдрать вместе с чем-нибудь лишним? – назидательно осведомляется Ким, безапелляционно усаживаясь поближе. Гарри глядит на него снова, и на этот раз он уже чётче разбирает, что это не совсем его дело. – Просто приложился, ничего с правильных мест не выбил?       – Ты сегодня подозрительно дружелюбный, – внезапно выдаёт Гарри общее наблюдение. – Что случилось? Если ты всё ещё по поводу пятницы, то оставь. Забыли.       – Нет, по поводу понедельника. Я очень тебе признателен.       – Да ну? Скажи ещё, что тебя не ковыряли, – фыркает Гарри, между делом тихонько убирая колено от него подальше – и вообще в целом совершая подвижку улизнуть. Ну точно ребёнок.       – Стоять, – велит Ким, придерживая того за здоровое бедро; Гарри слегка розовеет: с этой ноги подштанники уже стащены. Но не одёргивает его. – Меня попробовали, но вроде бы незлобиво. А теперь сядь и посиди минутку, сейчас мы всё от тебя отлепим.       – Не надо всё, – неуклюже шутит Гарри. Однако не отпинывается и позволяет ему смочить перекисью требующую этого поверхность. У Кима происходит крохотное дежавю.       – Что случилось? – заполняет он время ожидания. На него снова странно глядят, и до него начинает доходить, что с таким видом Гарри не хочет говорить на конкретную тему.       – Ударился.       Ещё до него доходит, что тот, вероятно, просто упал. Или, не приведи Долорес, сцепился с Жаном. А то что-то раненько по сравнению с вчерашним Гарри домой попадает...       – Ты сам или вы конфликтовали с Викмаром?       – Прекрати обращаться со мной как с ребёнком, – выдвигает Гарри требование, не отвечая на вопрос.       – О-о, Гарри, я сегодня собирался обращаться с тобой очень даже как со взрослым, – урчит он, меняя тему на более плодотворную. У Гарри, обдумывающего услышанное, вздрагивают ресницы.       – Только сегодня?       – Не передёргивай.       – Ну, такое мне запрещать – перебор, – снова сводит тот всё в шутку.       – Это мы ещё посмотрим... – мурлычет Ким, немного склоняясь над коленом Гарри для удобства, и осторожно тянет ткань подштанников.       – Что?       Ким молчит, оставляя кое-кому пространство для воображения, и сосредотачивает внимание на руках, аккуратно отнимая пропитанную кровью и сукровицей ткань от раны. Парочка мелких сосудиков вскрывается, сразу заполняя впадины содранной кожи алой жидкой кровью, а пространство над ними – её тонким запахом, смешивающимся с душком обрабатываемых перекисью тканей.       – Вот я поэтому и собирался сам снимать... – заводится бухтеть Гарри. – Ну прилипло бы немного, невелика беда...       – Нравится воспаляться? – неодобрительно интересуется Ким. – Забыл, как с инфекцией затемпературил?       – Не нравится одеяло тебе пачкать. И я уже нормально на ножки встал с того времени, не надо мне это самое...       Гарри явно хочется сказать, чтобы он отстал с опекой, но то ли стесняется, то ли отчасти одобряет, и так и не договаривает, хоть он даёт пространство и для этого. В итоге только наблюдает за тем, как он заканчивает с обработкой и заворачивает в бинт плоский кусочек ваты.       – Чтобы не влипло? – догадливо вопрошают у него. Ким угукает, следом сноровисто сажая получившийся тампон на лейкопластырь.       – Кстати, как там твоё бедро поживает? – интересуется он, беззастенчиво путешествуя кончиками пальцев до последнего пулевого ранения, которое сам же первично обрабатывал. Рубец плотный на ощупь, бугристый, словно ткани не раз надрываются в процессе заживления.       – Так-сяк...       Судя по тому, что Гарри его не одёргивает и не пытается отодвинуть – Гарри всё вполне себе устраивает.       «Или он боится».       Ким, лишённый роскоши познавательного взгляда искоса (линзы очков всё-таки в другой плоскости), поворачивает голову, в упор глядя Гарри в глаза, и, ничего такого не видя, намеренно задевает того левее, где член сейчас прикрыт лишь некогда плотной тканью трусов. Занятно, но Гарри... немного заинтересован.       – Ким? – немного настороженно вопрошает тот. – Ты если что-то хочешь – просто скажи. И двигай тогда куда-нибудь, я сейчас не в состоянии сгибаться в три погибели.       – Я и сказал: первое – я тебе признателен, второе – я собираюсь обращаться с тобой как со взрослым мальчиком.       – Эй. Про мальчиков я ничего не слышал.       – Рад, что ты меня внимательно слушаешь.       – А теперь ты меня внимательно послушай, – неожиданно твёрдо говорит Гарри – тем же тоном, что и в пятницу. – Ты мне ничего не должен. Уловил?       – И не думал. Просто тебя порадую, – мурлычет Ким, ведя костяшкой пальца по немного набирающему упругость стволу члена. – Раз у тебя есть настроение...       Гарри сглатывает, на какое-то время уходит в себя – пообщаться, – и Ким усаживается на здоровую ногу того как на бревно, чтобы расположиться лицом к лицу. Интересно, что ему выдадут в результате переговоров...       – Не пачкай руки, – выдаёт Гарри, встряхивающийся, когда он с любопытством опять того щупает, пока что просто пытаясь понять, какой там наличествует агрегат.       – Чего?.. – переспрашивает Ким. На него только опять глядят снизу вверх, немного жалобно, словно Гарри и хочется, и колется, но последнее всё-таки перевешивает. – Почему именно... погоди-ка. Когда у тебя это обычно происходит?       Гарри так быстро отводит глаза, что даже он понимает, что что-то тут не так.       – Зачем именно ты хочешь поднимать эту тему? Мне не нравится, – прямо говорят ему. – Оставь эти свои радования при себе, если это разовая акция, мне хватило и просто «спасибо».       «Хватай его прямо тут. На слове, я имею в виду».       «Знаю я, что ты имеешь в виду».       – Можно и не разовую, если у тебя возле меня есть настроение, – предлагает Ким. – А то ты мне, а я тебе ничего. Так тоже нехорошо.       – Так это разное, – расплывчато изрекает Гарри. Ким толкует к своему пониманию, раз не дали конкретики.       – Ну уж извини, от минетов ты отказался.       – Но это более... ну. Интимное? Это же практически секс, я не знаю, как с этим обращаться и...       Гарри затихает, видя, как он выпрямляет спину и складывает руки на груди. Повисает тишина, в которой Ким не знает, смотреть осуждающе, изумлённо, неверяще или и вовсе пора смеяться. Чисто ситуация из разряда «хоть плачь, хоть смейся».       – Гарри? Гарри. Ты... ты знаешь, какая доля шутки в ваших рабочих шутках ниже пояса? Насчёт всевозможных видов сосания, прости господи? – осведомляется он; Гарри кряхтит что-то вроде того, что не знает и в целом как-то и привык, потому что сразу в это всё попал как в норму. – Гарри, петтинг – это секс, это правда. Хорошо, что ты знаешь, – отпускает он одобрительный комментарий, не представляя, как и впрямь не засмеяться дальше. Это ещё хуже, чем когда Гарри пытался выяснить вопрос о собственной ориентации, помоги ему боже. – Объясни мне, как ты не знаешь, что оральный секс – это секс.       В первое мгновение Гарри просто смотрит на него, глупо хлопая ресницами; потом губы у того формируют беззвучное выражение «о».       – Да, Гарри, вот это. О-ральный. Секс.       Он просто не может удержаться.       – Я всё мучился вопросом, что подарить тебе на день рождения, а тебе очень нужен большой толковый словарь, м-м?       Последнее Гарри уже пропускает мимо ушей, ещё разок производя срочное собрание фурий. «Почему мне никто не сказал?» – бормочет тот тихонько, адресуя вопрос куда-то себе внутрь; затем с ноткой сварливости переспрашивает «серьёзно?». Видимо, что-то критически даёт сбой.       А затем Гарри словно по щелчку пальцев заливается краской.       – Это просто смущение или это тебе стыдно? – интересуется Ким, одним жестом у собственного лица описывая кое-чей румянец. Гарри краснеет ещё сильнее и выдаёт ещё один критический сбой – на этот раз по красноречию:       – Это... это получается... прости за... тогда...       Кима просто прорывает, и он хохочет, не дослушивая окончание, от души, до выступающих на глазах слёз; пока он пытается их вытереть из-под очков, Гарри беспомощно вопрошает, злится ли он.       – Боже, нет, – честно и тоже от души отвечает он. – Всё хорошо. Но толковый словарь я тебе всё-таки подарю.       – Не надо, – бухтит тот, всё ещё красный. – Так ты что, хочешь... э...       – Тебя? Что-то вроде. Так при каких обстоятельствах у тебя обычно петтинг происходит, что речь о пачкании рук пошла?       Взгляд Гарри моментально уже знакомым ему образом убегает мимо него.       – Я говорил просто буквально.       – Гарри, я знаю тебя уже больше полугода. Я уже начинаю понимать, когда ты говоришь образно. Ты же понимаешь, что я обычный человек, который занимается обычными вещами и не способен об них запачкаться, пока они обычные?       Тот кивает.       – Тогда с чего вдруг такие заявления? Давай, рассказывай, я хочу знать.       – Да ничего такого. Просто вспомнил... – Гарри глядит на него неуверенно. – Я больше вспоминаю о людях, с которыми много общался, и вспомнил... Иногда мы с Виком подерёмся, и потом... ну... – тот отводит взгляд и недвусмысленно встряхивает кулаком. Почему-то с ним у Гарри неприглядная часть словарного запаса опускается (за редкими исключениями), что весьма приятно.       – Доныне? – сухо осведомляется Ким, внезапно не удерживая голос в узде. Это ещё что вдруг...       «Это ревность, Кимбол. Что, не хочешь, чтобы его кто-то помимо тебя учил?»       