Маяки

      Время для Кима всё ещё тянется жутко медленно. Он и не рассчитывает, разумеется, что все проблемы или странности сразу исчезнут, но теперь он вовсе не понимает, откуда проистекает конкретно эта. А избавиться от неё хочется, потому что теперь ожидание того, когда Гарри закончит со своими переработками, становится совсем тягостным.       Сначала, конечно, вроде бы ничего. В пятницу его дополнительно озадачивают, как и обещано, субботу он проводит в заботе о домашних делах, давая снова отсутствующему Гарри в единственный выходной просто отдохнуть (и провести с ним больше времени), и следующая неделя начинается покамест сносно. В участке его беззлобно поддевают насчёт выдыхаемости, когда замечают, что он теперь уходит домой, как и большинство коллег, на час позже, но не достают; Жюдит всё так же странно и задумчиво глядит на него, но ничего не говорит; Фейербах, с которым они периодически дружелюбно болтают, вообще никак не меняет отношения...       Словом, живи себе да в ус не дуй.       «Но ты всё никак не можешь успокоиться, а, Кимбол?»       Он и впрямь не может. Более того, до него через несколько дней доходит, что именно Гарри в нём оставляет; оказывается, единственное движение ладони вдоль спины, будящее в нём желание ласки, не проходит без последствий.       Ещё есть царапающее его ощущение засевшей во внутренностях занозы, определить которое он не в силах, сколько ни виси над блокнотом. Он только понимает, что царапает оно сильнее именно в участке. И это странно, потому что там у него вроде бы всё в порядке.       Так как оставлять что-либо в подвешенном состоянии ему не присуще, он одним из вечеров подходит к Гарри, но в отличие от обычая выбирает момент, когда тот стоит. И гладит по плечу. Рассчитывает он, в общем-то, на то, что ему не откажут в небольшой прихоти, потому что он сам Гарри не отказывает в объятиях (пока это ещё было актуально)... однако тот внезапно сторонится, отправляя ему извинительный и отчего жалобный взгляд, полный сожаления. Ким сперва решает, что кое-кто просто уставший и не в настроении, однако Гарри поступает ровно так же и в воскресенье.       – Ты не хочешь ко мне прикасаться? – интересуется он, подзуживаемый не только внутренним мотивом, но и подвальным чудовищем, пусть уже не пробующим люк на зубок, как недавно, но довольно назойливым.       – Хочу, но сейчас не стоит. Правда.       Ким с нелёгким вздохом откладывает разбирательства с проблемой и следом пытается понять, что его царапает в участке.       «Если известно, что оно же царапает в разговоре с самим Гарри о работе...» – думает он над личным блокнотом, вертя в пальцах карандаш. Точнее, пытается думать. Ему не удаётся. Совсем.       Ждать Гарри по вечерам становится всё тоскливее. Ему попросту одиноко. Никогда такого не было и без наличия важного для него человека в жизни, когда вроде и логично одиночество чувствовать острее – а тут на тебе...       «Что со же мной такое?» – спрашивает он сам себя на следующий день, опять зависая над блокнотом.       «Пошёл нахер».       «Что?..»       «Нет-нет, ты правильно разобрал. Сходи нахер. А ещё лучше – буквально на хер. Неплохая тема. Голову тебе ещё раз хорошо прочистит, чтобы хернёй не страдал».       «Да почему...»       «Трахаться будет отлично, он думал. Отлично-то отлично; какого хрена ты чувства вдруг поймал?»       – Чувства?.. – аж вслух переспрашивает Ким, растерянный и ошеломлённый подсказкой.       «И что ты с ним собираешься делать, если ты сам с собой порядок навести не можешь?»       Он угрюмо прикусывает карандаш – а потом приходит в себя и обругивает себя же за этот жест: сто лет уже как привычка поборота, и вот опять...       Побаиваясь теперь касаться и этой темы, он хотя бы пытается почесать нужду позаботиться о Гарри, с каждым днём всё чаще уходящим в себя, и стирает осенний плащ того, давно его раздражающий неопрятным видом; потом коротает вечер за растягиванием севшей нити на швах, собирающей ткань в гармошку после усадки. Конкретно этой небрежностью производителя – лично по его опыту – следует заниматься после каждой стирки, чтобы изделие имело приличный вид и дальше, а Гарри просто забивает болт.       Тем же вечером Гарри ничего не замечает – зато в субботу, притопывающий раньше обычного, ловит его, углублённого в мысли, за починкой подкладки и сходу требует отдать. Ким только вздыхает и снимает иглу с нити, надеясь, что тот побушует да утихомирится.       – Что ты наделал? – почти без вопросительной интонации изрекает Гарри, держа плащ за плечи, словно приятеля, которого давно не видел.       – Привёл швы в божеский вид. И почти закончил с подкладкой, – флегматично отвечает он.       – И пуговица. Ты нашёл такую же пуговицу, – замечает Гарри отсутствие пробела в ряду упомянутых. – Я теперь не буду это носить.       Ким чуточку щурится, на этот раз не понимая тона.       – Я теперь буду открывать шкаф, смотреть на него, думать, что нет смысла тащить на себя красивые вещи в наше дерьмище, в любой момент ещё и оказывающееся на вентиляторе, и закрывать шкаф, – глухо бубнит Гарри, кажется, и впрямь расстроенный, но не плащом, а самим собой. – Я же себя, придурка, знаю...       – Не переживай, когда потеплеет, я буду самолично тебя, придурка, в него впихивать, – обещает Ким. – Можно надеяться, что ты, не-придурок, будешь впихиваться сам, или вас обоих? – интересуется он, пригласительно поведя ладонью в сторону плаща, всё ещё обозреваемого Гарри на вытянутых руках. Нравится всё-таки, значит.       Тот прыскает (не совсем весело).       – Можно обоих. Обещаешь?       – Обещаю.       Гарри возвращает плащ и, наклоняясь, неловко чмокает его в щёку; у него вдруг загораются уши. Это ещё что за новости с обеих сторон...       Воскресенье они просто проводят впустую: вроде заводятся на партию в «Сюзеренити», а оба рассеянные и сосредоточиться на игре не могут. Не может даже Ким, просто пробивающий одну из выигрышных в случае с Гарри стратегий (нутро у него всегда бьёт на победу, даже когда мозг параллельно занят чем-то другим) и просчитывающийся в подсчёте очков; выходит ничья.       – Ничья... – задумчиво повторяет Гарри, почему-то введённый этим словом в прострацию.       – Если бы кто-то выиграл – была бы чья-то, – отзывается Ким, всё ещё глядящий на лист с правилами и наконец понимающий, что вполне себе его, а не ничья. Однако заявлять уже поздно.       – Чья-то...       Гарри вдруг мрачнеет, и у него странно ноет в груди прямо под ключицами. Затем он разбирает в себе же почти отчаянную надежду на то, что это не о бывшей Гарри. Зима, в конце концов. Гарри плохо переносит зимы, даже он об этом уже краем уха от коллег слышит.       – Где ты... – Гарри осекается. – А, ладно, ничего.       Вопрос, однако, висит в воздухе, но Ким не наделён необходимым количеством социальной чувствительности; он что-то чувствует, но не понимает, словно видит надпись на незнакомом ему языке. Прямая попытка выяснить, что вопрошающего тревожит, пропадает втуне: ответ – ожидаемо – «ничего».       Зато всё, что густо висит в участке в понедельник, он разбирает моментально: предпраздничный настрой. Старая шёлкопрядильная фабрика аж гудит от предвкушения. Неминуемо поднимается и вопрос о дежурствах: в новогоднюю ночь записывают двух человек, и мало кто горит желанием выходить. Улавливает Ким и шепотки о том, что в последние пять лет на дежурство стабильно выходит Гарри... но это ведь выходит прежний Гарри. Нынешний только мрачнеет с каждым часом и поглядывает на часы.       В понедельник тема так и не проясняется, хоть уже двадцать восьмое, а во вторник уже сразу ставится ребром. Но узнают все об этом уже постфактум по взвыванию Гарри:       – Как вписал?!       – Чё орёшь? – рычит Жан следом. – Ты всё равно стабильно выходишь в новогоднюю ночь. И я.       – Так, может, пора немного пластинку сменить, нет?       – Слушай, мы всё равно одни; люди хотят провести праздник с семьёй или с любимыми, – отмахивается Жан. Воцаряется глухая тишина: никто не хочет вписываться сам, даже если и считает, что пора Гарри-то уже сменить; любой другой день – но не тридцать первого. Благодаря ей Ким способен расслышать глухой ответ:       – Что если я тоже хочу провести?..       Ким поправляет высокий ворот гольфа, вовсе этого не требующий и ничего не сжимающий. Затем ещё раз, но ничего не меняется: за ключицами и в горле словно бы расправляется что-то лишнее, горьковатое, едва ощутимо холодящее ткани и продвигающее конечность ещё и к основанию шеи.       «Это то, что люди называют пронзительным?» – задаётся он вопросом.       «Да, придурок. Говорил он, что к последствиям готов, ага...»       – В следующий раз. Раньше нужно было говорить.       Вот тут Ким отчётливо понимает кое-что ещё: его заноза, которая его время от времени беспокоит во внутренностях – высоченная и вся в чёрном. Жан. Его беспокоит связанное с работой Гарри, и тесно связан с работой Гарри Жан. И от ревности, о которой ему нудят из подвала, там едва ли половина: его тревожит, что этот человек перманентно действует Гарри на нервы. Да, между теми двумя это взаимно, тут надо отдать кое-кому должное, и оба этого не хотят, насколько он понимает – такие уж есть, ничего не попишешь, – но его-то волнует конкретно Гарри. И поэтому Жан косо на него глядит каждый раз. Может, набирается от Гарри чувствительности и понимает, что он в своём отношении несправедлив и жалеет только одного...       «Тебя самого Викмар понимать не станет. Завязывай. У тебя другой вопрос на повестке дня. С кем – он – хотел – быть?»       «А вот с этим ты сам завязывай», – думает Ким, сосредоточенно прикрывая глаза: вспыхивающая в нём ревность – родная стихия для запертого в подвале чудовища. Такая же тёмная. Отправляется туда же.       – Лейтенант, – тихо зовёт его Жюдит; так тихо, что не расслышит даже кто-то, подходящий к самой кабинке послушать, и до него доходит, что странный взгляд от офицера Мино не означает ничего дурного. – Всё будет в порядке. Может быть, повздорят немного, но друг за другом присмотрят.       «Учитывая настроения, эти двое скорее подерутся», – думает Ким, пространно качая головой.       «А потом друг за другом присмотрят, ты уже в курсе, как».       – Я надеюсь, – только и говорит он. Жюдит снова отправляет ему странный взгляд.       Немногим позже Ким заглядывает к Гарри, чтобы попросить авторучку; бледный как привидение Гарри выдаёт ему сразу две, отчего-то избегая смотреть в глаза. Последнее его так напрягает, что он вечером дожидается того, не ложась спать, и берёт за рукав, пока греется ужин.       – Гарри, послушай... ты в последнее время не... не решил завести себе ещё партнёра? – вымучивает он из себя вопрос. Лицо усталого Гарри медленно формирует обескураженное выражение.       – У меня слишком много всего о тебе в голове лежит, – бормочет тот, принимая вопрос настолько всерьёз, насколько это возможно, словно он просит сразу ещё и просчитать вероятность такого исхода (а подспудно имеется и такое желание). – Как мне всё это... я не могу... мне некуда это всё подвинуть, чтобы вместить ещё кого-то...       Кима захлёстывает волна облегчения, а затем – стыда, куда более сильная.       – Нет-нет, не надо ничего двигать, – торопливо прерывает он новые мысленные процессы, поглаживая Гарри по локтю. – Прости, что я спросил. Мне не следовало.       Гарри потом долго о чём-то думает, но наружу ничего не выдаёт.       Тридцатого числа предпраздничная атмосфера уплотняется. Как и ругань из кабинки Викмара и Дюбуа – однако теперь она единоличная: Гарри просто прекращает разговаривать с Жаном. При необходимости производит это окольными путями. Жан исходит на пену. Весь остальной участок не комментирует, притихая на каждый доносящийся оттуда лай. Последний, к слову, подозрительно хриплый... а к обеду у Жана сдаёт голос. Ким как раз видит обоих потом, когда они все четверо собираются на выход заниматься уже полевой работой: Жан держится за голову и злобно смотрит на окружающий мир сквозь влажную плёнку на глазах (видимо, голова совсем паршиво болит, как наорётся), у Гарри совершенно отсутствующий вид. И на шее уже нет галстука, который тот недавно только снова начинает носить...       