Гарри моргает, едва заметно вздрагивая, словно улавливает что-то из его мыслей, и смотрит на него очень внимательно, словно пытается сообразить, что именно он из сказанного понял. А... так вот почему в пятницу говорилось именно о спуске агрессии. Теперь понятно.       – Нет, я не даю ему к себе прикасаться. Я приблизительно понимаю, что к чему было, но сейчас я не хочу к этому возвращаться, потому что появился ты.       У Кима загораются кончики ушей, едва он первично осмысляет услышанное. Почему Гарри иногда столь обыденно умудряется выдать что-то вроде этого?       «Погоди, он только что сказал, что ты привлекательнее Викмара? Да ну брось...»       «Вот именно, брось, это наверняка было в значении приятнее или просто ближе», – думает Ким, не питающий иллюзий касательно чужого мнения о себе.       – Просто, знаешь... зимы долгие и холодные, – вдруг заводится объясняться Гарри, не зная, как толковать отсутствие реакции. Видно, что нервничает. – И... тёмные, образно говоря...       Ким мягко гладит того по волосам, успокаивая, и Гарри наконец умолкает.       – Было и было, – говорит он, пытаясь на ходу правильно выбрать слова. – Спасибо, что ты больше этим с ним не занимаешься. Мне было бы... некомфортно. Но я всё же должен о таких вещах знать, поэтому говори мне, если тебе вдруг... стукнет в голову ещё кого-нибудь завести. Это насчёт других партнёров; насчёт непосредственно петтинга... я понимаю, что тебе может быть непривычно, но я собирался не так агрессивно. И драться предварительно я с тобой не буду, ты уж извини.       Гарри нервно всхрапывает от смеха и прикрывает лицо ладонями, хихикая.       – Ладно уж, извиню...       – Безмерно благодарен, – ехидничает Ким. Однако продолжает целиком серьёзно: – Если что-то не так или неприятно – не стесняйся сказать. Понял?       – Понял... погоди, ты всё равно хочешь?       Ким тяжело вздыхает и вместо ответа мягко гладит того всей ладонью между ног; охающий Гарри хватает его за предплечье, но не отталкивает – просто цепляется как за спасательный круг. Под рукой у него, впрочем, всё красноречиво наливается кровью.       «Приятно».       Гарри поднимает на него взгляд, словно каким-то образом улавливает эту мысль, и взгляд этот принимает жалобный оттенок, словно кое-кто банально не знает, как себя вести и куда деть руки.       – Всё в порядке, – мурлычет более уверенно чувствующий себя на этом поле Ким, приобнимая того за плечи. – Кстати, у тебя с тех пор всё в порядке, Маккензи?       Гарри фыркает, умудряясь сделать и это капельку жалобно.       – В порядке, ни с кем не был...       Следом Гарри шипит на вдохе, потому что он продолжает того обласкивать, и горячо выдыхает, теперь просто накрывая его предплечье ладонью.       – Ну-ка помоги мне немного, – мурлычет он, оттягивая резинку трусов на Гарри. Последний послушно приспускает трусы, едва разминаясь с рукой Кима, с любопытством смыкающего пальцы вокруг уже полностью стоящего члена... и теперь едва слышно охает Ким, сразу кое-что узнающий. – Почему ты не сказал, что у тебя тут такая замечательная штука?       Под пальцами пульсирует – кому угодно услышанное понравится. У самого Кима – тоже. У него разок такой был.       «И это было охренительно».       – Зачем об этом оповещать?..       – Я бы, может, покатался, – откровенно дразнит он Гарри. – Уже давно бы катался, если начистоту.       Тот хлопает глазами... а потом понимает. Член под рукой у Кима аж дёргается от взбудораженно толкающейся туда крови; затем и сам Гарри выдаёт реакцию, с шипением и всхрапом протяжно вдыхая. Выдох рваный. Гарри аж ёрзает, мелко, всё ещё прижатый его весом на ноге, и смотрит на него с тем самым оттенком беспомощности, когда не знает чего-то совершенно обыденного или фундаментального.       – Что, нужен секс-просвет? – добродушно подначивает Ким, между тем уже уверенно наглаживая член Гарри, и скользит пальцами под подбородок того, обвивая рукой шею так, что Гарри просто вынужден приподнять голову и смотреть ему в глаза. – Лежат у тебя тут сведения об анальном сексе? Ау?       Тот едва не задыхается, кажется, что-то всё-таки себе визуализируя. Ким не прочь воспроизвести и вживую.       – Вижу, лежат, – урчит он довольно, почёсывая Гарри под подбородком. Тот закрывает глаза, ускоренно дыша, и почти робко трогает его за колено; по нему отчего-то бегут мурашки. Интересно, что будет, когда поувереннее себя почувствует да разойдётся... – Как тебе идея?       Гарри глядит на него снизу вверх с совершенно умопомрачительной смесью беспомощности, удовлетворения, восхищения и вожделения, и последнее вселяет в него некоторую надежду на то, что кое-кого возможно растолкать в сторону приятного совместного времяпрепровождения.       – Ким...       – Может, прямо сейчас тебя и объездим, раз вечер свободен? – предлагает он, слегка опьянённый наблюдаемой реакцией и утяжелённым от возбуждения запахом Гарри, немного кружащим голову. И понимает, что это уже слишком: Гарри ошеломлённо ахает – и изливается ему на руку, подрагивая аж всем телом. – Быстро ты... устал сегодня?       Тот, загнанно дышащий, кивает, а потом спохватывается и хватает его за локоть с таким видом, словно что-то натворил.       – Всё хорошо, – уверяет он Гарри. – Только пусти меня первого вымыть руки, а потом иди в душ.       Гарри неуверенно кивает, и он удаляется в ванную, вполне довольный вечером пусть не физиологически, но морально. По крайней мере, выясняется, что не так уж шарахается Гарри от его касаний, как от идеи сделать тому минет... или просто с того времени утекает достаточно воды, чтобы к нему привыкнуть. Но это в любом случае хорошо. Если ещё окажется, что Гарри нормальный проникающий секс так же утихомиривает, как и его – им обоим будет выгодно.       «Гы. Нормальный проникающий секс. Ну ты и выдал...»       «Ему нормальный», – пресекает Ким дальнейшие рассусоливания на тему.       Когда он возвращается – Гарри уже под одеялом и дрыхнет без задних ног. Продранные джинсы заброшены на спинку кровати, а вот подштанников нигде не видно, хоть Ким как раз с ними бы сейчас и сел под лампу, починить, пока время есть. С джинсами так просто не получится, джинсовка – материал ползучий, нужна будет заплатка, а неизвестно ещё, захочет ли Гарри с ней ходить.       Под кровать Ким, потихоньку знакомящийся с ранее не обнаруженными привычками Гарри, выбирает не заглядывать, чтобы не расстраиваться; просто проветривает и на этом забывает, потому что сам Гарри тоже старается его не расстраивать и, скорее всего, утром застирает всё, что нужно застирать, и сполоснётся сам.       Утром Гарри всё это и впрямь делает, ещё прежде его пробуждения, что примечательно, готовит завтрак на двоих, но в глаза смотреть избегает.       – В чём дело? – сразу и прямо выясняет Ким.       – Мне просто нужно всё обдумать. Ничего такого.       – Обдумай заодно вчерашний вопрос. Который тебя добил, – беззлобно поддевает он Гарри. Последний угрюмо хмурится.       – Я не думаю, что стоит заводиться. Не очень хочу, чтобы меня потом дразнили скорострельностью. Очень провокационно себя ведёшь.       «Что?!»       Ким совершенно солидарен и повторяет тот же вопрос вслух.       – Может, тебе показать «провокационно», чтобы у тебя и эта терминология на место встала? – добавляет он почти гневно, изгибая бровь. Гарри вздрагивает. – Я возле тебя тут вьюсь, окучиваю, спрашиваю; может, тебя тоже надо просто брать и раскладывать?       «Ого, Кимбол. «Тоже»? Кто-то недавно беспокоился, как бы ещё ниже не упасть в его глазах?»       Его словно сразу остужает.       «Спасибо».       «Пф...»       Гарри наконец встречает его взгляд, явно подмечая то самое слово, и снова прячет свой. С другой стороны... может, и к лучшему; всё равно узнает. И так уже догадывается.       – Так не надо ни со мной, ни с тобой, – тихо бормочет тот.       – Я себе лучше знаю, как надо со мной, а как надо с тобой, мы вчера уже выяснили, – тем же максимально прямым образом отрезает Ким. – Хуже мы оба с тобой не становимся от этого.       Гарри хмурится ещё сильнее, не рискуя возражать вслух, но по лицу видно, что несогласен.       «Что, висит груша, нельзя скушать?»       «И не говори», – думает Ким, раздражённый тем, что прямо тут – руку протяни – есть человек, с которым у них достаточно хорошая совместимость по всем фронтам, и который отказывается эту совместимость реализовать. Кучу благ оба получат ведь. Качественная разрядка просто неописуемо мало с чем сравнима.       «Озабочка».       «Нет, вот тут помолчишь, польза от хорошего здорового секса существует и абсолютно доказуема. Мало кто откажется от кучи облегчающих существование гормонов».       – Гарри. У тебя там что, предрассудки?       – Предрассудки, – совершенно неопределённым тоном повторяет Гарри; непонятно, как именно воспринят вопрос. – Доедай и идём, время не ждёт.       «Ну погоди; ты думаешь, я тебя не раскручу?» – думает Ким, пока что откладывающий попытку. Временно.       «Опять этот твой поганый азарт у тебя играет...»       «Да. Опять. Я живой человек и тоже хочу время от времени приятного, особенно когда это никому не навредит».       «Ну-ну. Удачи, Кимбол», – скалятся из подвала.       Ким не впервые рад большому количеству работы. Здорово помогает не думать о собственных делах.       