Сердце у Кима толкается куда-то в совсем неправильное место. Как же так... всё ведь только-только у Гарри по этому вопросу становится на место, и тут на тебе...       «Да, а ты не умеешь раздуть обратно тягу к жизни. Всё, что в нём до этого момента устоялось – по большей части его работа».       Ким не внемлет, поглощённый другим полузнакомым переживанием. Что-то в нём мучительно медленно, но неумолимо сдвигается, пока он смотрит на приближающегося Гарри, и оставляет его с ужасным осознанием. Он – в его возрасте! – любит.       Гарри опять бледный, и чувство в нём вдобавок сразу горчит.       – У меня сейчас вояж по Мейн-стрит, собрал с пяток мест, куда надо заглянуть, – говорит тот, видя, что Ким пусть и смотрит, но разговор не зачинает. – У вас как, совпадения есть?       – Есть одно, – подтверждает Ким, пусть оно не первостепенной важности: ему сейчас почти физически нужно понаблюдать за Гарри хотя бы немного, чтобы удостовериться, что с тем всё будет в порядке. Его слишком беспокоит отсутствие галстука.       – Тогда пойдём.       Жюдит по пути сердобольно заводит разговор с Жаном, восполняя сателлит-офицеру недостаток общения, и по тому, сколь бездумно эти двое плетутся сзади, Ким понимает, что Жан приписан к держащему кучу вещей в голове Гарри ещё и по причине проблем с головой собственной: хорошо полагаться на напарника, который в любой момент времени знает, куда направляться дальше, и не пытается напрячь посоветоваться. Вот почему Гарри, в Мартинезе прущему вперёд как поезд, и не приходит в голову обсуждать с ним маршрут – чистейшая привычка.       Сам Гарри молчит, иногда рассеянно на него поглядывая, но мыслями по-прежнему остаётся где-то в другом месте. Ким и не заводит разговор, просто наблюдая и заодно переваривая недавнее откровение; наряду с этим приходится подавлять желание обнять того немедленно.       – Увидимся вечером, я думаю, – бесцветно говорит Гарри, когда у них расходятся пути. Маленькая добавочка внезапно делает Киму плохо. Стоит ли тревожиться её наличием? Гарри вернётся домой?       – В участке?       – Кто знает... дома точно.       – Хорошо, – с не слишком лёгким сердцем откликается Ким, напоследок протягивая ладонь и надеясь, что касание Гарри хоть сколько-нибудь заземлит; тот пожимает ему руку целиком машинально, с виду как будто собираясь с духом, но выныривает во внешний мир, чтобы печально улыбнуться.       На этом они расходятся. Ким заставляет себя переключиться на работу.       В начале пятого Жюдит намекает ему не слишком затягивать с работой сегодня и оставить любую документацию на завтра: тридцать первого всех обычно распускают к трём часам дня, так что в поле никто и не рвётся.       – Да, и... – Жюдит немного медлит; даже Киму видно, что ей очень хочется что-то сказать. Прямо-таки зудит. Но ему только снова отправляют странный взгляд. – Нет, ничего.       «Знаешь, тебе ведь тоже зудит кое-что узнать, Кимбол».       «Нет».       «Зудит, зудит, вертится в мозгу; я-то знаю. Спроси!»       «Чтобы ты же потом меня с грязью мешал? Нет».       «Спроси-спроси-спроси-спроси»...       – Офицер Мино... – начинает Ким, больше движимый желанием заткнуть словесный понос из подвала. – Как насчёт перерыва на кофе?       Жюдит так понимающе глядит в ответ, словно они старшеклассники, подбивающие друг друга удрать с последнего урока. Ким, однако, не планирует задерживаться дольше, чем на полчаса: для него прерваться на обогрев на какое-то время – обычная практика зимой, весьма увеличивающая продуктивность в особо холодные дни.       Они выбирают более-менее приличное кафе, которое обогревается не только посетителями, и занимают крохотный укромный столик; вопросов к Киму никаких не поступает, потому что они так делают уже не в первый раз.       – Надо бы нам всё-таки попытаться разговорить того дедка, – с сомнением заводит разговор Жюдит. Больше, собственно, некого: у них единственный свидетель по делу на этаже, и свидетель этот давно и упорно закладывает за шиворот. – Эх... Гарри таких колол как орешки; оставишь его на часок, идёшь с Виком пить кофе, возвращаешься – а он уже всё достал. Прослушивать это всё потом по пути приходилось, правда, но это меньшая цена, – Жюдит слабо улыбается. – Жаль, он занят...       – Я могу попробовать выменять у него на ответную услугу. Вы любите мужа?       Жюдит сперва открывает рот ответить, а уже потом заминается – и то, вероятно, только потому, что в браке всё не особо гладко; будь ответ однозначным – так бы сразу и сказала. Ким любит задавать вопросы между делом. Самого Кима за это не очень любят, но ответы ему бывают дороже.       – Вы думаете, у погибшего была жена? – интересуется Жюдит затем, очень занимательно – и знакомо – щурясь. Воистину, Гарри слишком заразительный человек... – У него нет даже следа от кольца. Я присмотрелась. Любовница – ну...       Она морщится всем лицом, и Ким едва сдерживает улыбку.       – Согласен, конечно.       – Тогда... – взгляд Жюдит снова странный, но на этот раз любознательный настолько, что почти граничит с испытующим. Из неё тоже может вырасти хороший дознаватель... – Это был личный вопрос, лейтенант Кицураги?       – Это был личный вопрос для меня, а не к вам, – уточняет он, не видя смысла отпираться.       Жюдит вскидывает брови в замешательстве. Затем моргает.       – Ваш... человек... в браке? – наконец очень осторожно вопрошают у него.       – Вовсе нет.       – А почему тогда вы у меня спрашиваете? – не выносит Жюдит собственного любопытства.       – Кто знает...       Ким попросту прячется от её взгляда в чашке.       «Трусишка».       Он не реагирует, оставленный в покое: если офицер Мино не слишком любит мужа, то узнавать, как оно, не имеет смысла.       – Я знаю парочку пожилых пар, которые сошлись в почтенном возрасте, – внезапно предлагает наблюдение Жюдит, с женской проницательностью тычущая почти в беспокоящее его место. – Сорок плюс – совсем не приговор, лейтенант. Главное, чтобы избранник далеко не ушёл. А то скажут...       – Мне и так скажут.       – Я знаю, – с ноткой печали отзывается Жюдит. – К вопросу о муже... я не знаю, как говорить «люблю» после кучи времени, ссор, двоих детей... «хочу» – да. Но это «хочу»... иногда мне жаль, что мне нечем, – Жюдит, загадочно прикрывающая губы фалангой указательного пальца, поднимает взгляд с внезапно прорезающимся кокетством, не направленным конкретно в сторону Кима. Последний без труда считывает: у самого бывает. Только ему есть чем. – Я думаю, вы понимаете.       «У! Надо же, как кому-то хочется порезвиться».       – М-м. Игрушки в помощь.       – Чертовски дорого. К тому же, не каждый согласится.       – Я знаю, – ровно тем же образом отзывается Ким. Жюдит вздыхает.       – Говорила же, что поймёте... Это Гарри?       У Кима неприятно ёкает сердечко, но он не подаёт виду.       – Что? – переспрашивает он, приподнимая бровь. Жюдит... хоть бы хны! Вот же лисица...       «А ты думал, с каким складом личности можно было пережить революцию женщине в рядах полиции? Ясен хрен, что там не божий одуванчик».       – Ваш человек – Гарри? – негромко шелестит Жюдит из чашки, оставляя, однако, ещё немного кофе на донышке, чтобы ему сейчас же и не завернуть их обоих обратно на дело.       – Вовсе нет.       Жюдит складывает ладони домиком и уже утвердительно мурлычет из-за них «это Гарри; я так и знала».       – Офицер Мино, – предупреждающе мурлычет Ким в ответ, вызывая только тихий, мягкий смешок.       – Он с вами на человека похожим делается, – тихо говорит Жюдит. – Какое-то время, пока он после Мартинеза отлёживался, он опять почти прежним стал. А потом раз – и как переключили...       – Когда?       Жюдит шаловливо щурится, и он понимает, что выдаёт себя вопросом с головой.       – Примерно... кажется, уже в апреле. Мы все очень... выдохнули с облегчением.       Ким чувствует, что у него краснеют уши. Сходится. Гарри с ним действительно лучше...       – Я думаю, нам следует вернуться к расследованию, – привычно отгораживается он работой; Жюдит только вздыхает, не имея ничего противопоставить, хоть видно, что может (и хочет) судачить на все касательные темы часами.       Домой Ким снова возвращается вовремя, и впрямь не видя смысла ни нагружать себя в канун праздников, ни раздражать людей расспросами; таких, кому плевать на даты, у него в списке нет – кроме пьянющего дедка, к которому он сегодня точно не пойдёт. Так что остаётся тревожно ждать Гарри.       Последний бьёт все рекорды по мрачности. Ким каким-то образом предчувствует ещё по приближающимся к двери тяжёлым шагам и выходит встретить, не в силах ждать, пока догремит ключ в замке. Пока разувающийся Гарри бросает на него взгляд исподлобья, его мимолётно посещает воспоминание о том, как сам Гарри однажды выходит его, выведенного из себя, встречать... но тот ступает ближе и только обнимает его, вцепляясь как в последний в мире спасательный круг. Он пытается сказать, что всё будет в порядке, но замечание просто неловко и неуместно повисает в воздухе; тогда он умолкает и долго гладит Гарри по волосам, пока того не покидает хотя бы часть оцепенения, с которым около него застывают.       – Знаешь, иди ужинать, а потом иди отсыпаться, – предлагает Ким, когда тот наконец-то поднимает голову. – Вернёшься первого утром, выспишься, сядем с тобой и отпразднуем. Всё равно ведь не пьём, так что спокойно второго выйдем оба на работу.       Гарри коротко глядит ему в глаза, а потом опять утыкается в плечо лбом.       – Нет, – глухо звучит оттуда голос. – Садись себе и празднуй как все нормальные люди. Не надо ради меня ничего двигать. Мне второго уже ничего не нужно. Я хотел когда надо. Своевременно. Хер там плавал; никогда мне ничего не дают сделать своевременно.       На этом тирада заканчивается, словно отрезает. Кима пробирает мороз ещё после слов о втором числе. Как теперь спокойно этого человека куда-то отпускать и сидеть праздновать? В одиночестве, к тому же; он тоже не хочет один, он тоже хочет улучить важный момент с важным человеком. Но он может стерпеться. Гарри... у нынешнего Гарри это в принципе первый Новый год в жизни – тут разве стерпится?       – Раздевайся и иди ужинать, – уже строже велит он, насчёт всего остального оставляя себе пространство на подумать, и расстёгивает на Гарри зимнюю куртку. Тот не особо поддаётся, даже когда он разводит полы куртки и спускает её с плеч.       – Что ты делаешь?       Ким вроде и привыкший к таким вопросам с Мартинеза... а всё же ему не по себе. Быть может, оттого, что за ним теперь пристально наблюдают.       – Забочусь, – лаконично отвечает он. – Неплохо бы, чтобы ты тоже помог. И не начинай мне сейчас о «светимости», потому что я начну разговор тогда о взаимоотношениях в принципе. Я тоже хочу вносить в них свой вклад. Особенно если тебе придётся завтра кучу времени отбыть на дежурстве. Давай, вперёд.       Гарри наконец-то внемлет, но Ким не уверен, что это не для того, дабы он просто отстал. Тем более что дальше кое-кто делается апатичнее с каждым часом. Ким только вздыхает и потихоньку прикидывает, что бы тому завтра утром с собой упаковать на дежурство. Или потом просто из дому вернуться и принести ещё что-нибудь – заодно проверить, не удавит ли эта парочка друг друга...       Хорош Новый год будет – сидеть ковырять салаты с мыслью о том, не смотрит ли Гарри на пистолет в это же время.       Кима передёргивает. Нет, так нельзя...       «А что ты сделаешь?»       Он морщится. Затем разбирает, что вопрос, вообще-то, отчасти деловитый. Только меньше от этого не раздражает.       Спит он этой ночью плохо и скудно, несмотря на привычное тепло на другой стороне кровати, за ночь едва ли меняющее положение: Гарри сегодня даже спит апатично. Утро проходит в том же настроении... пока их не тревожит телефонный звонок.       – Это меня, – угрюмо говорит Гарри, каким-то образом зная загодя, и плетётся снимать трубку, не дожидаясь кивка от Кима, сосредоточенно складывающего в собственный старый рюкзак судочки с почти всей остающейся в холодильнике готовой едой (ему вечером много не понадобится, особенно учитывая тревогу). Какое-то время после «алло, Дюбуа» ничего не слышно; потом Гарри тихо, бесцветно роняет «сука». Вот тут Ким откладывает всё и отправляется узнавать, в чём дело.       Гарри просто стоит с безвольно опущенной телефонной трубкой, даже не пытаясь положить её обратно на рычажки. Её же Ким осторожно вынимает из пальцев Гарри, заглядывая тому в глаза, и столь же осторожно кладёт на место.       – Теперь он ещё и не придёт, – тем же тоном сообщают ему.       Телефон снова звонит. Теперь уже звонок принимает Ким, придерживая Гарри за локоть; из динамика переспрашивают.       – Кицураги слушает, – повторяет он раздельно.       – Дайте мне обратно засранца, – хрипит с той стороны Жан. – ...пожалуйста.       – Здесь таких нет, – лязгает Ким, мелко срывая раздражение по поводу именований, которые Жан себе позволяет. – Передать что-нибудь от вас на работе?       – Да, я... кому-то придётся меня подменить, – снова хрипит тот. Ким непроизвольно щурится, разбирая слова: некоторые звуки горло Жана не осиливает. – Я неподъёмный. Тридцать девять и два. Готтлиб уже в курсе, он так и сказал, что если не явлюсь – считать, что я слёг и открывать больничный даже без лишних выяснений.       Киму очень хочется сказать после этого, что кое-кто сам засранец. Да и вообще урод. Но он говорит только, что кто-нибудь передаст, и кладёт трубку.       «Передаст он даже больший, чем ты».       Ким совершенно солидарен. Однако мысль отгоняет, первым делом обдумывая, что может сделать здесь сам. До текущего момента он останавливается на том, чтобы собрать Гарри еды на дежурство, дабы было чего печально пожевать (того иногда пробивает), и морально поддержать (насколько вообще умеет). Но теперь? Отправлять Гарри одного? Уже никто планов менять не будет, разве что Прайс в принудительном порядке кого-то назначит...       – Я пойду с тобой, – выбирает он. Всё равно без Гарри дома никакого праздника уже не будет толком.       – Что? – отмирает тот. – Нет! Нет-нет-нет, Ким, нет. Оставайся спокойно дома и празднуй, не надо так делать.       – Ты думаешь, кто-то ещё согласится выйти? – со скептицизмом вопрошает Ким. Во взгляде Гарри ровным счётом ничего не меняется: и так понимает, что никто не хочет. – Брось. У меня нет обязательств, я могу выйти, если понадобится, и бросать тебя одного там я не хочу. И не собираюсь. Идём сразу к Бердяевой и...       – Нет сегодня Бердяевой. Завтра будет.       – Тогда идём сразу к Прайсу и вписываем меня. Завтра ни я, ни Жюдит в расписании дежурств не стоим, так что это ничему не мешает. Всё, идём собираться, – распоряжается Ким, утягивая Гарри за собой за запястье.       – Ким, но так нельзя! Как же...       – Можно, – непреклонно отрезает он, не видящий большой проблемы в переносе – ему теперь главное, чтобы сам Гарри эту ночь без последствий пережил. – За закрытыми дверями всё можно в пределах законного.       Гарри вообще никак не реагирует на шутку, что Кима беспокоит ещё больше. Однако больше не упирается и просто сдаётся, уже совсем крепко уходя в себя и одновременно с этим передавая ему всю инициативу в руки. Глаза потухают, но, по крайней мере, Гарри делает, что он просит, и идёт следом, если позвать; этого пока что Киму хватает, чтобы немного успокоиться и снова начать владеть ситуацией. Однако к Прайсу он идёт один – иначе капитан рассмотрит всё то же самое.       Прайс, разбирающий годовые отчёты и всяческие сметы, сперва устало вздыхает на новость о слёгшем Викмаре, затем немного светлеет и придвигает к себе график дежурств.       – Спасаете меня от лишней головоломки, Кицураги... А, к слову, пока вы тут и пока мы без лишних ушей, – загадочно тянет Прайс, отпирая тем временем один из ящиков стола. – Я полагаю, это ваше.       На стол ложится плотный конверт.       – Компенсация за вложенные в транспортное средство средства, – разъясняет капитан, внимательно наблюдая за его выражением лица. – Это лично ваши деньги, насколько я помню, не так ли?       Ким моргает. Так-то оно так, но это сейчас меньшее из его беспокойств. С деньгами этими он уже мысленно распрощался когда-то. Как бы это донести корректно...       – Могу я... вложить это в нужды нашего мотопарка? – осторожно формулирует он, надеясь просто избавиться от этого разговора таким образом. – Там всегда есть требующие этого места.       – Всегда есть дыры, которые нужно чем-то заткнуть, да, я услышал, – хмыкает Прайс; Ким не ведётся на приглашение говорить напрямик, и тот задумчиво щурится. – Я надеюсь, вы не принимаете за обязанность латать именно дыру, которую оставил в бюджете Дюбуа?       – Нет. И я хотел бы, чтобы эта сумма ушла на насущные потребности. Чтобы она была действительно использована, а не вписалась куда-то в бюджет.       Прайс задумчиво щурит глаза.       – Ясно... что же, сорок первый вам благодарен, лейтенант. Это щедрый жест. Или дипломатичный?       – Ни то, ни другое, сэр. «Кинема» была хорошим другом, – увиливает от вопроса Ким, вымучивая из себя слабую улыбку. На лице Прайса, видимо, прекрасно это читающего, едва заметно мелькает лисья.       – Ага... ну, у меня к вам вопросов больше нет. У вас?       – Никак нет.       Ему мягко кивают, отпуская, и он степенно выходит, следом сразу проверяя Гарри. Последний поднимает на него взгляд от какого-то отчёта, удерживаемого на весу: сам Гарри не садится, словно то ли забывает о существовании стула, то ли не видит в этом смысла.       – Я сказал Прайсу, – негромко уведомляет он Гарри, подходя ближе, и взглядом указывает на стул того. Реакции – ноль. Тогда он просто подводит того ближе за локти и нажимает, усаживая. – Мне одобрили.       Гарри вроде бы выбирается из себя во внешний мир.       – Ким...       – Не «Ким»-ай мне, – строго велит он, опираясь на подлокотники стула. – Я сказал, что я тебя тут не оставлю одного – значит, не оставлю.       Гарри хмурится, но ответить не успевает: в кабинку довольно шумно всовывается Эмиль. Отправляет им обоим спокойный оценивающий взгляд, упирая кулак в бок, а потом притворно ахает:       – Викмару изменяют!       – Да один я работаю, один, – тоскливо взвывает Гарри, показывая бумажку в руках. – Видишь, это Вика, никого я тут не соблазняю лишней работой. На эти каракули кого соблазнишь разве?       – А он тогда чего? – интересуется маячащий за Эмилем Чад, имея в виду уже выпрямившегося Кима, складывающего руки на груди.       – За попытку и выговаривал, – отзывается последний, подыгрывая.       – Ты посмотри, сдал меня с потрошками, – ахает Гарри под хихоньки напарников-патрульных. – Подожди, сдашь ты мне сейчас отчёт, ага... Так, а вы вообще чего?       – Да слышали, что у тебя тут...       – Свинья твой Вик, – вклинивается Чад; Эмиль оглядывается с укоризной. – Что? Ты бы мне такой фортель выкинул – тоже был бы свинья. Недолго, конечно, но...       – Я запомню, – обещает Эмиль, поправляя очки и отворачиваясь обратно, и протягивает Гарри небольшой кулёк. – В общем, держи конфеток.       – На тебе, Гарри, соси? – удручённо вопрошает одариваемый, пакетик, тем не менее, принимая.       – Обижаешь, там всё жуётся. Кроме одного леденца; захочешь – подсунешь Вику. Только не говори, что от нас, – Эмиль проказливо улыбается.       – Спасибо, ребята...       – Да это тебе спасибо, сидишь каждый год как проклятый, – бубнит Чад, под конец фразы уже увлекаемый Эмилем под шипение «не напоминай лишний раз».       Гарри сразу сникает обратно: бодрится перед коллегами, дабы опять не получать напоминаний о собственных суицидальных потугах. Ким застревает где-то между грустью и облегчением от того, что ему доверяют настолько, чтобы позволять разобрать истинное состояние; видимо, на лице у него всё-таки что-то отражается, потому что Гарри поднимает к нему ближе раскрытый пакет, очень явным жестом предлагая что-то взять. Он вежливо отказывается.       – Взял. Бегом, – глухо говорит Гарри. Начиная подозревать, что это просто дело принципа, Ким тянет за первый же попадающийся под пальцы краешек фантика. Вытягивает что-то довольно большое и прозрачно-голубоватое. – Погоди, это как раз таки леденец.       – Всё-таки отдашь?       Гарри угукает, вынимая у него из пальцев конфету и коротким жестом бросая Жану на стол к стопке папок. От разницы обращения у Кима снова что-то сдвигается внутри и тихонько, почти болезненно тянет. Какой... какой шанс того, что Гарри сможет сменить отношение от текущего – приближения ради починок по мере необходимости – до просто любовного?       «Ты бы узнал, умеет ли он ещё. Я б на его месте забыл и не вспоминал».       – Пусть сосёт, чертила тупой, – бухтит Гарри вдобавок. – Она с эвкалиптом, хоть нос ему пробьёт. Тащи другую.       Ким даже не смотрит, что ухватывает – просто зажимает доставшуюся конфету в кулаке, с беспокойством наблюдая за Гарри. Последний одобрительно кивает... но взгляд опять потухший.       – Зря ты, – опять заводится тот – тихонько, почти что себе под нос. – Не нужно было из-за меня; сидел бы себе...       – Не хочу больше один.       На него поднимают глаза со странным выражением. Ким знает конкретно это: с таким у Гарри заводится новый мысленный проект. Может быть, хотя бы это займёт того на некоторое время.       – И это моё решение, Гарри. Я это делаю, потому что я так хочу, – добавляет он, чтобы кое-кто не пытался себя ни в чём обвинить. – Всё. Я иду к себе, заходи, если что. Я тоже зайду, если что.       Гарри, хмурясь, кивает, опять берётся за читаемую до его прихода документацию; когда Ким, ступая за зону кабинки, оглядывается, тот тянется за карандашом, собираясь что-то отметить, и у него немного отлегает.       Конфету он проверяет уже у себя и обнаруживает, что вытащенная наугад – абрикосовая. Что-то касательно этого его беспокоит, но мысль только вертится и не даётся. Показывается, уже когда он жуёт эту самую конфету под кофе. Гарри уже давно не упоминает, но раньше несколько раз проговаривает что-то об абрикосах и бывшей, и...       Незамедлительно Ким, разумеется, кружку в сторону не отставляет, борясь с желанием что-то сделать, сначала допивает кофе, обрабатывая отчётливое осознание того, почему влюблённые люди иногда ведут себя как идиоты, потом переключается на Жюдит, загодя обсуждая кое-какие моменты по свежезакрытым делам, дабы его не взялись на конкретный отдельно взятый момент времени искать... и тогда снова направляется к Гарри. При виде последнего у него ещё и просыпается желание, наоборот, чем-то угостить – в то время как он идёт увести всё, что там найдётся абрикосового, – и ему становится совестно. Однако он всё же интересуется, можно ли ему ещё парочку конфет.       – Да, конечно, – немного оживляется Гарри, жестом приглашая его к столу, где откуда-то уже скапливается кучка сладостей. – Бери что душа пожелает.       «Ой, дружище, это ты зря...»       – Спасибо, – бормочет Ким, подтягивая к себе первый виденный им пакетик, и выискивает солнечно-жёлтые подрумяненные этикетки, одним только цветом выдающие состав; таких остаётся ещё три, так что он складывает в ладошку все, косится на Гарри, вроде бы висящего над очередным отчётом, и присматривается к другим пакетам, пытаясь определить, есть ли и там такого добра.       – Бери ещё что-то, если пригляделось, – позволяет Гарри, и он понимает, что боковое зрение его в который раз подводит. Чего бы ещё ожидать, собственно... – Тут в принципе половина твоя, раз торчать со мной будешь.       – Нет, я только...       – Ах, вот почему Фейербах там народу гоп-стоп устроил, – оповещает их бесцеремонно вваливающийся в кабинку Честер и протягивает Гарри две разные шоколадки. – Держи. Одна от Маккоя.       – Спасибо...       Честер столь же стремительно улетучивается.       – Так почему лейтенант Фейербах устроил кому-то гоп-стоп? – интересуется Ким, пока что оставляя стол Гарри в покое. Гарри протяжно хмыкает, но не больше, и Ким – не без стыда – тихонько инспектирует всё дальше. Находит ещё две, эти – и вовсе просто дольки абрикоса, облитые шоколадом. Забирает и их тоже.       – Любишь абрикосы? – интересуется Гарри, когда он выпрямляется и подносит ладонь с конфетками к карману. Ким едва не вздрагивает, но умудряется переправить их туда плавно, не роняя ничего.       – Нет.       Можно, конечно, солгать и подтвердить, чтобы обойтись без лишних расспросов, но он и не хочет получать потом только такие конфеты. К этим он совершенно равнодушен, а так ещё и оскомину набьёт.       – Тогда зачем?       – Просто.       Гарри ловит его, собирающегося улизнуть обратно к себе и там спокойно переваривать стыд за себя же, за рукав, силится что-то сказать, когда поднимает глаза – но то ли не может, то ли передумывает, и в итоге просто отпускает, снова потухая взглядом.       – Всё в порядке? – не удерживает он вопрос. От нахохливающегося Гарри доносится только «угу», и он оставляет эту большую траурную птицу наедине с собственными мыслями.       За утёкшее время у него самого на рабочем месте происходят некоторые изменения. Их Ким первые полминуты молча обозревает, не привыкший к такому лично у себя: у него на столе такого никогда не случается. Гадости бывают. Сладости – впервые.       – Это вам передали, – не выдерживает Жюдит то ли молчания, то ли его отстранённого вида. Ким вообще не знает, как быть и кого тут благодарить, потому что тут как будто не один человек поучаствовал. Вообще, всё настолько разномастное, словно...       «Ах, так вот о каком гоп-стопе речь шла», – понимает Ким, узнающий парочку схожих фантиков, виденных совсем недавно – в том, что у Гарри в новых пакетиках появляется; Ник, похоже, просто нащипал везде по чуть-чуть, не зная, поделится ли с ним сам Гарри. Ещё есть тройка батончиков, два из которых – протеиновые (кому-то, видимо, лучше помогает сидеть ночью, чем сладкое), и кто-то расщедривается аж на целых две шоколадки. Та, что поменьше, выглядит точно как маленькая от Маккоя...       За стенкой кабинки так намекающе прокашливаются, что Ким сразу разворачивается на выход: его с Жюдит кабинка угловая, и звук доносится от того её угла, который обычно не просматривается для остальных.       Оказывается, что там его ждут Ник, собственно, «гоп-стоп» и устраивающий, и пресловутый Джон Маккой, без экивоков подтягивающий его за карман ближе.       – Жуй и не думай кому-то спихнуть, – советует Джон, панибратски похлопывая его по плечу. По крайней мере, доброжелательно, и на том спасибо. – Понадобится. Его сложно выносить.       – Да и помогает не уснуть, когда ночь тихая, – добавляет Ник. – Или выдать ему ещё что-то, если на него накатит чего, и он всё за двадцать минут слопает. Спасибо, что согласились с ним посидеть. Это будет нелегко, судя по его текущему настрою. Я давно его таким не видел.       – Поэтому Вик ему обычно в затылок и дышит, – подхватывает Джон. – Отойти никак не может, бедняга. В общем, это, Кицураги... я сегодня весь день как обычно, так что если тебе нужно чего успеть прикупить или доделать личного – у тебя три часа после общего роспуска. К шести вернись, пожалуйста, у меня с братишкой уговор железный на вечер.       Ким моргает, осмысляя. У Джона есть младший брат с какой-то проблемой в умственном развитии... он слышал только краем уха, что мозг у бедняги соответствует годам эдак девяти по развитию или что-то около того. Но Джон всё равно остаётся сегодня, чтобы присмотреть за Гарри, если нужно...       – Нет, я думаю, всё в порядке, – открещивается он торопливо. – У меня уже всё готово.       – Думай, Кицураги, – советует Джон. – Кому-то подарки, наверное, придётся раньше срока забросить...       Вот тут Ким обеспокоенно хмурится, не успевая удержать лицо: он понятия не имеет, что Гарри может хотеть, а понятие это заиметь придётся и очень быстро, потому что он не соображает вовремя подумать, что подарок от того для него может быть уже куплен. Вдруг Гарри и по этому поводу расстроен – из-за того, что не выходит вручить когда полагается... Гарри-то может, Гарри в каком-то смысле тоже тот ещё ребёнок...       – Так, процесс пошёл, – хмыкает Джон. – Успей все подарки до шести распихать, в общем.       – Да, я, пожалуй, всё-таки предложением воспользуюсь. Спасибо...       – Да не за что. Сказал же, всё равно сижу.       На этом разговор иссякает; Ким возвращается к себе несколько ошеломлённый совокупностью событий, но усилием воли пока что всё это отодвигает и садится дальше закрывать по работе всё, что вообще закрывается. Получается, Жан не лукавит в Мартинезе, говоря Гарри «мы все за тебя беспокоимся»...       Вопрос насчёт шоколадок побольше проясняется, когда Жюдит прячет свою – такую же – в сумку: это всем от Прайса с Бердяевой. Из сумки взамен показывается бумажный пакет, пододвигаемый по столу к Киму.       – Печенье. Домашнее, – говорит Жюдит, жестом пресекая возражения. – Поделитесь с Гарри, пожалуйста, у меня уже пакеты заканчивались вчера.       Ким скрепя сердце передаёт большую шоколадку детишкам Жюдит: он ей ничего не приносит, не зная, как здесь заведено, да и печенье ему чуть больше по душе. Особенно учитывая, что шоколада и так теперь полно.       Остаток дня с какого-то момента пролетает незаметно. К трём его уводят показать, где и как можно разместиться в диспетчерской, которую Жюль сдаёт им с тем же выражением лица, с которым Ким расстаётся с шоколадкой, и последний подумывает, что неплохо бы помимо подарка заглянуть домой и принести парочку пледов, какие не жалко случайно замарать: сидеть будет наверняка долго и холодно, если ночь выдастся тихая. По крайней мере, кофемашину перед уходом заправляют под завязочки...       После обозревания рабочего места на грядущую ночь Ким торопливо застёгивается и вылетает наружу, спешно прикидывая, где в такое время ещё возможно хоть что-то купить. Более того, он так и не представляет, что именно, потому что мозг Гарри для него всё ещё большая загадка, а по части хотелок тот целиком на самообеспечении. Любая забавная вещица? Тоже мимо: взгляд Гарри привлекает далеко не всё. К тому же, Ким попросту боится случайно разбудить какое-то болезненное воспоминание.       «Если ты трусишка – смело скатывайся в банальщину, – сардонически советуют из подвала. – Он всё равно примет из твоих рук всё что угодно».       Ким долго ругает сам себя, но выбирает и впрямь банальный вариант, когда натыкается на очень приятный на ощупь тёмно-зелёный свитер. По крайней мере, практично: Гарри любит цвет, он знает нужный размер.       Он успевает ещё и вернуться домой, где впопыхах упрятывает купленное, даже не зная, поможет ли от вездесущего Гарри, прихватывает пару пледов и спешит обратно, успевая за пятнадцать минут до назначенного времени. Атмосфера в диспетчерской занимательная: Гарри молча смотрит в стену, Джон – в потолок, угрюмо хрустя чем-то вафельным.       – Всё в порядке? – на всякий случай уточняет Ким.       – Всё спокойно, камрад, – ворчит Джон, сразу начиная собираться. Сборов, впрочем, – подняться, застегнуться да подхватить рюкзак. – Ценю пунктуальность! Ушёл. Ночи без приключений. Или с, если вам так веселее.       – И вам весело отпраздновать...       Гарри молча кивает. Потом будто бы прислушивается – и тоже поднимается, торопливо так ещё и...       – Ты куда? – машинально вопрошает он, подтолкнутый уколом беспокойства.       – Так, ты ещё давай!.. – внезапно шипит Гарри, хватая трость, но за дверь вылетает без дополнительной опоры. Ким из того же беспокойства тихонько выглядывает следом, провожает того взглядом до санузла и прячется обратно, хмурясь.       Возвращается Гарри тяжело: трость щёлкает по полу размеренно и медленно.       – Что это было? – Ким спрашивает насколько умеет мягко и продолжает, не давая открывающему рот Гарри огрызнуться. – «Сиди тут, пока Кицураги не вернётся»?       Гарри закрывает рот и мрачно кивает; лицо у того, однако, немного разглаживается.       – Извини, Ким.       – Я понимаю. Иди, садись, я пока посижу на приёме, – обещает он, поглаживая лежащие на столе наушники кончиками пальцев. Взгляд Гарри застревает на этом жесте. – Гарри?       Тот вздрагивает и почему-то мрачнеет обратно. Но садится на кушетку, на которой можно вздремнуть при желании. Садится тяжело, словно накидывает себе сверху ещё два десятка лет, и, морщась, зажимает вверху бедро.       – Свело что-то мелкое, – объясняются под его взглядом. – Отпустило уже, но болит...       – Помочь тебе чем-то?       Гарри мотает головой, похожий в этот момент на упрямого ослика, и Ким беззвучно вздыхает. Это сейчас ещё пятнадцать часов как-то провести... он понимает, почему никто не хочет вариться в гнетущей депрессивной атмосфере, но конкретно ему последующие пятнадцать часов придётся жить ещё и с желанием помочь и желанием приласкать, подавляя оба. Тихий ужас. Хорошо бы Гарри просто спать улечься и всё; он один спокойно способен смену отсидеть...       «Ага, да, дай ему спокойно отоспаться, чтобы он был бодрым, пока ты завтра утром будешь дрыхнуть. Как думаешь, найдёт чем заняться?»       Ким резко передумывает, теперь молясь на кучку мелких событий, на которые можно выдвинуться, но особенно не напрягаться. И на наличие тем для беседы, обычно находимых Гарри; он так привык, что тот ведёт разговор, что найти их самому теперь будет тем ещё разогревом для мозга (особенно если Гарри не захочет обсуждать работу).       – Гарри? – тормошит он того, снова ушедшего в себя. – А на сексуальных активностях у тебя не сводит? – спрашивает он на будущее, чтобы быть в курсе.       – Нет, там всё в порядке. Терпел долго, вот и...       Голос у Гарри глухой: не очень-то и хочет делиться. Однако всё же отвечает.       – Спасибо.       – А? Ты чего это?       – Ничего. Просто.       Ким берётся за конфету (он свои перенёс сюда ещё в три часа дня) и долго разворачивает, тесня шуршанием гнетущую атмосферу.       – Бери мои, если что-то понравится, – тускло предлагает Гарри; он угукает, но предложением пользоваться не намерен.       Время начинает тянуться. Вызовов нет. Гарри, опирающийся подбородком на сложенные на ручке трости кисти рук, молчит, умудряясь даже это делать вяло и чуть ли не безжизненно. Не будь тот в околодепрессивном состоянии – смене бы просто пролететь как обычному рабочему дню, потому что настрой у Гарри обычно стойкий и заразительный... но сейчас оный не самый светлый.       – Хочешь поужинать? – не выдерживает Ким раньше времени и спускает наушники на шею, терпеливо ожидая ответа; Гарри послушно кивает. – Сядь на приём ненадолго, пожалуйста, я схожу разогреть еду.       – Да ну... возни. Мне просто выдай.       – Гарри, – укоризненно роняет Ким, ожидающе вешая на палец дужку наушников, и тот с кряхтением поднимается, чтобы пересесть на стул, где прежде торчал Джон: туда провод, в общем-то, дотягивается тоже. – Хорошо. Жди, я скоро.       За обещанным подогревом приходится топать до офицерской комнатки, и Ким борется с желанием сразу вернуться и проверить Гарри, пока ждёт. Ну нельзя ведь что-то натворить за пять минут его отсутствия...       – Были вызовы? – справляется он сразу по возвращении.       Тусклый взгляд Гарри приобретает тень обычного созерцательного выражения, и по нему пробегает морозец, когда он останавливается рядом, чтобы переправить тарелки на стол.       – Ким... сядь.       Он опускается на стул, вопросительно глядя в ответ.       – Хватит, – говорит Гарри затем, не глядя ему в глаза. – Я не собираюсь ничего натворить.       Озноб, оставляющий за собой тепло, на этот раз совсем не лёгкий; на этот раз становится сложно сказать себе, что у них с Гарри просто схожий лексикон и способ выражаться. Слишком чувствительная тема.       – И тебя подставлять тем более не хочу. И... вообще не хочу. И коллективных догадок от тебя тоже. Давай хотя бы ты не будешь, – просит Гарри, наконец касаясь взглядом его лица. Его собственный непроизвольно опускается ниже, туда, где на Гарри всё ещё нет галстука. Ладонь того тут же перекрывает место обычно болтающегося там узла. – Да не буду я, успокойся. Не хочу, чтобы оно мне тут болталось, вот и всё...       – Спасибо, – неловко отвечает Ким, мысленно костеря себя за косноязычие. Но что тут ещё скажешь? Он не знает, что говорить в таких случаях близким людям, а на что-то околорабочее Гарри поморщится так, что подвал у него потонет в яде на месяц.       «Нет, я буду напоминать тебе до конца своих дней», – незамедлительно отзываются оттуда. А ведь так прелестно молчало...       Гарри угукает, снова пряча глаза, и берётся за ужин. Последний проходит в молчании, изрядно не дотягивающем до уютного, но, по крайней мере, Киму уже не так тревожно.       Мыть тарелки он уходит почти спокойно – просто заставляет себя угомониться, напоминая себе же, что доверяет. Хочется об этом же напомнить Гарри, чтобы... гарантий ему хочется каких-то, в общем. А это уже плохо; он не имеет права требовать.       К его возвращению тот пересаживается на кушетку, молча показывая, что пока что на приёме вызовов сидеть не будет, и тут-то Ким за пледы и берётся. Укутываемый Гарри снова смотрит на него снизу вверх, но на этот раз с примесью бессилия и тоски. А потом пристально глядит на пряжку его поясного ремня.       – Гарри, нет, – запрещает Ким, едва тот тянет выпутанные из пледа пальцы к ремешку. – Не на работе.       – А что я тебе ещё сделаю?       Ким приподнимает брови, одним лицом формируя фразу о том, что не понял. Обычно Гарри даёт задний ход. Вот и теперь опускает руку.       – Ты меня утром собрал, сейчас накормил, посуду из-под носа увёл, чтобы я её мыть не тащился, – заводится тот бубнить в объяснение. – Вообще со мной тут пришёл сидеть... Вот что тебе сделать?       – Посидишь в своё время на входящих, и будет достаточно, – пресекает инициативу Ким.       Его вдруг тянут к себе за бёдра и за них же обнимают, утыкаясь лицом в живот.       – Ты слишком добрый, – ворчит Гарри в него же; Киму делается жутко щекотно внутри. И не в буквальном смысле.       – Тебе показалось, – отшучивается он, оглаживая того по волосам. Гарри вздыхает.       – Чувствую себя бесполезным каким-то...       – Ты не бесполезный вовсе. Сам же лично итоги года подбивал, – мягко урезонивает того Ким. – Всё, заканчивай с этими разговорами. И с мыслями тоже.       Его отпускают с ещё одним тяжёлым вздохом, и он возвращается к столу. Гарри же укладывается и сворачивается на кушетке, собираясь дремать, и оттуда сразу веет апатией; Ким, загодя удостовериваясь в том, что звук радио на колонке выставлен в ноль, выкручивает волну на станцию «Спидпанк-ФМ», чтобы перебить это ощущение, и достаёт свеженький кроссворд из рюкзака. Время тянется дальше.       Примерно через полчаса у него возникает впечатление, словно он пропускает что-то важное – но светодиод на приёмнике не мигает, не индицирует входящего звонка; тогда он поворачивает голову к Гарри, глядящему на него так, словно и впрямь только что говорит что-то, и сдвигает наушник в сторону, переспрашивая.       – Ничего, – отзывается тот. Впечатление Кима, однако, не покидает.       – У меня звук громкий, чтобы не начать засыпать. Что ты сказал?       – Я ничего не говорил.       «Брешет».       Ким примерно того же мнения благодаря ещё и появляющемуся ощущению того, что он что-то неизбежно упускает.       – Если захочешь – говори громче. Или потрогай меня, – только и остаётся оставить напутствие.       Ещё через полчаса Гарри отворачивается к стенке, и Ким мимолётно глядит на лампу, догадываясь, что свет немного мешает. С этим уже сделать нечего...       Он поглядывает на конфеты, но пока не трогает, чтобы не шуметь.       Вот тут наконец время возобновляет нормальный ход. Ким кое-как пересиживает начало двенадцатого, когда его неумолимо начинает клонить в сон (не зря с собой дополнительно термос с кофе прихватывает), к половине чувствует себя пободрее, а без пятнадцати поглядывает на Гарри. Последний спит. Вроде бы.       Без пяти двенадцать Ким снимает наушники и негромко зовёт того. Реакции ноль. Он не настаивает, не зная, стоит ли с этим беспокоить человека, который по этому поводу и огорчается изначально, или Гарри огорчится сильнее, не будучи разбуженным к полуночи... Во всяком случае, он ради успокоения совести поднимается и подходит проверить Гарри; склоняется, заглядывает в лицо и, не ощущая в себе ни тяги, ни резона навязываться, только убирает тому с лица прядь волос, с виду не слишком удобно устраивающуюся кончиком на носу. Крыло оного едва заметно дёргается, и Киму, подозревающему, что кое-кто просто прикидывается спящим, остаётся только запихнуть желание чем-то помочь обратно и вернуться к столу.       Стрелки часов начинают собираться в кучку.       «Ну что, год херни закончился, Кицураги, начинается другой год херни».       «И тебя с Новым годом, дружок, – думает он. Надо же, сегодня по такому случаю даже «Кицураги», а не «Кимбол»... – Так сказать, с новым витком херни в жизни».       «Да и херни тоже новой. Взялся такое вымудрить. Надо же было...»       Ким косится на Гарри. Видимо, надо, иначе как ещё это объяснить...       Из подвала тягостно, раздражённо вздыхают.       Ночь потихоньку тянется дальше.       К часу он будит Гарри, получая подтверждение того, что кое-кто и не спал в двенадцать: он знает, как и с каким видом будится недавно уснувший Гарри.       – Сядь ненадолго, я хочу отлучиться, – просит он. – Да и в целом просыпайся, скоро, вероятно, начнётся пик обращений. Завести тебе электроленивца по пути?       Гарри вяло улыбается дежурной шутке.       – Да. Пожалуйста.       По возвращению дежурная же тоскливая атмосфера возобновляется, и Ким, собираясь распаковать парочку конфет к кофе, обнаруживает, что обе горки, прежде лежащие раздельно, за время его отсутствия сползаются в одну.       – Всё моё – твоё, – безапелляционно ведёт Гарри ладонью, в которой тут же оказывается одна из мелких конфеток с орешком внутри. Ким тоже такие любит.       – А всё моё?       – Батончики пополам по вскрытии, – выдвигает Гарри компромисс.       – Что, тебе протеиновых не досталось? – без труда угадывает он причину.       – Не досталось...       – Бери целый, не стесняйся, – выдаёт Ким позволение и кивает на приёмник: – Что-то есть?       – Глухо...       Зато пока они ждут кофемашину, на линию звонят, и Гарри щелчком переключает тумблер на коммутаторе наушников. Ким запоздало понимает, что тот всё это время, вероятно, слушает всё, что выдаёт не дающая ему уснуть радиостанция...       – Да? Ага. Так точно, Джемрокская новогодняя, – монотонно ворчит Гарри в микрофон. Ким укоризненно пихает того в бок. – Очень срочно, я вижу... нет, никакого сарказма. Адрес напомните. Сейчас оформим заявку.       Последнее значит, что они никуда не едут. Ким вопросительно вскидывает брови, и Гарри дёргает собственными, подтверждая.       – Ждите второго числа визита... нет. Нет, – Гарри подпирает голову ладонью, меланхолично набрасывая карандашом парочку заметок на обычном блокнотном листе. – Нет, сейчас никто не доступен на выезд. Нет. Мсье, если мы будем сразу выезжать на каждое разбитое окно каждой жральни, после посещения которой люди блюют полтора часа, у нас никто никогда не будет доступен в принципе.       Будь Ким помоложе лет на пятнадцать – уже потянулся бы к лицу потрясённо зажать рот ладонью. На текущий момент... изумления не ноль, конечно, но после сорока организм уже и впрямь не очень органично переваривает вот такие вот, как Гарри выражается, жральни. И их владельцев, так подающих любое мелкое происшествие, словно кого-то убивают прямо в главном зале средь бела дня.       Гарри ещё что-то выслушивает, снова говорит «нет», затем «спасибо за звонок» и прерывает последний.       – С таким апломбом, ты бы слышал, – меланхолично ворчит Гарри уже ему.       – О, я догадываюсь...       – Я не шутил, к слову. Сам лично блевал после этих ребят эти самые полтора часа. Так я бы им не только окно разбил, но и хлебала...       – А, я догадываюсь и почему мы не едем...       Гарри слабо улыбается, снова глядя на него как будто впервые, и его – внезапно и впрямь впервые – смущает это настолько, что он степенно ретируется забрать кофе, игнорируя пыхтение вслед о том, что уж это Гарри может и сам.       – Ты-то можешь, но где ты возьмёшь мою кружку, чтобы сунуть её туда тоже? – отвечает он, когда возвращается, и вручает Гарри кружку. Последний забирает её, мимолётно скользя подушечками пальцев по его руке, и у него тихонько щекочет что-то внутри.       «У тебя бы мозг пощекотало, красавец. Нет стола, чтобы поставить?»       Гарри так держится за кружку, что у него попросту вылетает из головы резон устыдиться хоть чему-то. С видом человека, которому никогда не делают подарков, а потом вдруг начинают, да ещё и часто и плотно.       «Не боишься, что свитер его поломает? Особенно если он не вспомнил, что есть традиция обмена подарками?»       «Я не знаю», – растерянно думает Ким, не рассматривающий такую возможность. Он привык к тому, что Гарри вечно импровизирует и выпутывается из всего, с чем сталкивается, но, с другой-то стороны, на это нужно иметь какие-то моральные силы, а у того сейчас, кажется, вообще никаких.       Кофе они ещё пьют спокойно, задумчиво ковыряясь в конфетах, а потом, когда на донышках уже почти остывают остатки, допивать которые становится противненько, начинается череда звонков с жалобами на хулиганство: мелкое, крупное, вандализм (подвыпившие компании начинают возвращаться домой). Эти принимает Ким, способный терпеливо и вежливо заверить все обеспокоенные лица в том, что все вызовы обязательно будут обработаны, как только это станет возможно. Трижды приходится напоминать одной и той же бабуле, явно одинокой и страдающей проблемами с памятью, о протекании праздничной ночи, в течение которой принято закрывать глаза на шум; будь Гарри в нормальном настроении – уже бы надрывал животик рядышком. Ким только беззвучно вздыхает, вопрошая сам себя о том, как умудряется полюбить сплошную помеху для методичной работы.       Затем наступает небольшое затишье, окончание которого будет знаменовать вторую волну вызовов: пьяные драки и домашнее насилие. С большинством первых, впрочем, население способно управиться и самостоятельно... но вот второе ложится на их плечи. С одной стороны – хоть какое-то оживление ночи, с другой – не самое приятное занятие в принципе. Ким ненавидит агрессивные тупые пьяные рыла.       Гарри вдруг шумно вздрагивает.       – Ты чего?       – Нет, ничего...       Тот заворачивается в плед плотнее, и у Кима внезапно возникает ассоциация с большой птицей, не находящей себе пропитания.       «...»       «Что?» – переспрашивает Ким, не понимая странную реакцию.       «У него не голод, у него жажда».       «Что ты имеешь в виду?»       «Глаза разуй; сними очки».       Ким снимает очки, чтобы неспешно протереть в отчего-то заостряющейся тишине.       «Не эти, придурок. Розовые».       Он едва не фыркает, не понимая, с чего вдруг. Он никогда иллюзий по поводу Гарри не питает, а сейчас вдруг начинает? Мимо.       «Ха! Ну ничего, ещё увидишь».       Ким водружает очки обратно. Стёкла выглядят нормально. Гарри выглядит почти несчастно.       «Он просто тоже знает, чем заканчиваются ночи вроде этой», – думает Ким, списывая вид Гарри на нежелание выезжать на оба вида ожидаемых вызовов.       Внутри тишина, словно он отчасти прав, но отчасти что-то упускает. Однако в точности знать, что именно, не в его власти, поэтому и мысль он оставляет в покое.       Мысль не оставляет в покое его.       – Всё в порядке? – спрашивает он наконец мрачно висящего над черновиком Гарри. Последний невидяще устремляет взгляд куда-то сквозь стену, так что ответ приходится подождать. Ким терпелив в этом плане.       – Сегодня ничего не будет, – роняет тот в итоге. – Она обещала мне.       Ким только тихо вздыхает, не расспрашивая: Гарри всё равно не сможет объяснить внятно. Знает он только то, что так говорится о городе – именно «она», – и тут ему сказать нечего. Особенно учитывая, что безосновательные изречения Гарри слишком часто оказываются истиной.       Ещё он не слишком уверен в том, что хочет получать ответы. Как-то раз обронённое Гарри примечание о том, что с тем говорит некий дух города, будит в нём старое и странное воспоминание об одном из случаев, когда он серьёзно приболел. В тот раз лихорадка вызывает у него галлюцинации, но о конкретной – о женском голосе с сильным акцентом – он вспоминает только после слов Гарри и с тех пор не может снова забыть. И вроде и специфика работы мозга в критических условиях именно такова: либо напрочь отшибает воспоминание, либо оно остаётся незабываемым навсегда... но и подобное переключение между этими состояниями ощущается как нечто противоестественное.       – Хочешь ещё подремать? – предлагает он Гарри. Тот долго прислушивается к себе, после чего медленно качает головой.       – Ты?       – Нет, я буду в порядке.       «Нет, не будешь, ты едва поспал ночью».       – Не в первый раз дежурить, я и один справлялся, – добавляет Ким, убеждая даже в большей мере себя.       Гарри смотрит на него так, словно всё прекрасно понимает, но увещевать не имеет сил. А ведь в обычном порядке увещевания эти следуют... Что именно у Гарри не так? Вряд ли всё это исключительно из-за дежурства – хандрить тот начинает ещё раньше. Почему не позаботиться о себе; почему не поделиться проблемой?       «Потому что вы оба такие. Нихрена о себе заботиться не хотите. Ни сами, ни кому-то позволить. Идиоты».       Теперь Гарри смотрит так, будто слышит, – и отводит взгляд.       – Мне кажется, ты всё-таки хочешь поспать, – ворчит тот без особого нажима.       – Тебе кажется.       Тот хмурится, но тему не продавливает, и Ким подпирает голову ладонью и возвращается к кроссворду, пока всё и впрямь тихо.       Немногим позже они делают ещё перерыв на кофе и сладости, и тут-то у Кима начинают закрываться глаза. Всего-то начало пятого...       Он подпирает ладонью лоб, удерживая всё больше тяжелеющую голову, и пытается сосредоточиться на кроссворде. Буквы вроде бы и не теряют резкость, но фокусироваться на них вдруг кажется болезненно тяжело. Смысл читаемого тоже утрачивает доступность. Ким поворачивает голову, меняя предмет созерцания, чтобы расслабить глаза, и натыкается взглядом на Гарри, подпирающего щёку рукой и всё так же меланхолично его рассматривающего.       «Навевает, паршивец...»       Ким переводит взгляд обратно и просто расслабляет глаза, размышляя, есть ли у него вообще рабочие способы стряхнуть с себя настрой Гарри, когда он уставший...       Когда его будят, он обнаруживает голову уже на мягком: под ней – свёрнутый в импровизированную подушку плед. Очки на нём чуточку выдвинуты, чтобы никуда не упираться; разве что тонкая полоска на виске отпечатывается.       – Просыпайся потихоньку, – гудит Гарри, пододвигая к нему кружку со свежим кофе. – Уже восемь; к девяти Бердяева подтянется. Может, и раньше, если повезёт.       – Ты оставил меня спать, – беззлобно констатирует Ким, возвращая очки на должное место и оглядывая место преступления: помимо пледа под головой он укрыт вторым, шея с затылком заботливо закрыты капюшоном куртки, а конфет на столе изрядно уменьшается. Похоже, Гарри всё-таки честно отсиживает предрассветное время.       – Оставил и оставил, – столь же беззлобно отзывается тот. – Вызовов всё равно не было. Только звонок по порче имущества, но это уже явно что-то умышленное. Оформил, – Гарри честно показывает заполненную форму.       – М-м. Спасибо, что укрыл.       Ему вяло, печально улыбаются. Наступление утра Гарри почему-то совсем не радует.       Примерно в том же настроении они уползают домой, где оба заползают в постель отсыпаться. Ким заводит будильник на два часа пополудни, планируя всё-таки заняться праздничным столом (у него стойкие планы касательно таких вещей), но умудряется полусознательно отключить оный и проспать до четырёх.       «Всё, Кимбол, возраст уже не тот, чтобы козликом из постели вовремя выскочить», – недовольно бухтят из подвала. Ким, хорошенько распрямляющий спину, только протяжно выдыхает. Затем оглядывается на Гарри. Упомянутый спит (вроде бы) спиной к нему, затянув одеяло на уши, так что он просто тихонько уходит из комнаты: инструкций касательно побудки ему не оставляли.       К шести, впрочем, он уже начинает подумывать, что пора бы, и прерывается ненадолго, чтобы пойти разбудить Гарри. Последний пытается натянуть одеяло ещё выше.       – Нет-нет, вставай, – мягко нажимает Ким, потрёпывая того по плечу. – Порезвишься немного и обратно, не нарушай режим.       – Я не сплю, – глухо отзывается Гарри из-под одеяла.       «По крайней мере, он на глазах, уже меньше беспокойства», – со вздохом думает Ким, уже не на шутку обеспокоенный этими приступами апатии.       «Да это ужо депрессия, милок».       «Так, завязывай с шутками про старость, пошутили и хватит».       «Слышишь вообще? Депрессия».       «Я слышу, что ты за него волнуешься, что весьма любопытно».       «Да все за него, блин, волнуются...»       Ким хмыкает.       – Ладно, Гарри, если ты совсем не хочешь помочь мне с салатами...       Молчок. Провокация уходит в молоко.       – Эй, – мурлычет Ким, опираясь на того предплечьем. – Салаты. Вкусно. Я почти закончил, там только перемешать и заправить. М-м?       – Не хочу...       – Да ну? Гарри, нужно поесть. Давай, подъём. У тебя с ночи в желудке ничего не валялось. Опять иммунитет после таких коленец сдаст.       – Потом, – всё так же глухо бубнит тот, отчего-то не желая покидать постель. Ким тогда оставляет того в покое (мало ли) и возвращается на кухню, заполненную ароматом варёных овощей, плавно перетекающим в аромат смешанных варёных овощей, и к нему возвращается праздничное настроение. Последнее он каждый год устраивает себе сам, не возлагая это на какие-то таинственные внешние факторы, так что ему технически и впрямь всё равно, в какой именно день. Постфактум – так постфактум. Он в принципе привык после бесконечных дежурств во все возможные праздничные дни.       Примерно через полчаса он перемещается с лично своей тарелкой обратно в спальню, без стеснения включает телевизор, располагается на диване и принимается хрустеть. Запах и звук действуют куда лучше слов: Гарри грузно разворачивается, немного похожий на извлечённого из спячки медведя, смотрит на него, щурясь и чуточку покачиваясь, а потом под собственные подвывания желудка утопывает в ванную. Затем неловко топчется на пороге, вопрошая, что именно можно взять поесть.       – Всё, – щедро разрешает Ким.       Однако настрой у возвращающегося со своей тарелкой Гарри всё такой же меланхоличный; тот даже не пытается втиснуться к нему на диван, хоть он охотно сдвигается в сторонку, и просто усаживается у дивана на ковёр как летом.       – Что хочешь смотреть? – интересуется Ким, жестом предлагая Гарри пульт от телевизора, и устраивает ноги на диване, раз уж на этот раз владеет оным безраздельно. Тот качает головой:       – Выбери себе какую-нибудь документалку.       Ким полуиронично щупает Гарри висок и лоб.       – Не начинай, – ворчат в ответ. – Ты салаты пилил? Пилил. Будем смотреть то, что тебе хочется.       – Мне казалось, я их достаточно аккуратно нарезал, – вворачивает Ким, ещё не полностью отказавшийся от идеи кое-кого расшевелить. – В следующий раз я тебе их действительно напилю, будешь знать, как выражаться.       Жующий Гарри только вздыхает.       – Очень вкусно, Ким. Спасибо.       Теперь вздыхает Ким, получающий ровным счётом ноль ожидаемого отклика. И касаться не коснёшься, потому что если Гарри, периодически воспринимающий поглаживания не совсем правильно, в ответ на это с тягостным вздохом развернётся и потянется к его штанам – он тому на месте голову отвинтит.       «Почему? Тебе не мешало бы».       «Потому что», – угрюмо думает Ким, ни капельки не желающий Гарри в подобном состоянии на что-то раскручивать.       «Ему тоже не мешало бы...»       «Отстань. Это тебе не пар спустить».       «Боишься, что у него не встанет?»       Ким дёргается и пыхтит, случайно прикусывая язык; вот теперь Гарри оглядывается.       – Вроде достаточно колбасы... – задумчиво роняет тот затем, изучающе ковыряя салат в собственной тарелке – к слову, изрядно убавляющийся. По крайней мере, аппетит у Гарри ещё сохраняется, и на том спасибо...       – Ещё бы она была и впрямь мясная...       Тот невесело усмехается.       Первый документальный фильм попадается интересный; Кима даже не кусает совесть за вручённый ему выбор, потому что даже Гарри немного вовлечён. Второй же... он обещает дать кино шанс, ждёт десять минут, устраиваясь поудобнее в ожидании, потом даёт ещё десять...       На этот раз его никто не будит; просыпается он сам. Он укрыт утащенным с кровати одеялом, свет в комнате выключен, Гарри сидит всё так же спиной к дивану, медленно и тихо ухомячивая салат и глядя... какую-то мелодраму. Ким впервые видит, чтобы того на такое тянуло; первая мысль приходит неуютной – Гарри, возможно, вообще не фокусируется на телевизоре, – но затем он замечает, что канал другой. То есть Гарри смотрит это по своей воле.       – Ты снова меня не разбудил, – бормочет он, понятия не имея о том, сколько сейчас времени. Так не только Гарри – он и сам-то режим утратит.       – Ты хорошо уснул. И инструкций не оставлял.       Ким сонно трёт глаза под очками, собираясь встать, еле выпутывается из одеяла, немного чувствуя себя гусеницей (укутано на славу, если не чересчур), и бредёт на кухню. Там он обнаруживает, что всё, чему надлежит быть вымытым, собственно, вымыто, а вся пища ответственно упрятана в холодильник. То бишь на кухне уже делать нечего. Тогда он просто чистит зубы и укладывается спать, пока ещё сонный.       Гарри следует его примеру, когда он столь же сонно взывает из постели выключать телевизор... а утром даже не дёргается вставать.       К трём часам у Кима, старательно игнорирующего холм в форме Гарри на кровати, изредка являющий наружу самого Гарри, выползающего в туалет и попить, сдаёт терпение.       – Гарри. Уже почти три.       – Ну и что...       Ким усаживается рядом на край кровати и участливо трогает того за плечо.       – Ты заболел?       – Нет. Наверное. Может быть, немного.       На этом он оставляет Гарри в покое, надеясь, что тому просто нужно отлежаться, пусть надежда и слабая. По крайней мере, салаты вчера тот подчищает достаточно бодро.       Вечером повторяется та же картина, только Гарри ответственно ложится спать вместе с ним в одиннадцать. Ким понятия не имеет, куда столько спать и как кое-кому не скучно (что в случае с этим человеком очень актуально: Гарри любит новизну и смену деятельности), но надеется, опять же, что Гарри отлежится и будет в порядке.       Утром тот прилежно встаёт и собирается на работу, но без малейшего огонька; дунь только – перестанет функционировать. В полдень – после хриплого рычания всё ещё немного простуженного Жана, с которым едва ли разговаривают, – Кима начинает подтачивать странный сплав злости, обиды и угрызений совести, так что он улетучивается на местный балкон, едва наступает обед: выкурить вчерашнюю сигарету и успокоить нервишки. Потом заглядывает к Гарри, грустно висящему над свёртком шаурмы. Жана в кабинке не наблюдается.       – Ты с собой ничего не взял, – укоряет он Гарри сходу. В ответ получает только апатичное «не взял и не взял», и тогда приходит к тому обедать сам, понимая, что Гарри никуда не сдвинется. Обычно-то к нему заваливается – провести ещё капельку времени с глазу на глаз...       Через полчаса является Жан, с виду никакущий; и как только здоровья хватает ещё на кого-то гавкать... Здоровья ещё и хватает упереться в Кима взглядом.       «Конечно, ему сколько, тридцать пять? Есть ещё порох искрить. Это у вас двоих уже не порох, а порошок».       – Лейтенант, мы собирались немного кое-что доработать...       – А мы собирались немного доотдыхать, сателлит-офицер. Надеюсь, мы вам не помешаем, – вежливо отказывает он привлекать Гарри к работе вместо полноценного обеденного перерыва, хоть и тянет просто отойти в сторонку. Ему давно хочется парочку слов Жану сказать, пусть всё это и не его дело.       Тот угрюмо глядит в ответ и утыкается в какую-то папку, уныло пересматривая файлы внутри; потом начинает наводить порядки на столе, среди которых отчётливо формируется две стопочки. Видимо, то, что планируется сегодня осмотреть. Ким тем временем чистит прихваченный утром мандарин, половину которого собирается пожертвовать, и вкладывает эту самую половину Гарри в пальцы. Последний смотрит на неразобранные дольки так, словно видит впервые в жизни, а потом тихо говорит «спасибо». Жан закашливается в очередную папку.       – В чём дело? – обыденно интересуется Ким, подпирая ладонью щёку и поворачивая голову к тому; сидящий так же Гарри бездумно следует направлению его взгляда, тоже втыкая собственный в напарника. Жан нервно захлопывает папку и утыкается в ящик стола, чем-то там шурша.       – Ни в чём.       – Хорошо, – закрывает тему Ким, следом коротко трогая Гарри за рукав: – Не набирай много работы на сегодня.       Тот угукает; может показаться, что безразлично, однако к шести Гарри возвращается в участок – уже без напарника – и усаживается оформлять документацию. К семи Ким заглядывает туда снова, напоминая о времени, и тот безразлично откладывает авторучку, просто оставляя стол как есть.       – Ты себе спокойно собери всё, я не тороплюсь, – притормаживает он Гарри. Фраза просто неловко повисает в воздухе в итоге, потому что Гарри методично застёгивает зимнюю куртку и останавливается возле него, давая понять, что уже готов на выход. – Тяжёлый день?       – Тяжёлое всё, Ким. Пойдём.       По пути у него вопрошают, есть ли у него какой-то разговор или дело, и на этом Гарри утрачивает интерес к внешнему миру; дома же повторяется та же история с меланхоличным пережёвыванием салатов под мелодрамы и синхронным укладыванием спать.       На следующий день – повтор. И на следующий. Гарри живёт в доме чуть ли не как привидение, всё время углублённый в мысли, и всё так же не делится никакими из протекающих в голове соображений, хоть Ким регулярно о них справляется в попытке хоть чем-то помочь. У самого Кима уже на постоянной основе ощущается что-то лишнее в груди, ещё и болезненно ноющее, так что он на всякий случай – зима, в конце концов, – подходит к Никсу; медик без вопросов вооружается стетоскопом, но совершенно ничего беспокоящего не находит.       – Раньше тревожило?       Ким отрицательно качает головой.       – Может быть, успокоиться? – проницательно осведомляется Никс.       – Может... быть? – осторожно предполагает Ким, старательно делая вид, что ничегошеньки не понимает. Медик красноречиво приподнимает брови. – ...я попробую провести некоторую работу с собой.       – Попробуйте, – соглашается Никс. – Потому что я бы мог выписать лёгонькие успокоительные – если бы только были. Может быть, где-то и найдёте в аптеках, но у нас в остатках уже нет. Уже почти все на них пересидели; поздно вы тревожиться спохватились.       – Вот оно что... действительно, припозднился, – Ким сдержанно улыбается, давая знать, что шутку понимает. – Спасибо.       – Да не за что. Заходите.       После этого Киму становится прозрачно ясно, в чём дело. Только провести работу с собой, как он обещает медику, тоже невозможно, потому что работать не с чем: у него есть три прямо связанных между собой факта, два из которых неизменны, а с третьим он сделать ничего не может, раз Гарри не идёт на контакт и не делится тревогами.       Блокнот тоже ничем не помогает. Даже когда он, усаживающийся вечером на кухне, густо перечёркивает предыдущий вопрос «что со мной?» и вписывает более актуальный «что делать?». Вообще никак мысль не подстёгивает.       «А ты чего молчишь?» – стучится Ким в люк подвала.       «А что я тебе скажу? Общественное мнение обычно видит секс, а не любовь. Тем более когда уже за сорок. Ты, придурок, умудрился влезть туда, где тебе никто не может помочь».       «Прелестно», – иронично думает Ким, потирая лоб.       «Может, рассмотришь вариант, в котором надо что-то сделать? Я имею в виду сделать, – подчёркивают ему последнее слово. – А не трястись в уголке».       На этот раз Ким снимает очки, чтобы потереть глаза. Это и есть, в конце концов, занимающий его вопрос; он готов что-то сделать, но что? Что он может из того, что ему вообще доступно?       Он закуривает, запасаясь терпением, и с сим запасом снова подходит к Гарри, всё так же отрешённо созерцающим какую-то мелодрамку, и усаживается на ковре напротив, перекрывая собой экран. Взгляд Гарри поднимается чуть выше его лба, очерчивая освещённый сзади край волос.       – Гарри, – мягко, терпеливо говорит Ким; очень хочется просто выжать чёткую и конкретную причину снедающей того апатии – и уже отчётливой депрессии, – но он всё ещё очень опасается давить. – Поговори со мной.       Взгляд опускается на его глаза. Гарри немного медлит, подбирая ответ, но в конечном итоге просто формирует на лице обычное выражение сфокусированного внимания.       – Что тебя тревожит? – в очередной раз пытается выведать Ким. Тот неопределённо качает головой. – Гарри, пожалуйста, говори со мной. На тебя становится тяжело смотреть.       Взгляд прячется.       – Ты можешь не смотреть, – глухо, но без агрессии предлагает Гарри. В тон словно бы примешано слабое удивление, отчего у Кима за ключицами аж царапает. И снова горчит.       – Почему ты не даёшь себе помочь?       – А тут ничем не поможешь, Ким. Такой уж я урод. Ничего, зима закончится, и всё будет в порядке...       «Что?! Ещё два месяца этой херни?! Да ну нахер! Какого хрена?»       «Я именно что пытаюсь выяснить, какого хрена, если ты всё ещё не заметил».       – Просто... – продолжает Гарри тем временем. – Я не знаю, я пытаюсь тебе ничем не мешать, но если я...       Ким подаётся вперёд, стремительным движением зажимая тому рот. Гарри моргает на него поверх его ладони, и ему становится стыдно: уже и не в состоянии себя проконтролировать...       – Не говори так, – требует он, убирая руку тому на плечо. – Ты мне ничем не мешаешь. Я за тебя тревожусь; я хочу, чтобы у тебя было всё в порядке.       – Ну, у меня было всё в порядке... когда-то...       – Гарри, – укоризненно произносит он, не зная, что тут нужно ещё сказать. Он для этого не создан, в конце концов; для этого создан сам Гарри, умеющий почти ко всем найти подход, но никак не он.       Тот только виновато глядит в ответ. Ким пытается пересесть рядом, чтобы хотя бы поделиться теплом и присутствием (ему самому такое важно, например), но ему категорично упираются ладонью в бок:       – Ну-ка иди. Иди себе. Не надо от меня набираться.       Ким уходит обратно на кухню от нечего делать, чувствуя себя очень неправильно. И неприятно. Всё же что-то очень знакомое есть в том, как Гарри лелеет собственное несчастье...       «...»       «Что?»       Нет ответа. Нигде нет ответа, чёрт побери...       Не имея больше никаких идей, Ким вынужденно наблюдает. Вынужденно щурится на очередные рычания уже поправляющегося Жана, вынужденно прислушивается к очень редким негромким ответам Гарри...       – Уже тянем дело целую неделю! – в очередной раз гавкает Жан. – Что с тобой? Мы не успеваем ничерта!       – Можешь пойти к Бердяевой и сказать, что будешь работать один, – безэмоционально отзывается Гарри. – И делать за день или даже за час, как тебе угодно. Станешь «Малленом» сам за считанные дни...       Грохот. Затем ещё один, уже более специфический, обозначающий, что кто-то подрывается с места, чтобы ворваться в соседнюю кабинку; с противоположного конца ворчит Маккой что-то о сутулой псине (хоть у Жана всё в порядке с осанкой), заглушаемый стуком каблуков ботинок Бердяевой. На этом возня прекращается.       Когда Ким улучает момент заглянуть к Гарри, у последнего алеет немного отёкшая скула, а у Жана горит лицо.       – Слышал? – монотонно вопрошает Гарри. – Это хамло не любит, когда хамят в ответ, оказывается.       Жан почти багровеет, но молчит. Ким тоже, просто делая вид, что того не существует.       – Слышал, – просто отвечает он. – Крайне постыдное поведение.       Гарри вдруг отправляет ему очень долгий взгляд – внезапно очень даже присутствующего человека.       – Он бухим тоже руки распускает, и что, – ворчит себе под нос Жан.       «Твою мать», – отрешённо думает Ким, уже заранее прижимая покрепче люк подвала.       «Ой, молодец! Прямиком по больному!»       – Насколько я знаю, это происходит, только когда кто-то на это долго нарывается.       – Угу. Даже вы уже знаете. Всё на слуху, – не удерживает Жан природную, судя по всему, язвительность в узде.       «Ну наш Кимбол, родной, родименький!»       – Чего я не знаю, так это того, зачем упорно нарываться дальше, – роняет Ким, кое-как спасая им с Гарри лицо. Уже на это Жан просто угрюмо молчит, так что Ким продолжает делать вид, что они с Гарри говорят с глазу на глаз. – Ты когда домой?       – Да в общем-то... как ты смотришь на шесть?       – Очень благосклонно. Пойду обрадую офицера Мино.       Несмотря на ранний уход домой, там Гарри скудненько перекусывает, отчего-то соблюдая небольшую дистанцию от него, и сразу заваливается спать. Новости...       Утром дистанция продолжает соблюдаться. Ким сходу интересуется, обижен ли Гарри на него, получает отрицательный ответ, но не исчезновение некоего нового пространства между ними, ощущающегося лишним и неправильным.       – Что тогда? – аккуратно нажимает он; тот виновато смотрит в ответ, и он отступает.       Перед выходом из дома взгляд Гарри вскользь трогает его губы, и его заново растравливает желание ласки, тут же запихиваемое поглубже: тот явно не в кондиции к нему прикасаться. Он тоже не хочет отягощать просьбой.       Таким образом время тянется до пятницы, всё с той же дистанцией, действующей Киму на нервы (он, к тому же, остро ощущает недостаток обычного общения и разговоров)... а там Гарри внезапно выдаёт очень странную вещь.       – Слушай, у меня есть кое-какие дела сегодня и завтра... я, вероятно, появлюсь уже завтра вечером.       – В смысле? Ты не придёшь сегодня на ночь? – уточняет Ким для пущего понимания, пытаясь сообразить, в чём может быть дело.       – ...нет, – отчего-то очень тихо отвечают ему. У Кима останавливаются руки, уже застёгивающие куртку.       – Гарри?       Тот отводит глаза.       – Гарри, что случилось? – беспокойно вопрошает Ким, придерживая того за локоть. – Ты... ты ведь вернёшься?       – Конечно.       – У тебя проблемы? – выспрашивает Ким дальше, надеясь, что всё и впрямь в порядке, но не видя причины, по которой нужно ночевать где-то ещё.       – Я весь одна большая проблема, – неуклюже выдавливает из себя шутку Гарри. – Нет, это...       – Работа? Хочешь за кем-то проследить? Ты всё ещё можешь вернуться домой после...       – Я и собираюсь вернуться домой после, – заверяют его, отчаянно избегая конкретики – что Кима никак не успокаивает.       – У тебя точно всё хорошо?       – Да, всё... – Гарри отправляет ему извинительный взгляд, полный, к тому же, сожаления. – Всё в... порядке.       «Натужно-то как. Не хочешь его прижать?»       У Кима те же наблюдения, но давить он по-прежнему не собирается.       – Значит, я увижу тебя в субботу? – заключает он.       – Похоже на то...       «Знаешь, на что ещё похоже?»       «Заткнись, ради бога».       Дорога проходит в некомфортной тишине. На обед же Ким по свежезаведённой привычке приходит к Гарри, однако на месте нет ни упомянутого, ни даже Жана; и не спросишь ни у кого, у всех на обед свои заботы, никто за Гарри, в отличии от него, не наблюдает...       