Вечером, уже дома, он поступает ровно тем же образом и сосредоточивается на быте, однако тут уже в голову начинают лезть непрошеные воспоминания из поры юности – о том мужчине, который ему парочку занимательных познаний и оставляет. С ним тогда поступают честно, после проведённого с ним вечера прямо говоря, что постоянного партнёра ищут опытнее и, быть может, всё-таки старше; ему обидно, не без этого, но по прошествии лет и приобретении того же опыта он понимает, что это правильный поступок. Затягивание с той симпатией неизбежно привело бы к большей боли при расставании, которой на текущий момент он легко может избежать. И, к тому же, не причинить её же Гарри. Вполне естественно, что отбрыкивания последнего его злят.       Ким едва не берётся переваривать всё повторно и уже подумывает взять блокнот, чтобы наконец-то освободить голову, но дома внезапно появляется сама причина его лёгкого умственного несварения.       – Ты рано, – задаёт он вопрос опосредованно, прерываясь, чтобы разогреть Гарри обед. Тот, пришедший ровно за тем же, в итоге просто неловко топчется на кухне, потирая предплечье.       – Ага... Там всё равно должно постоять закрытое с пару дней, так что... решил сегодня тоже отдохнуть. Ну, знаешь... инсектицид.       – Ага... ну, знаешь... отдыхай, – передразнивает он Гарри, настраивая на более привычный им обоим лад, и уходит в ванную – принять душ и произвести парочку процедур загодя; готовиться не готовится, но оставляет всё наготове на случай, если всё-таки кое-кого подобьёт.       Когда он возвращается, Гарри уже допивает чай, напряжённо о чем-то размышляя.       – Ты уже?       – М-м? – тот поднимает глаза. – А, да. Спасибо.       – На здоровье. Двигай со стулом к стенке.       Гарри послушно двигается, вслух интересуясь тем, собирается ли он куда-то двигать стол.       – Нет, я собираюсь двигать тебя, – обыденно заявляет Ким, самым наглым образом усаживаясь Гарри на колени. У последнего слегка отвисает челюсть. – Что? Думал, только тебе позволено чудить?       – Интересные у тебя перформансы... – оторопело изрекает Гарри. – А на этом всё, или меня ещё что-то ждёт?       – Ждёт, – загадочно обещает Ким, пока что легонько пожимая плечи того. – Давай-ка обсудим твои предрассудки.       Гарри сразу мрачнеет.       – Слушай... я не понимаю, почему ты это так продавливаешь. Оно нехорошо. И больно, и со здоровьем потом всякие проблемы, и вообще... нехорошо.       У Кима сами собой поднимаются брови, и Гарри, касающийся их взглядом, бубнит дальше:       – Я не хочу вообще применять между нами с тобой какие-либо способы доминирования. Я уже говорил, как я к тебе отношусь. Это неприемлемо.       «Смотри-ка, он сечёт фишку. Прямо из всех областей негатива зачерпнул».       – Я бы сейчас присвистнул, не будь я дома, – честно делится Ким впечатлениями от услышанного. – Поздравляю. Ты почти вывел меня на реакцию. Ты действительно в это всё веришь? – уточняет он для проформы. Гарри кивает. – А что ж ты вчера так возбудился, пока что-то там себе воображал, раз неприемлемо?       Взгляд Гарри незамедлительно убегает в сторону.       – Мне ничего не мешает ненадолго представить, как это могло бы быть, будь для этого нормальный путь, – выдаёт тот ещё одну чрезвычайно занимательную вещь. – У снов та же логика; какие вопросы; не цепляйся к воображению.       Судя по нервозности последних фраз, Гарри не очень хочет раскрывать, что именно себе представляет... но раз представляет-таки – всё становится гораздо проще.       – Хорошо. Точнее, не очень, но по этому пункту приемлемо. Дальше; я бы хотел, чтобы ты немного открыл мозг для других точек зрения, потому что ваш участковый мачизм действительно выставляет это всё в нездоровом свете. Прямо сейчас, Гарри, кто, по-твоему, доминирует?       – Ты, – следует короткий ответ. – И всегда был ты, как только тебе что-то не понравится.       Ким едва не дёргается.       «Что, получил?»       – Хорошо, с этим... ещё не разобрались; допустим, я ещё хотел бы тебе высказать, что люди это делают без унизительных моментов, подавления, боли и злоупотребления чем-либо, чем только возможно. Допускаешь существование такого варианта?       Гарри глядит исподлобья, кажется, плохо принимая идею.       – А зря, – добавляет Ким. – Я с ним уже давно имею дело. С удовольствием. Не веришь?       Теперь тот качает головой.       – Проверишь? – предлагает он, придерживая Гарри за плечи крепче и специфическим образом притираясь к тому тазом; Гарри охает, нервно хватая его за бока повыше талии. – Я тебя уверяю, хватает просто нормальной подготовки к процессу и аккуратного начала, чтобы обойтись без повреждений. Я даже не буду на тебя её возлагать.       – Ты всё это затеял, чтобы взять меня на понт? – хрипловато вопрошает Гарри, охватывая его ладонями крепче. Ощущение донельзя приятное.       – Я уже, – легко отзывается Ким, легонько покачиваясь и подталкивая Гарри в грудь, когда изгибает спину; он уже сквозь одежду чувствует, что тот весьма рад держать его на себе. Гарри коротко хватает ртом воздух, блестя глазами, и Ким покачивается ещё разок, хорошо ощущая, как под ним подёргивается чужая плоть. – Кстати, насчёт «способов доминирования», как ты выразился... это ты их «не хочешь применять» после того, как так уверенно понёсся меня к себе под бок переводить? М-м? Мне понравилось, кстати.       Гарри едва не давится воздухом, сжимая его сильнее, но ещё держит себя в руках. А ладони тёплые...       – А что ещё там было про починку маяков? – мурлычет Ким, ещё разок поёрзывая. На этот раз охающий Гарри оформляет встречное движение, прерывисто вздыхая следом. – Заявку тебе куда оставлять?       – Ты уверен? – хрипло выдыхает Гарри. – Что тебе не будет больно?       – Конечно. Всё, сиди тут, мне нужно двадцать минут, – Ким деловито похлопывает того по плечам и удаляется в ванную. Сзади слышно краткое раздосадованное взвывание, и он ухмыляется; потом снова, когда обнаруживает, что его меленько потряхивает от предвкушения. Чёрт побери...       «Тебе просто повезло, что он податливый», – весьма резонно замечают из подвала. Однако об этом он обещает себе подумать потом, пока что в темпе сбрасывая домашние штаны и трусы, и для удобства усаживается на унитаз, обеспечивающий неплохой для этого угол между бёдрами и туловищем.       Через заявленных двадцать минут он снова появляется на кухне (может, даже немного раньше – он распалён и расслаблен и не ожидает ничего дурного от партнёра на текущий момент, раз о его ощущениях изрядно беспокоятся). У Гарри снова отваливается челюсть.       – Ты там уже всё видел, – смешливо укоряет того Ким.       – Да, но...       – В другом свете? – урчит он, приближаясь, оставляет на своём стуле штаны и бельё, и глаза Гарри фиксируются на видимой после этого упаковке с презервативом в его пальцах и тюбике лубриканта. – Не так откровенно?       Гарри стыдливо розовеет и опять выдаёт сбой по красноречию, неопределённо выписывая пальцем что-то в воздухе:       – У тебя... э...       – Стояк? Да, – с удовольствием отвечает Ким, полный предвкушения уже под завязочки, и оставляет смазку на столе рядышком. – Сядь немного ближе и доставай свой.       Гарри прикрывает рот ладонью, потрясённо глядя на него.       – Что? Ты слышишь такое каждый божий день, не считая выходных.       – Но не от тебя же!       Ким фыркает.       – Лейтенант Кицураги тоже человек, между прочим, – напоминает он. – Штаны лучше приспусти, кстати.       Гарри под его взглядом медленно берётся исполнять требуемое, краснея ещё немного.       – И поговори мне потом о доминировании, – отпускает он ещё одну ремарку, непринуждённо опираясь об стол.       – Нечестно, – бухтит Гарри, неловко спуская штаны. Стоит у того, однако – будь здоров. – Ты просто не представляешь, как это нечестно...       – Нечестно? – переспрашивает Ким, приподнимая Гарри голову и наклоняется, чтобы в упор взглянуть в глаза. – Гарри, дорогой, ты догадываешься хоть немного, что при текущей раскладке позиций это ты должен возле меня вертеться, мурлыкать и уговаривать и заверять, что будешь аккуратно со мной обращаться?       Гарри молча сползает в его ладонь щекой, не расцепляя зрительного контакта, и вожделение сжимает ему внутренности ещё немного.       – Ты сделался очень хитрозадым мальчиком за последние полгода, – урчит он. Тот слегка щурится.       – А ты – очень болтливым мальчиком...       Решая, что этого достаточно, он за плечи откидывает Гарри к спинке стула, прикладывая усилий капельку больше необходимого; тот втягивает воздух, с восхищением поднимая взгляд, а потом из естественного любопытства опускает глаза и сглатывает, облизывая пересохшие губы. И внезапно вытягивает шею вперёд, чуток опуская ресницы.       «Охереть, ему реально нравится тащить всё в рот!»       – Не сейчас, – говорит Ким сразу обоим, уже куда мягче отодвигая Гарри обратно, и вручает презерватив: – Надевай. Это ты не забыл, надеюсь? Или одеть тебя как маленького?       Тот аж хрипит что-то неразборчиво от возмущения, выдёргивая у него упаковку, – природа-мать-то не обидела, наделила даже немногим больше среднестатистического, а прозвучало двояко, – мельком проверяет размер на уголке и вскрывает, старательно пряча дрожь в руках.       – Я надеюсь, дальше ты так делать не будешь, – пыхтит Гарри, пока столь же старательно натягивает на себя презерватив.       – Это призыв закрыть рот? Не переживай, я сейчас буду слишком для этого занят.       Тот с облегчением вздыхает, снова ожидающе и с восхищением глядя на него, пока он опускается на чужие бёдра; потом пытается заглянуть вниз, но Ким не даёт, чтобы не сбивать настрой, прижимает грудью, пока наклоняет головку члена Гарри нужным образом, и тот, упираясь в него подбородком, смиряется, только взволнованно, учащённо дыша. Он протяжно, медленно выдыхает, неспешно впуская в себя эту самую головку, и немногим позже притормаживает, без спешки ожидая, пока мышцы внутри приноровятся. Эти осознанным усилием не расслабишь...       Когда поддаются и они, Ким останавливается снова, давая привыкнуть уже Гарри, с хрипом сжимающему сидение стула под собой.       – Ну как? – интересуется он. Тот закатывает глаза, с глухим стуком стыкуя затылок со стеной позади, и не отвечает, очень сосредоточенно дыша. Видимо, непривычен к давлению. – Давай-ка мы смазки добавим, а?       Гарри напрягается и изнеможённо стонет на выдохе, когда он приподнимается, выпуская того из себя, а потом опять откидывает голову назад, отдыхая.       – Это вот – «я тебя, Гарри, порадую»? – хрипит тот, пока Ким добывает ещё парочку крупных вязких капель из тюбика. – Я чуть не кончился.       – Ты подержись, пожалуйста. Я тоже хочу порадоваться.       – О боже, скажи мне, что ты радуешься быстро... – шепчет Гарри, наблюдая, как он придвигается обратно, а потом поднимает глаза, цепляясь за него взглядом, откровенно держась, и Ким внезапно чувствует себя чем-то большим, нежели он есть. Это странно дёргает в нём струнку, ответственную за желание опекать; он приглаживает Гарри волосы и мягко накрывает ладонью щёку того, пока планомерно усаживается ниже.       – Как дела?       – Ким... – хрипло шепчет Гарри, глядя ему в глаза; взгляд слегка затуманен. Спроси сейчас, сколько будет два на два – скажет «Ким». Названный только склоняет голову набок, старательно держа при себе какие-либо комментарии, чтобы кое-кто и впрямь не кончился раньше времени.       – Притормозить? – только уточняет он немногим позже.       – Нет! – жадно выдыхает Гарри, наконец приноравливаясь и немного усмиряя дыхание.       «Смотри-ка, ты его таки растолкал... давай-ка познакомимся».       – Прекрасно.       Гарри шумно сглатывает, столь же жадно выискивая взглядом что-то у него на лице, осторожно трогает его обнажённые бёдра, пока он всё-таки ещё немного медлит, для надёжности давая себе больше времени на свыкание с немаленькими размерами. Оно того стоит, в общем-то: когда конкретно ему такой размер и форма чётко и ритмично толкается в простату... в прошлый раз с таким у него едва крыша не потекла.       – Можешь трогать, если хочешь, – выдаёт он разрешение; Гарри благодарно кивает, всё ещё осторожно оглаживая его бёдра, затем, уже максимально отклоняясь к спинке стула, переключает внимание вниз и почти с благоговением ведёт подушечкой большого пальца по линии стыка бедра и торса. – Ах, так вот, что тебя интересовало...       Глаза Гарри незамедлительно поднимаются вверх, проверяя реакцию, и тот ещё раз поглаживает нежное местечко; он кивает, подбадривая (исключительно секс не обязывает, но и совсем без касаний бывает не особо приятно), и воодушевлённый Гарри скользит кончиками пальцев выше и назад, на ягодицы, гоня по нему лёгонькие мурашки.       – Смелее, я не кусаюсь, – смешливо мурлычет он. Затем вспоминает, что, вообще-то, порой кусается буквально, противореча фигуре речи. – Там, во всяком случае.       В замешательстве вскидывающий брови Гарри вдруг плотно сжимает губы и сдавленно, тоненько хихикает.       – Это что было? – с любопытством интересуется Ким. Тот неопределённо описывает пальцем парочку кругов у виска. – Озвучь, мне тоже интересно.       – Э... просто глупая шутка... – однако Гарри всё же сдаётся под его взглядом. – Anus dentata?..       Ким фыркает от смеха.       – Ну даёшь! Ничего тебе не будет, не переживай.       Следом он чувствует, что пальцы Гарри на его ягодицах ползут ближе к крестцу, и оттуда, подрагивая, – ниже. Он не одёргивает, давая возможность удовлетворить любопытство: Гарри есть Гарри, тут никуда не денешься, проще разрешить. Затем тот почти испуганно поднимает на него взгляд.       – Тебе не больно?..       – Да нет же.       Гарри водит взглядом по его лицу, упрямо выискивая что-то, и он, решая, что больше нечего тянуть, берётся за плечи того, немного перенося вес, и потихоньку начинает двигаться, вместе с этим подбирая хороший угол. Гарри охает, затем чуть ли не скрипит, однако привыкает быстро и потом только хрипловато дышит, неравномерно поглаживая его ладонью по пояснице.       – Ах, вот оно... – выдыхает Ким, прикрывая глаза и улыбаясь. Когда он снова смотрит на Гарри, последний весь вытянут к нему в наблюдении, не сводя с него глаз. Интересно, трещат ли сейчас в этой лохматой голове предрассудки, если известно, что Гарри прекрасно определяет ложь, или они уже выброшены... – Ты как?       – Нормально...       – Скажешь, когда соберёшься заканчивать, – велит Ким, оглаживая подушечками пальцев собственный член; последний отзывается повышенной чувствительностью, как обычно и бывает... но на этот раз он смыкает пальцы вокруг осторожнее, чтобы самому не кончиться, как кое-кто выражается, преждевременно.       Гарри ворчит, что понял, тянется к его шее, пытаясь поймать интересующий того участок кожи губами, пока он движется, и чертыхается. Ким почти умилён.       – Скажешь, если нужно немного сменить ритм, – добавляет он к предыдущему распоряжению, разрешая корректировку.       – Делай, как тебе нравится, – заполняет кухню голос Гарри почти на обычной громкости, и от близости звука к уху у Кима на мгновение перехватывает дух; затем до него доходит смысл, и тут он переживает серьёзный набег мурашек. Следом руки того с ягодиц переползают ему под бёдра, и он ещё прежде напоминания о том, что велел сказать, а не сразу делать, понимает, что ему только помогают приподниматься, вписываясь в его ритм, но Гарри при этом не давит вниз, опасаясь, видимо, навредить.       – Какой же ты умненький, просто чудо какое-то... – урчит он довольно, запуская пальцы свободной руки тому в волосы. Гарри опускает ресницы, балдея.       «Если вот этот податливый товарищ когда-нибудь пустит тебя в себя, мы с тобой в тот же день оба и кончимся...»       У Кима сами собой присобираются пальцы в бессознательном напряжении (он ещё помнит, что думал за первым совместным просмотром «Тип-Топа» – с этим человеком ещё творить и творить всякого), и Гарри тут же распахивает глаза, ловя его взгляд – определить, не сделал ли что-нибудь не так. Недолго думая, Ким, на которого накатывает ещё и волна признательности, чуточку тянет, просто поднимая тому голову, и наклоняется, горячо и извинительно зализывая уже хорошо закрывшуюся ранку на нижней губе; Гарри стонет на выдохе.       – Подержись ещё немного, хорошо?       – Медленнее тогда...       Ким капельку замедляется... но через парочку движений они оба охают.       – Вот чёрт... – кряхтит Гарри. – Я думал, будет проще... разве не... ой, мать твою... Ким... Ким, я сейчас...       Предупреждению Ким не внемлет, загодя зная, что вот-вот кончит и сам. Да ещё как; у него будто плавится что-то в мозгу от понимания того, что у них с Гарри одинаков тот самый темп. Мозг в целом не особо операбелен на текущий момент.       – Ки-и-им...       – Всё в порядке, – выдыхает он, запрокидывая голову, и сильнее сжимает пальцы на собственном члене. Очень вовремя: ещё через несколько секунд Гарри судорожно вздыхает, отпуская его и столь же судорожно елозя ладонями по его бокам и груди, немного подаётся вперёд, а потом умудряется приподняться аж вместе с ним; единственная связная вещь, которую Ким умудряется сообразить прежде, чем мозг полностью перемыкает на пик получаемого удовольствия – покрепче обхватить того ладонью за затылок, чтобы помешать приложиться оным об стену позади (а то опять ещё память утратит). Следом в стоне того прорезается прерывистое рычание – и его самого протряхивает вслед за Гарри; на мгновение он почти слепнет.       – Боже... – хрипит Гарри. – Боже!..       – Льстишь? – ехидно выдыхает Ким, пытаясь отдышаться.       – Боже, Ким...       «Понятно, минус словарный запас», – думает он, усмехаясь, и медленно приподнимается, выпуская член Гарри из себя; затем садится чуть дальше и ласково приподнимает тому голову:       – Живой?       Ловящий его взгляд Гарри кивает, облизывая пересохшие губы.       – А... как ты?       – В восторге, – лаконично отзывается Ким. Глаза Гарри обращаются ниже, проверяя, так ли уж всё хорошо, и он разворачивает ладонь, которой ранее сугубо машинально прикрывает головку члена, чтобы ничего не заляпать – ещё одна небольшая привычка. – Если захочешь – мы ещё повторим. Но не чаще раза в неделю, пожалуйста.       Гарри никак не отзывается, только изучая его лицо, словно пытается заглянуть в голову (а у него там всё равно волшебно пусто), и он просто снимает с того уже не нужный презерватив, подозревая, что Гарри сейчас ничего не сообразит по этому поводу, и сообщает, что уходит в ванную. Вслед рассеянно угукают.       Когда он выходит, уже отмытый от смазки (да и вообще, ещё разок принимает душ, потому что вспотел в свитере), Гарри на кухне уже нет. Ведомый любопытством, Ким заглядывает в спальню, где снова находит того спящим. Устал, видать, бедняга...       Он и сам, впрочем, немного сонный после оргазма, так что он устраивается рядом перечитать заметки по ведущимся расследованиям, с удовольствием выкуривает сигаретку, отмечает парочку вещей в блокноте себе на утро, и тоже укладывается спать.       Утром Гарри нервноватый. Когда Ким интересуется причиной потряхиваний, его заверяют, что всё в порядке и что о том не надо беспокоиться.       – Ты что, обижен чем-то из вчерашнего? – в лоб спрашивает он. – Да, я частенько болтаю всякое. Я тебе доверяю, я хочу свободно поговорить...       – Ким, всё в порядке, – прерывает его розовеющий Гарри, берущий его за обе кисти рук. – Всё хорошо, ты прекрасен как сама Долорес, всё отлично... просто... всё в порядке.       Тот будто бы силится сказать что-то ещё, но так и не говорит. Ким не дожимает, подозревая, что тема деликатная, только напоминает, что с ним в любой момент можно побеседовать о чём угодно; Гарри почти судорожно кивает, и он оставляет того в покое, пусть сравнение с Долорес немного царапает слух: с чего бы вдруг?       Вечером Гарри снова долго нет.       – Что ты так долго... – сонно ворчит Ким, разбуженный незадолго до полуночи, а потом и после, и отворачивается от ночника.       – Прости, – отзывается Гарри, заботливо поправляя на нём одеяло. Утром, однако, встаёт вовремя, и Ким пока что ни о чём не беспокоится.       Зря (снова).       Теперь Гарри задерживается таким образом каждый день, а по утрам поднимается плохо, вплоть до того, что просит будить, и вдобавок куда плотнее садится на обезболивающие; когда он всё-таки спрашивает, в чём дело, его заверяют, что это ненадолго и что нужно успеть сдать квартиру арендодателю до конца месяца. Декабрь уже буквально на носу, так что Ким откладывает беспокойства и пока что только выделяет для Гарри место прямо на полу, чтобы временно просто складывать приносимые пожитки, а не приискивать им место по утрам и по ночам после возвращения: пусть делается это и тихонько, но его очень раздражает отсутствие во всём процессе переселения эффективности. Потом ведь можно спокойно и без спешки всем этим заняться, его не беспокоит, если у него с неделю угол постоит захламлённым, потом ведь всё равно разберётся...       – Ты стираешь у меня что-то? – с подозрением осведомляется Гарри в одно из таких утр, глядя на него отчего-то очень внимательно.       – Да, потихоньку стираю верхнюю одежду, ей нужно время, чтобы высохнуть, – спокойно признаётся Ким, не видя смысла отрицать: Гарри же прекрасно видит, что висит на просушке. Только смысла его допрашивать он тоже пока что не видит. – Да, проверяю карманы; все твои мелкие вещички вон там в нише, я тебе оставлял на тумбочке записку по этому поводу. Тебе же потом легче будет.       Записка, к слову, так и лежит нетронутой, словно Гарри использует её как напоминание.       – Не надо. Я справлюсь, – вдруг упирается тот. Кима, опять же, раздражает.       «А хрен ли? Тебе там так нравились мужские поступки; получай вот и мужского упрямства», – опять глумятся из подвала.       – Гарри, я хочу помочь, – нажимает он, ведомый таким же упрямством. – Туда ты меня наотрез отказываешься впускать, хоть всё ускорилось бы вдвое, тут помощь ты принимать не хочешь; какой вообще смысл заводить дружбу с таким отказом от посильной помощи?       – Затем, что я самостоятельный человек, – почти рычит Гарри, кажется, всё-таки воспринимающий его поддразнивания всерьёз. – Я сам справлюсь. Если тебе что-то зудит – пожалуйста, подожди, я со всем разберусь и буду опять с тобой проводить вечера как раньше. Договорились?       Ким поджимает губы, однако кивает. Декабрь всё равно вот-вот уже...       Он только ещё докупает охапку вешалок на обеденном перерыве, что в любом случае собирается сделать, потому что в шкафу все уже заняты, и утром же Гарри на него хмурится, когда он упоминает, что эти теперь принадлежат тому.       – Сколько ты за них отдал? Я тебе отобью.       – Мне не надо ничего отбивать, спасибо, – привычно отшучивается Ким.       – Сколько?       – Нисколько, – отвечает он, на этот раз упираясь взглядом Гарри в глаза. – Просто тебе купил. И всё тут. Ты мне тоже всякое покупал.       – Ладно, я потом сам схожу посмотрю хотя бы приблизительно.       – Гарри, угомонись.       Тот упрямо хмурится. Так и хочется в лоб дать. Ким, однако, держит себя в руках, выжидая первого числа.       Когда первое декабря наступает, не меняется ровным счётом ничего. Гарри возвращается всё так же поздно. Зато второго – немногим раньше, ровно для того, чтобы завести с ним давно обещанный разговор касательно местной мафии и просто банд: Гарри теперь знает об их деятельности в Джемроке прилично больше него. Так что с некоторыми случаями, по которым их вызывают, можно даже не пытаться связываться в близком порядке. Не то чтобы Ким с этим не знаком... однако здесь таких случаев изрядно больше.       Третье число – Гарри снова нет дома вечером.       – Не хочешь ничем со мной поделиться? – заводит он разговор за завтраком; случайно выходит вызывающе, почти с претензией. Гарри коротко поднимает на него взгляд от тарелки.       – Ты чего наезжаешь с утра пораньше? Буди меня раньше, я буду помогать тебе с завтраком.       – Что?.. – Кима чуть не перемыкает. Какого чёрта-то? – Гарри, не надо мне этой самоотверженности, я, наоборот, пытаюсь тебе облегчить существование.       – «Существование», – гыгыкает Гарри. Затем ещё раз стреляет в него взглядом – остро, проницательно. – Иначе не назовёшь. Ты чего успокоиться не можешь?       – Я?.. Это ты успокоиться не можешь, как будто завели до упора. Гарри, завод не бесконечный, ты просто упадёшь в какой-то момент.       – А если подумать? – бубнит жующий Гарри.       «Да, а если подумать? Сам чего завёлся? Обычно оставляешь его в покое, когда он упирается, а теперь чего? Опять проблемы с гиперопекой? Или недотрах?»       Ким сжимает губы плотнее, пока что молча разбираясь в себе.       – Я беспокоюсь, – наконец выносит он вердикт. – И я... соскучился, наверное. Мы с тобой давно не проводили целый вечер вместе. Давно не болтали, знаешь... ты и выходные даже отдельно провёл.       Гарри словно немного смягчается. Но только немного.       – Ну-с... сегодня у нас четверг... до воскресенья, я так понимаю, ты ждать не хочешь, – тот глядит на часы. – Тогда давай сегодня. Я сегодня постараюсь вернуться к восьми. Годится?       – Ты ещё в субботу собрался работать? Гарри, я говорю тебе, ты сляжешь, ты уже не мальчик, чтобы такие нагрузки выносить.       С противоположной стороны стола снова смотрят созерцательно.       – Ким, в чём дело? Я сказал, что управлюсь; это во-первых, во-вторых, я у тебя что-то спросил.       – Мне подходит любой день, ты же знаешь.       – Нет. Не знаю, – Гарри изрядно задерживает на нём взгляд, пока отпивает из кружки, а потом встаёт сполоснуть за собой посуду.       – Ты на что-то злишься?       – Нет. У меня такое ощущение, что это ты на что-то злишься. Ким, у меня пока нет сил на постельные утехи, оки? – забрасывает Гарри крючочек. Угадывает ровно наполовину: ему хочется, но он не злится. Сам же сказал – не чаще раза в неделю. – Впрочем, у нас это, скорее, кухонные.       – Ты обиделся, что я тебя на кухне с этим поймал? – пытается угадать Ким со своей стороны.       – Нет, я понял, зачем это было. Тебе так безопаснее, пока ты не знаешь, что я выкину. Тем более пока я и сам не знаю, что выкину, – совершенно точно угадывает Гарри. – Я не в обиде. Да и твой дом, тебе виднее.       «Может быть, дело в доме», – думает Ким.       – Гарри, с учётом разделения арендной платы это наш дом. Ты полностью в своём праве потребовать делать это где-то ещё.       – С первого числа – да, – усмехается тот, вытирая руки. – А теперь заканчивай с этим всем. Конец года и так тяжёлый.       На этом разговор заканчивается. Ким спокойно работает, изредка гоняя от себя мысль о том, что у Гарри слишком много работы. Та почему-то упорно возвращается. Он в итоге просто делает себе мысленную заметку предложить помощь, и мысль отстаёт.       Возвращается Гарри как и обещано, чуть ли не минута в минуту, и сегодня наконец-то не хлопает обезболивающего (Ким знает, потому что ночью на кухне одинаково хрустит один и тот же блистер, в котором поутру обнаруживается на одну таблетку меньше). А потом зовёт его поговорить, рассаживаясь с картишками на застеленной кровати.       – Тоже сегодня подумал, что по всему этому соскучился, – делится тот, сдавая карты. И устанавливает тему сам, внезапно испрашивая рассказать, чем он там в ванной перед сексом занимается, и что там за дела с подготовкой – что, мол, как, где подвох... Ким рассказывает за неторопливой игрой. Потом терпеливо отвечает на кипу вопросов. Потом – гораздо менее охотно – роняет пару слов по запросу о половом поведении прошлых партнёров; Гарри почему-то мрачнеет и обратно не светлеет вовсе, даже спать ложась всё ещё угрюмым.       – Слушай, что ты хотел? – вопрошает Ким за перечитыванием заметок, потому что его вдруг очень раздражает молчаливый и угрюмый именно по этому поводу Гарри. У него-то конкретно сейчас больше никого нет. – Я взрослый мальчик, у меня были партнёры, у меня был разный опыт. Нечего тут мрачноту разводить. Вне зависимости от того, как ты меня видишь и воспринимаешь, этот опыт у меня уже есть. Тебе придётся его вписать в общую картину. Что ты от меня хотел, чтобы я был трепетным девственником? Или чтобы отказался рассказывать? Чтобы я ещё раз слышал, что ты у меня что-то спросил? Или как? Сейчас параллельно с тобой у меня никого нет; другой причины расстраиваться я не вижу.       Отвернувшийся спиной Гарри молчит, хоть он знает, что тот ещё не спит, и он только хмурится, снова возвращаясь к заметкам.       «Да приревновал он, чё ты. У него опыта в памяти-то – с одной только женщиной».       «Не повод».       «Зато к тебе вопрос. Ревнуешь его к работе».       «Кстати об этом, спасибо за напоминание...»       – Тебе нужна помощь с работой? – вопрошает он вслух. – Я могу чем-нибудь помочь, если что. Особенно с нудной писаниной.       – Нет, не нужно. Спасибо. Всё в порядке.       – Так ты не спишь всё-таки, – пристыжает он Гарри. Реакции ноль. – Спи уже.       Раздражение, однако, вертится внутри, упрямо кидаясь на него как разыгравшаяся кошка. И в воскресенье он просто ставит Гарри перед фактом: либо тот рассказывает, что происходит, либо он прекращает утреннюю побудку. Как ещё на этого человека повлиять, он не знает.       – Куплю себе ещё будильник, – флегматично отвечает Гарри, закуривая. Причём берётся за сигарету сразу после вопроса, словно для предварительного успокоения нервов, и это что-то растравливает у него внутри, вроде мелко, но чувствительно, как будто он засаживает куда-то во внутренности занозу. Что у них происходит?..       «Ревность у тебя происходит и недотрах».       Ким впервые не знает, как заткнуть этой штуке рот. Он прекрасно знает о втором, отчего излишнее напоминание раздражает, а вот первое – ревность – вводит его в замешательство. Мало того, что он не любит подобное испытывать, он ещё и подспудно ощущает, что это правда, но ничегошеньки не понимает. Что происходит в нём? Что происходит между ними с Гарри?       – Может быть, ты всё-таки со мной поговоришь, Гарри? Ты давно не рассказывал, как у тебя дела. Выговорись; может быть, тебя что-то беспокоит. Тебе станет легче.       – Да шиш мне станет легче, – фыркает Гарри. Однако этому предшествует всё тот же внимательный взгляд. Кима уже и это начинает потихоньку нервировать. – Тебе тоже не станет.       – Это почему?       Гарри вздыхает.       – Серость, Ким. Меня беспокоит мысль о Серости. Знаешь... где-то потихоньку мир заканчивается, и... когда-нибудь это дойдёт до нас.       Теперь вздыхает Ким.       – Опять ты со своими апокалипсическими предсказаниями... не успеет она до нас дойти. Не переживай. Всё будет в порядке, ты ничего не увидишь.       – А если всё-таки?..       – Гарри, – резко прерывает того Ким, у которого по спине течёт липкий холодок: ему и самому не нравится об этом думать. И он не думает. Хорошо бы и Гарри поступать так же. – У меня есть подозрение, что у тебя есть куда больше насущных хлопот, чтобы об этом беспокоиться.       Ещё один созерцательный взгляд.       – У меня тоже есть такое подозрение, – роняет Гарри. Очень двояко; у Кима зреет ощущение, что это сейчас о нём – мол, ему бы тоже озаботиться чем-то более насущным. – Тебе бы самому в себе поковыряться. Займись собой. Вспыхиваешь. Жюдит тебя не раздражает? Устраивает в работе?       – Да, здесь всё в порядке, у нас всё спокойно, – кивает Ким, вынужденно глотая назидание. И от кого...       «Ты бы ещё чего проглотил, авось да утихомиришься».       «Сам заглохни, он говорил, что не хочет».       – А как у тебя с Викмаром?       – Ой, не трогай его, – Гарри морщится. – Пожалуйста.       Это тоже внезапно сдвигает что-то у него внутри. Особенно учитывая упоминание некоторых взаимодействий между этими двумя. Сдвигает, и теперь что-то не на месте. И ещё... снова будто касание к занозе.       – Я не трогаю. Просто... ты можешь выговориться и касательно него тоже, ты знаешь. От меня никуда не уйдёт.       – Это моя ответственность, – крайне терпеливым тоном отказывают в коммуникации по этому вопросу. – Он выносит меня, я выношу его. Специфический человек. Как и, собственно, я.       – Да брось, тебя мне не приходилось выносить. Всё было хорошо...       – Зато сейчас приходится, – роняет Гарри всего три слова, сразу извлекающие из него реакцию:       – Нет, Гарри, сейчас тоже нет, проблема не в тебе...       Он осекается, внезапно отчётливо осознавая, что проблема в нём, и это вовсе не фигура речи. Проницательно глядящий на него Гарри кивает; он испытывает от этого едва выносимое желание сменить тему.       – Почему ты так расстроился в четверг? – выдаёт он, не находя ничего лучше. Гарри вдруг резко убирает взгляд.       – Я не расстроился.       – Нет, правда, поговори со мной на эту тему, – дожимает Ким, чтобы сойти с предыдущей. – Тебе не нравится количество подготовки? Или ты не хочешь этим заниматься сам?       Того передёргивает.       – Знаешь, Ким, ты извини, но тебе пока придётся пожить без активной позиции, – изрекает Гарри, неправильно его понимая. – Я к такому не готов. Может быть, через какое-то время...       – Я не это имел в виду. Но спасибо, что уведомил, – сухо отзывается Ким, будучи, вообще-то, очень даже не прочь побыть в той самой активной позиции.       Гарри глядит на него, что-то соображая, а затем розовеет.       – А, это... – бормочет тот, бросая взгляд на собственные пальцы. – Нет, я не... можно, я не буду?..       – Да, без проблем, мне удобнее и проще самому.       – Я компенсирую тебе чем-нибудь, если у вас так заведено, просто скажи, чем...       – Я просто буду рад, если ты будешь активнее.       На этом разговор глохнет. Гарри вместо отдыха заводится с уборкой, вымывая всё, до чего по будням не доходят руки у Кима, явно не желая заводить ещё разговоров с упомянутым. Сам Ким, оставленный снова почти что наедине с собой, укладывается на кровать с книгой в попытке настроиться на нужный для самокопания лад... однако внутренности поддаются плохо. Единственное, что он пока что улавливает – это что время в какой-то момент перестаёт бежать для него привычно быстро. Всё остальное приходится оставить настаиваться.       Он и не рад, что замечает: время начинает тянуться ещё дольше. Гарри опять по вечерам где-то пропадает допоздна, и Ким вдобавок обнаруживает, что скучает. Почти... тоскует. Обе вещи приводят его всё в то же раздражение. Он всё ещё не понимает, что происходит с ним и у них.       Ещё и Жюдит, в один из дней шастающая в офицерскую комнату, где идёт какое-то яростное обсуждение, потом странно на него смотрит. Ким приблизительно понимает, о чём там речь, потому что в один момент до него доносится-таки возглас Чада «да какая разница, голубой, не голубой, он приходит, никого не трогает и методично перемалывает дела; вы видели, он приходит вовремя, уходит вовремя, а эффективнее некоторых идиотов – не буду показывать пальцем». Тут сразу понятно, о ком: он и есть человек, который приходит вовремя и уходит вовремя. И голубой. Интересно только, кто поддерживает общение с пятьдесят седьмым участком, потому что это вряд ли от Гарри утечка.       В голове у него, однако, застревает не то, что кто-то откуда-то знает (да и обсуждение заканчивается ещё чьим-то возгласом «откуда вам точно знать, кто с кем спит; кому-то в уши надуло, а вы, дураки, и верите!»), а фраза о своевременных приходе и уходе. А ведь в самом деле, Гарри даёт ему работы столько, чтобы успевать так делать, но не больше. А пугал ведь заваленным столом...       – У меня есть к тебе разговор, – говорит он в тот же день, не дожидаясь воскресенья. Он почему-то физически не может – хоть ждать-то тютельку, пятницу да субботу: Гарри снова приходит домой немного раньше в четверг, чтобы выделить время лично ему, раз уж существует такой запрос.       Гарри по своему обычаю молча внимает.       – Как твоя неделя пока что проходит? – начинает он издалека. Тот пожимает плечами, ворча, что как обычно. – Давай немного поговорим о том, что тебя беспокоит. А то у тебя так много работы, тебе, наверное, нужно разгрузиться...       Ему отправляют настолько долгий взгляд, что ему становится тревожно. А затем Гарри припоминает ему дальнобойщиков... которые регулярно проезжают сквозь Серость и немного как будто трогаются мозгами. Он едва за голову не берётся: он-то давно принимает концепцию довольно близкой гибели вселенной и оставляет позади, но снова в неё заглядывать... а регулярное возвращение к теме может и вовсе в депрессию загнать. Или как минимум в упадок, а близко к последнему он себя и ощущает. Но он всё-таки берёт себя в руки и слушает, вместе с темой вынося и почти сверлящий его взгляд Гарри.       Тот прерывается буквально на середине фразы и обыденно предлагает поговорить о том, что беспокоит его, словно всё это время просто сочиняет. Ким едва не вспыхивает.       «Давай-давай, ещё разок, как тогда, когда ты рявкнул, а он обиделся и пару дней оставлял тебя одного ночью. Тебе не помешает опыт-то повторить. Подумаешь о многом».       – Слушай, во-первых, меня беспокоит, что ты сидишь и обо всём этом думаешь, – признаётся он, с трудом наваливающийся на люк подвала, где аж беснуются сегодня. – Ты сам так проблемы заимеешь. Прекращай. Во-вторых... почему ты выдаёшь мне так мало работы, когда у тебя завал? Сам же говорил, ещё и с тем, что под конец года занятость возрастает.       Теперь Гарри смотрит на него так, словно по нему видно что-то, чего он сам не замечает.       – Переложи что-то на меня, я хочу помочь, – нажимает он ещё.       – Нет.       – Гарри, да не будь ты дураком! – вспыливает-таки Ким. – Ты с квартирой своей чуть себя не загнал, с работой теперь; ты думаешь, я не слышу, как ты по ночам обезбол хлопаешь? Почему у тебя вообще настолько поднялась занятость? По остальным же вижу, специально раз задержался, все час ещё сидят, но не больше. Что происходит? Или ты не хочешь со мной в одном помещении находиться?       Гарри чуточку поворачивает голову, словно присматривающаяся птица.       – На крыло «Си» возросла доля занятости, потому что там появился аж целый лейтенант, – спокойно говорит тот. – Вот и всё.       – То есть моя доля? – риторически переспрашивает Ким. – И где она? Почему я её не вижу? Мне сходить спросить у Бердяевой? Она на меня списывается где-то в ведомостях вообще?       Теперь Гарри молчит, просто наблюдая, и его это едва не выводит из себя.       – Гарри, приём! Тебя там заклинило? Или ты целенаправленно пытаешься меня разозлить?       Молчок.       – Боже... как жаль, что ты отказался быть снизу, сейчас бы как прочистил тебе голову...       Он пресекает фразу слишком поздно и замирает; ему впервые приходится приложить усилия, чтобы перевести взгляд на Гарри. Последний упирается ладонями в край столешницы так, словно сейчас встанет и уйдёт.       «Не уйдёт».       «Ах ты дрянь...»       «Просто смотри, Кимбол. Может быть немного травмоопасно, правда... но ты на это напрашиваешься и без меня».       – Может быть, это тебе стоит голову прочистить? – медленно выговаривает Гарри. – А то я с тебя внешнее давление снял, так ты себе внутреннее вместо этого взвинтил.       «Да, твой недотрах видно с любой радиовышки в округе».       – ...может быть, – через силу признаёт Ким. – Прости. Мысли вслух. Очень злит, что ты предложенную руку помощи не принимаешь. Я уже не знаю, куда её тебе протянуть.       Во взгляде Гарри показывается очень занимательное уважение.       – Я знаю, куда её тебе сейчас протянуть. Иди-ка в ванную. Я пока чаю попью.       Ким снова застывает.       – Ты что, сейчас агрессивный? – осторожно спрашивает он, припоминая соответствующий разговор про Жана с Гарри.       – Немного. Но я сам тебя спровоцировал, так что сам виноват. Не переживай, я помню, что ты говорил об аккуратном обращении, – успокаивают его.       – Но зачем?       – Светимость тебе прикрутить. А то зашкаливает. Да и... – взгляд Гарри принимает созерцательное выражение. – Разберёшься потом спокойно, что у тебя там происходит. А то у тебя мысли аж внутри не помещаются.       Гарри так скалится после этого, что он уходит в ванную с покрасневшими ушами. И там теребит тонкую латексную перчатку, спрашивая себя, действительно ли он собирается сейчас...       «А когда? У него есть силы, раз предлагает; потом не будет. А ты так и останешься раздражённый. Впрочем, нет, оставайся, это весело».       Ким закрывает ладонью лицо, решаясь. Проблема в том, что Гарри обращается аккуратно с людьми физически, но морально ковыряет порой просто нещадно. И его доковыряет, особенно если опять заходит речь о свечении и метафорах. Или это у Гарри уже аллегория?.. Словом, тут согласиться для себя же проще. А то у него действительно в голове уже шумит, пока он ждёт Гарри дома один по вечерам.       На этот раз он готовится куда более тщательно. А то, судя по первичному выражению лица Гарри, тот сейчас и сам душу отведёт.       Когда он выходит, Гарри даже не дёргается подниматься со стула. Только кружку отставляет на подоконник.       – Идём? – неловко зовёт Ким из коридора.       – Иди сюда.       Вот теперь Гарри поднимается и, когда он останавливается у стола, ступает ближе, вплотную; зазывающе приподнятый Кимом презерватив почти касается уголком упаковки груди того. Сам Гарри мимолётно касается его виска щекой, пока принимает контрацепцию и смазку из его руки... а потом мягко укладывает его на стол вниз лицом. Ким вздрагивает, но не упирается: одна из немногих позиций, где у него хорошо расслабляются мышцы.       – Ты говорил, тебе так легче, – заполняет кухню голос Гарри, задерживающего ладонь между его лопаток. – Так что это не в отместку, я буду аккуратно.       Ладонь скользит вниз, и Ким закусывает губу, внезапно до дрожи охваченный желанием ласки. Приходится затолкать поглубже, конечно. Это вряд ли сегодня с ним будут...       «Ха! Сегодня. Ну ты загнул. Это вряд ли с тобой будут в принципе».       «Замолчи хотя бы сейчас».       «Хочешь, чтобы тебя драли в тишине?» – никак не успокаиваются в подвале; Ким прикрывает глаза, пытаясь совладать с собой – обидно, особенно когда эта же штука его подставляет, – и вздрагивает от слабого укола адреналина, потому что Гарри дальше заводит ему руку за спину и нащупывает вторую.       – А это уже в отместку? – интересуется он, отчаянно желая сейчас призвать то самое чувство ощущения самого себя со стороны... но он всё ещё крепко привязан к собственному телу. Увы.       – А я всегда думал, тебе комфортно их там держать, – с тонкой ноткой ехидства отвечает Гарри, укладывая его запястья, однако, выше привычного ему места – на талии. – Удобно?       – Что-то вроде...       – Снять с тебя очки?       – Нет!       Выходит резко. Но Ким всё же не доверяет никому настолько, чтобы лишаться в процессе нормального зрения. Гарри только роняет «ладно» и шуршит позади упаковкой презерватива, вскрывая её и натягивая последний.       «Тебя он тоже уже вскрыл. Та-ак что-о...»       «Вот и нет. Нельзя вскрыть то, в чём я сам ещё не разобрался».       Гарри придерживает его за бок и осторожно жмётся в него головкой члена; затем останавливается, сохраняя давление. Ким пару раз глубоко вдыхает и с протяжным выдохом расслабляет внешний сфинктер мышц; внутрь после этого никто не рвётся, только плавно-плавно под тем же давлением проникая дальше. Гарри, оказывается, очень внимательно слушает ликбез...       Мышцы чуть глубже, даже будучи уже изрядно расслабленными, впускают немаленького Гарри плохо, и последний просто останавливается, снова сохраняя давление, дабы не быть выдавленным теми же мышцами обратно. Ким опять прикусывает губу, на этот раз борясь с возбуждением от чувства распирания и местной пульсации крови. Оно именно такое, с каким он может справиться, не больше, но и не меньше – не забудешь, не пренебрежёшь, как бывает с мальчиками поменьше...       Внутренности обжигает ещё одна инъекция адреналина, но на этот раз приятная: его щупают за запястье сложенных за спиной рук, проверяя пульс.       – Всё в порядке? – с беспокойством спрашивают у него.       – Ага...       Гарри почему-то вздыхает; потом втискивается ещё чуточку глубже и принимается что-то делать, судя по неравномерному давлению и покачиванию члена внутри. Ким терпит, несмотря на сжимающее его ещё сильнее предвкушение: догадывается, что кое-кому внезапно делается жарко. Жужжание молнии только подтверждает эту мысль. А потом Гарри склоняется над ним, неминуемо вжимаясь чуточку сильнее, отчего он непроизвольно напрягается и прогибает спину, пытаясь впустить в себя больше, и приподнимает ему голову. Под последнюю неожиданно ложится сложенная вчетверо домашняя кофта Гарри, заботливо свёрнутая застёжкой внутрь.       «Мило», – невольно думает Ким.       «Не торопись с выводами».       «Ой, иди ты...»       Когда Гарри упирается ему в простату, у него на несколько долгих мгновений немеют ноги из-за оттока крови от возбуждения. Он довольно вздыхает.       – Здесь? – незамедлительно уточняет тот.       – Да. Здесь.       – Хорошо, – тянет Гарри так, что у него ещё раз впрыскивается адреналин в кровь. И, кажется, добавляет смазки, хоть он ещё и рта не успел раскрыть.       «Тебе такими темпами его придётся потом занять, дружок».       Ким, опять же, не против, если Гарри передумает насчёт минетов собственно себе, а то он уже должен и должен...       Тот нажимает точнёхонько куда надо, и Ким теряет мысль. Кожа вся идёт пупырышками, не имея куда деваться от особо кусачих мурашек, и следом он понимает, что Гарри прекрасно всё видит, потому что ягодицу оглаживают подушечками пальцев так, словно хотят ощутить и запомнить рельеф. Затем Гарри нажимает ещё разок и медленно движется назад. И снова вперёд, снова чётко в то же место. Так и дополнительной стимуляции не понадобится, если кое у кого есть вдохновение подержаться подольше...       Ощущения столь же специфические, сколь и феерические. Ким не фанат больших болтов в этом ключе – редко кто, на самом деле, таковым является, – но конкретно этот размер и форма делают с ним что-то такое, что он начинает чувствовать себя уже на грани; с уже имеющимся опытом он, конечно, знает, что ему ещё далеко, но сопутствующие предоргазменному состоянию гормоны сейчас потихоньку начнут превращать его центральную думалку просто в вату. Может быть, даже сладкую, если Гарри не так уж и злится, как делает вид (а судя по кофте под щекой, так оно и есть).       – Чёрт побери, – шипит тот, толкаясь немного сильнее, отчего Ким тихо ахает, тут же возвращая себе контроль над дыханием. Вообще, нет ничего сложного в том, чтобы держать рот закрытым, нужно не так уж много усилий, но Ким прекрасно знает, что дело тут не в технической части, а том, что он в какой-то момент перестанет видеть смысл это делать. А то и забудет, что вообще собирался. – Тесно...       – Представь, как мне, – предлагает Ким с хриплым смешком. – Я тебя всё-таки уложу, когда решишься, чтобы ты был в курсе...       Гарри ничего не отвечает, методично скользя в нём туда-сюда.       – Приноравливаешься? – интересуется Ким, не сопротивляясь желанию поболтать, пока может делать это связно. Тот угукает и, видимо, принимая вопрос за попытку передать, что ему самому уже вполне комфортно, немного наращивает темп и силу движений. Тут уже Ким утихает, молча кусая губы, но дыхание удержать уже не в состоянии: ему нужно больше кислорода. И, несмотря на то, что он чаще дышит, мозг всё равно потихоньку заволакивает туманом.       Когда Гарри выжимает из него жалобный стон – сразу останавливается.       – Не смей, – шипит он, оглядываясь; его прижимают обратно к столу.       – Если мне понадобится – я остановлюсь, Ким, – почти рычит Гарри над ним. – Мне кажется, мы об этом пытались поговорить сегодня. О том, что у меня тоже есть какие-то соображения.       Ким едва не задыхается, прошитый ещё одним уколом адреналина, и ёрзает, бессловесно проша продолжать.       «Адреналиновый ты торчок, Кимбол. Стыдоба».       – Гарри, – выдыхает он жарко, чуточку подаваясь назад – в меру возможности. Гарри податливо смягчается, подаётся навстречу всё под тем же углом, а потом возобновляет и прежний темп, и Ким снова стонет – на этот раз просто глухо.       В какой-то момент он, уже мало что соображая, начинает постанывать – из него эти звуки просто выжимают с каждым толчком внутрь, – и тянется к собственному члену, дабы дополнить картину ощущений.       – Нет, – говорит ему Гарри, перехватывая его за запястье и укладывая руку обратно за спину. Он только сдавленно фыркает, не в силах издать что-то осмысленное.       «Так вот где он наказывает...»       Однако нового опыта в виде окончания всухую Гарри ему не поставляет, только ещё с десяток секунд его отмучивая, а потом аккуратно выходит.       – Эй?.. – разочарованно шелестит Ким, не зная даже, что хуже.       – Перерыв, – скрипит Гарри, подсовывая ладонь ему под ключицы и немного приподнимает его. – Ну-ка, поверни голову, пока у тебя шея не затекла.       Ким послушно исполняет. Организм отзывается некоторым облегчением (не считая ноющего члена и внутренностей, уже потихоньку начинающих капризничать без прежней стимуляции), но щека больше не ложится на мягкое; это самое мягкое тепло накрывает поясницу и ягодицы. Приятно...       Гарри усаживается рядом на стул в поле его зрения и закуривает, кажется, отдыхая. Ким не уверен.       – Будешь? – предлагают ему сигарету. Он утвердительно моргает, не разбираясь даже, чью именно ему предлагают, и Гарри вкладывает ему в губы фильтр, ждёт, пока он затянется, подпирая голову ладонью, потом затягивается сам и снова подносит ему; они лениво делят сигарету на двоих таким образом, и до Кима только потом доходит, что это была «Астра». Голова теперь совсем будто заполнена чем-то глухим и пушистым. – Хочешь пить?       Он качает головой, насколько удаётся.       – А я буду, – Гарри с кряхтением поднимается со стула, чем-то непродолжительно булькает и возвращается, снова переправляя кофту ему под щёку и ненадолго нависая сверху. – Тебе самому не жарко?       Ким просто глядит в ответ, не видя смысла в вопросе: если он раньше ничего не сказал, уже и, собственно, поздно.       – О-о... понятно, – тянет Гарри, неожиданно ласково касаясь его щеки. – У тебя узор отпечатался...       Ким немного опускает ресницы, одним взглядом передавая свои текущие (местами буквально) интересы и потребности, и от Гарри доносится звук сглатывания. Затем небольшая пауза... и тот торопливо отстраняется, сходу упираясь в него членом.       – Мне нужно будет сейчас немного подождать?       – М, – крайне информативно изрекает Ким, прикрывая глаза в ожидании. Гарри ругается себе под нос, а потом медленно, но уверенно входит; Ким только охает, получая слишком интенсивное нажатие на внутренности, на следующей парочке движений молчит, сосредоточенно дыша, а потом испускает тихий удовлетворённый стон.       – Наконец-то, – выдыхает Гарри, с этого момента взвинчивая темпы, и теперь рот у Кима буквально не закрывается, потому что его ещё и весьма щедро наглаживают по члену, отзывающемуся таким острым удовольствием... словом, рот он закрыть не может, бездумно сообщая односложными протяжными стонами, что ему сейчас просто зашибись. Всё внизу у него сначала словно жжёт – и впрямь сладко, к тому же, – потом начинает неметь от прибывающей напоследок крови, до этого ощущения и распирающей ткани, но не мешающей рецепторам передавать удовольствие, окончательно отключающее ему мозг.       Оргазм по ощущениям едва не ломает ему обратный переключатель. На долю мгновения он даже перестаёт понимать, где у мира верх, а где низ.       – Живой? – интересуется у него Гарри, лучше него приводящий в порядок дыхание. Ким больше не чувствует в себе ничего лишнего, но и не понимает, когда тот умудрился его покинуть: процесс-то не самый приятный.       – Почти...       – Немного помер? Я тоже.       Гарри опять хлопается на стул и опять закуривает, убирая со лба липнущие влажные пряди волос, пару раз глубоко затягивается, стряхивает пепел и, деловито зажимая сигарету в зубах, встаёт и ставит его на ноги.       – Ты что делаешь? – слабо спрашивает Ким.       – Прослеживаю, чтобы ты дошёл до ванной. И чтобы не пополз общаться с соседями, если кто-то всё-таки не поленится зайти. А то в стенку где-то таки стучали, – Гарри указывает на часы, и ему становится не по себе: уже почти двенадцать. Уже почти двенадцать, а он тут концерт устраивает... – Стоишь?       – Стою, конечно... Не отходи, – внезапно для него самого слетает с языка просьба.       Гарри молча и без подтруниваний отводит его в ванную, добавляя, что через полчаса зайдёт проверить – не спит ли он там, мол, прямо в ванне, – и оставляет его наедине с собой. Там Ким потихоньку методично промывается, лелея надежду на то, что утром всё будет в порядке (насколько это в принципе возможно, говоря о том, что природа это отверстие для секса не назначала), и выползает наружу.       Гарри уже валяется под одеялом с книгой.       – Всё в порядке? – встречают его вопросом с порога. Он подтверждает. Затем благодарит, чувствуя, что спать сегодня будет как младенец. – Думалка как? Заводится поговорить?       – Не очень, – честно признаётся Ким, засыпающий на ходу.       – Тогда завтра, – легко переносит Гарри и откладывает книгу. – Выключишь ночник, как устроишься.       Утро встречает Кима на удивление приятно. У него нигде ничего не болит, мышцы всего-то будто немного натружены. Только отчаянно зудит из-за местной секреции желёз (от мелких трещинок никуда не денешься), так что он на скорую руку принимает душ вообще целиком, раз уж такие дела.       Завтраком приходится заниматься самому, потому что Гарри отключается похлеще него, но он не в обиде: за такое аккуратное обращение можно хоть перманентно завтраки делать. Потом будит того, сразу зазывает за стол, пока тёпленькое, и там Гарри, ожидающий тарелки, тянет руки к его бёдрам, осторожно охватывая его ладонями.       – Ты в порядке?       – Да. Спасибо, – без капли стеснения говорит Ким, приглаживая тому встрёпанные ото сна волосы.       – Хорошо. Тогда я тебе что-то скажу.       Несмотря на обещание, Гарри выжидает, пока он не усаживается напротив и не берётся за вилку, и тогда заговаривает – негромко, но твёрдо:       – Я назначаю работу как назначаю, и в том, как я решаю это сделать, никто не участвует. Я бы не хотел, чтобы ты на меня влиял в этом плане через внерабочие отношения, что бы у нас с тобой ни творилось.       – Понял. Черта есть черта. Тем не менее... я не хотел давить, Гарри, я вправду о тебе беспокоюсь. Мне... очень тревожно сидеть и ждать тебя по вечерам, потому что... раньше я ни за кого не волновался, – с трудом извлекает из себя Ким то, с чего, наверное, и следует заводить разговоры о распределении занятости.       – ...а. Вот в чём дело.       «Он, наверное, и не думает, что ты его так преданно ждёшь по вечерам», – просыпается подвальное чудовище, вчера так прелестно заглушенное.       «Ему некогда. Отстань. Иди спи себе».       – Ким, слушай, я добавлю в твою долю немного, конечно... но мне вправду сейчас лучше быть как можно больше занятым, – с такой же неохотой, как он только что, выдаёт Гарри. А на закономерно следующий вопрос «почему?» только мрачнеет и отводит взгляд.       – Ты не можешь со мной поделиться?       Тот так жалобно и извинительно глядит в ответ, что у Кима отпадает желание дознаваться. Тем более что ему уже дают понять, что в некоторые вещи ему лезть не следует, иначе дадут отпор.       – Ким, пожалуйста... ты ведь тоже выбрал вещи, которыми со мной никогда делиться не станешь, – напоминают ему; теперь отводит взгляд он. – Я думаю, всё будет в порядке. Просто немного перетерпеть... обстановка ведь уже полегче становится.       – Да, ты прав, уже гораздо легче, – с облегчением подтверждает Ким, радуясь возможности отойти от текущей темы. – Как доешь – иди собираться; я помою посуду. И, Гарри... у нас всё хорошо? Я хотел бы для тебя что-нибудь сделать...       – Светимость снизь, кому говорю.       Ким хмурится – но делать нечего, раз Гарри не хочет в своих делах его участия.       Однако когда он первым встаёт, собираясь, как и оглашает, мыть посуду, Гарри отправляет ему всё тот же взгляд снизу вверх.       Зато у входной двери происходит заминка, потому как соседи что и не ленятся делать – так это оставлять записки. Ким при одном только их виде понимает, что тут-то его наказание его и настигает. Одна вся целиком состоит из укоризны и обещаний при повторении таких фокусов вызвать на них полицию, вторая выражает неожиданно даже благодарность – спасибо, мол, расшевелили супругу, с лета не исполняющую соответствующий долг; над обеими Гарри долго и ехидно хихикает, и уши у него горят вплоть до самого участка.       Вместе с неуютным чувством стыда соседствует ощущение того, что Гарри что-то в нём вчера всё-таки оставляет (разумеется, не буквально). К счастью, теперь он чувствует, что у него наконец-то освобождается некоторый умственный ресурс на то, чтобы покопаться в себе и разобраться, в чём дело.