В семь он снова заглядывает к тому – тоже по свежей привычке, – но Гарри уже нет на месте; есть зато собирающийся домой Жан.       – Вы оба сегодня рано, – заводит Ким разговор, заводить который вовсе не хочется. Жан косится на него, но только угукает. – Он говорил, куда собирается?       – Нет, я не удостоился, – саркастически роняет Жан. – И куда он собирается?       – Я бы не спрашивал, если бы знал. Он только предупредил, что будет поздно. Очень.       У Жана на несколько долгих мгновений останавливаются руки – точно как у него самого утром. Затем возобновляют движение.       – Вероятно, нажрётся. Он в настроении, – делится наблюдениями Жан, застёгивая сумку, и продевает голову под ручку, следом устраивая длинную шлейку наискось на груди. – Удачи.       И движется на выход.       «Не уйдёт», – прорицают из подвала.       Жан останавливается в проёме офисной кабинки, так и не выходя за её черту.       – ...чёрт побери.       Ким терпеливо ждёт, немного заинтригованный тем, что тот сейчас родит после своих внутренних взаимодействий. Интересно, похожи ли они на те, что у Гарри, или последний у них в этом плане уникум...       – Дайте мне минутку, – вздыхает Жан, возвращаясь к столу, и опирается бёдрами на край столешницы. И надолго умолкает, глядя перед собой и беззвучно шевеля губами. Ким заново принимается ожидать. – Хм-м...       Снова тишина.       – Кстати, а где он был на обед? – не выдерживает Ким, больше заинтересованный узнать ответ на это, чем ожиданием неизвестно чего.       – Мы были внизу, в деннике... – Жан осекается. – О. Может быть... знал же, что я тоже тогда пойду и возвращаться сегодня уже не буду...       Засим Жан отваливается от стола и уверенно куда-то направляется; Ким пристраивается шагать следом, по пути подмечая, что идёт тот не к главному входу, а к балкону, с которого вниз спускается лестница на задний двор, к гаражам и конюшне. Именно в последнюю Жан и влетает, сходу щёлкая выключателем, и, уже отчего-то накрученный, несётся в дальний конец помещения. Лошади обеспокоенно оживляются, пыхтят, негромко всхрапывают; Ким торопливо проходит дальше и сам, тоже охваченный тревожным предчувствием, и уже у стойла, в которое вваливается Жан, различает среди непривычных ему запахов знакомый душок алкоголя. Жан капельку тормозит, оглядываясь вокруг, находит взглядом бутылку «Красного командора» в углу и ругается под нос.       – Гарри! – гаркает тот затем. От завёрнутой в зимнюю попону кобылки Гарри, валяющейся в небольшом стоге соломы, доносится всхрап, но Ким совершенно уверен, что глядящая на них лошадь молчит. Он только успевает задаться вопросом, почему именно Гарри, пока присматривается к бутылке вина, на две трети пустующей, когда Жан подлетает к стогу и ощупывает последний. Оттуда всхрапывают повторно и что-то мямлят; вот теперь Ким слышит и впрямь Гарри. А потом и видит знакомую лохматую голову, прежде чуточку прикрытую соломой и прислонённую к лошадиному боку. – Говнюк! – в сердцах выплёвывает Жан, следом от всей души и уже вслух завершая тираду ругани, а потом встряхивает сонного пьяного Гарри, взвывающего «отстань»; кобыла последнего пихает Жана мордой, тут же получая ответный толчок ладонью: не суйся, дескать.       Ким застывает на месте с медленно холодеющими внутренностями, наконец осознавая, что происходит. Какой же он... какой же он мудак, прости господи. Носится со своим единственным чудовищем как с яйцом, совершенно забывая о том, что над Гарри помимо фурий, вполне справедливо приравниваемых к его подвалу, и кое-как усмирённых суицидальных наклонностей, висит ещё зависимость. И Гарри борется с ней каждый божий день. И на этой неделе проигрывает. Спустя почти год. Чего явно стыдится, раз пытается хоть как-то сокрыть...       «Что же ты делаешь, сукин ты сын, его надо успокоить и поддержать», – думает он о Викмаре, всё с той же руганью предпринимающего попытку выковырять Гарри из стога на белый свет. Жан, словно ощущая его мысль, оглядывается.       – Идите, Кицураги! – зло рявкает тот, сопровождая возглас интенсивным жестом: вали, мол, не на что тут смотреть.       «Нет, это что ты делаешь? Яишки на кухне растерял, пока тебя там раскладывали? Сделай что-то, лейтенант, мать твою, Кицураги».       – Не трогай меня! – почти вскрикивает Гарри; уже сдвигающийся с места Ким не видит, что именно происходит, из-за чуточку приподнимающегося Жана, явно прикладывающего больше сил в возню, но от характера возгласа сердце у него болезненно ухает капельку ниже положенного, и он со злости берёт Жана за загривок, немного склоняясь к уху того.       – «Лейтенант», мать твою, Кицураги, – цедит он, вкладывая всё то накопленное давление, которое избегает прикладывать к Гарри. – Который сам решит, когда ему покидать участок, спасибо большое. А теперь, пожалуйста, оставьте нас наедине. Нам нужно поговорить.       У глядящего через плечо Жана едва заметно вздрагивают ресницы. Затем тот фыркает.       – Валяйте, если думаете, что сможете поднять его на ноги, – бросает Жан, поводя плечами, и Ким убирает руку и, выпрямляясь, немного отступает вбок, освобождая путь к выходу. – Сами же потом запросите подсобить.       Ким молчит, не собираясь на это рассчитывать, и Жан с ещё одним фырканьем удаляется наружу; по пути слышен щелчок раскрываемой зажигалки. Значит, некоторый запас времени в любом случае есть.       Он присаживается у стога сена на корточки, избегая нависать, и пытается нащупать глубже уползающего в стог Гарри. Лошадь пихает мордой и его, и он, сперва выставляя руку, от дальнейшего испуга (Гарри как-то его припугивает, мол, угощать осторожно, на раскрытой ладони, а то как откусит чего) ловит ладонью морду кобылы повыше носа. Та некоторое время упрямо поддавливает, а потом, тихо всхрапывая, приподнимает голову, нюхая его запястье; Ким осторожно гладит её по мордашке и наконец замечает, что у лошади тоже печальный взгляд.       – Давайте-ка вы оба успокоитесь, – негромко предлагает он, немного чувствуя себя идиотом. Лошадь ничего не отвечает (естественно), Гарри тоже (к сожалению), так что он нащупывает того в соломе, чтобы обратиться тактильно; Гарри закрывает голову руками. Не просто лицо – прямо-таки всю голову. Господи, неужели Жан того и за волосы хватает... – Гарри, это я. Это Ким. Слышишь?       – К-ким? Нет... почему?.. Ты должен был пойти домой, ты никогда сюда не ходишь...       – Всё в порядке, – машинально отвечает он, пробираясь-таки пальцами до волос Гарри и ласково того почёсывая: быть может, знакомое касание дойдёт лучше, чем слова. Он понятия не имеет, насколько что-то сейчас возможно втолковать; вероятно, вряд ли есть смысл доносить, что Гарри, держащийся столько времени без выпивки, молодец, и следует выбрать что-то попроще. Но что? – Всё в порядке. Ничего. Пойдём домой.       Гарри почти сжимается в комочек, но на этот раз плотно закрывает лицо.       – Нет у меня никакого дома...       – Ну как же нет? Есть, – терпеливо увещевает Ким. – Ты платишь за него аренду пополам со мной; это такой же твой дом, как и мой.       – Сегодня нет...       Ким вздыхает, так и не понимая, способен ли кое-кто на такие логические задачи, или нужно дать ещё проще, и принимается выпутывать у Гарри из волос парочку приставучих сухих стеблей.       – Сегодня есть. Всегда есть. Гарри, послушай, у тебя есть дом, у тебя есть где ночевать, вне зависимости от того, выпил ты или нет, и мы сейчас туда и пойдём.       На это Гарри вообще не отзывается, по-прежнему не отнимая рук от лица.       – Гарри, почему вообще конюшня? – меняет он тактику.       – Лучше, чем снаружи...       Ким вздыхает.       – Ты бы ещё в карцере закрылся, ей-богу...       – Самое место, – едва слышно бубнит тот.       – Неправда. Послушай, давай просто пойдём? Хочешь, чтобы я тут с тобой так и сидел? Холодно ведь.       – Не надо, – пыхтит Гарри неожиданно энергично. – Иди сам.       «Есть контакт! Вешай на него ответственность. Не стесняйся».       Ким хмурится, не зная, стоит ли вообще, потому что обвинения, кажется, вызывают обратную реакцию, а это будет очень к таковым близко.       – Гарри, я без тебя никуда не пойду. А мне начинает становиться холодно. И голодно.       – Так иди же... оставь меня, я не хотел, чтобы ты меня видел...       «Слушай, а хорошо треплется-то; значит, не такой уж пьяный, просто размазавшийся. Вряд ли добавлял к «Командору» что-то ещё».       «И это значит, что мне могут запомнить мои слова».       «Ну, оставь его Викмару, если ссышь, там точно разберутся. Авось ещё старую традицию подрочить друг другу возродят»...       Ким торопливо заминает всплеск ревности, не желая давать Гарри её учуять.       «Вдруг было бы действеннее? Вдруг до него так доходит, что он важен и нужен, м-м?»       «Нет. Это нездорово, особенно когда нет прямых доказательств».       – А я не хочу оставлять тебя тут одного, когда тебе есть куда пойти. Хочешь компромисс? Мы идём домой, а я не трогаю тебя до завтрашнего вечера? – предлагает Ким, упираясь коленом в пол, чтобы податься ближе, и треплет Гарри по плечам и верхней части спины, обтряхивая солому. Вблизи запашок сильнее, но не настолько, как когда надираются до свинячьего визга; в Мартинезе было хуже, сейчас можно и потерпеть.       Гарри нащупывает его локти, немного мешая, но не целеустремленно – так, словно не знает, что делать. Но даже не дёргается вставать.       – Гарри, мне начинает казаться, что ты на меня за что-то обижен, – в конце концов прибегает Ким к манипуляции. – Что я сделал?       – Что?.. Н-нет, Ким, я не... нет! Ты что? Это я! Я...       Гарри заглатывает заканчивающийся воздух, и Ким использует этот промежуток, чтобы вклиниться:       – Тогда почему ты не хочешь находиться со мной в одном пространстве? – интересуется он, на всякий случай отстраняясь и поднимаясь на ноги.       – Я хочу! – взвывает Гарри, цепляясь за его руки почти как ребёнок, незаслуженно обиженный родителем, но за неимением иных вариантов пытающийся испросить прощения, и у Кима снова больно ёкает сердце. Затем его коротко колет адреналин, потому что Гарри отыскивает места, где надёжно сомкнуть пальцы, и затягивает чуть ли не на себя, не разбирая, как он успевает с чужими ногами состыковаться, – но тогда только вжимается в него лицом, плотно обхватывая его руками. – Я хочу, – шепчет тот оттуда. – Не говори так...       – Тогда пойдём. Пойдём, Гарри, я не злюсь и упрекать тебя ни в чём не собираюсь. Я просто хочу, чтобы ты был в тепле и безопасности. Слышишь? – тормошит того Ким, оглаживая по волосам и параллельно прикидывая, сколько Жан собирается ещё курить и не попрётся ли к ним прямо сейчас. – Пойдём. Всё хорошо, просто пойдём. Давай, Гарри, вставай. Где твоя трость?       Тот прерывисто всхлипывает, но размыкает объятия, позволяя ему отстраниться, и ощупывает пол вокруг; трость всё-таки находится рядышком под слоем соломы.       «Удивительно, как только Викмар ею не огрёб...»       «И впрямь», – думает Ким, наблюдая за тем, как Гарри собирает под себя ноги. Гарри-то не агрессивный... взялся напиваться, потому что устал, а не от большого желания?       Из подвала вздыхают, не имея где его больше укусить. Ким осторожно помогает Гарри подняться, и последний, встречая его взгляд, снова закрывает лицо.       – Ну всё, всё, полно тебе, – увещевает Ким, уже без опаски отряхивая того от соломы. – Всё хорошо. Стоишь? Хорошо. Возьми меня под руку и пойдём.       Первое указание Гарри исполняет частично, только держа его двумя пальцами за рукав, но, по крайней мере, тихо и послушно топает следом.       У Жана, с колючим видом ожидающего снаружи у входа, отвисает челюсть. Гарри, судя по характеру шороха одежды рядом, просто от того отворачивается, не желая даже смотреть.       – Что вы ему там сказали? – не удерживает Жан любопытство в узде.        «Да так, здоровую капельку старого доброго психологического насилия, да, Кимбол?»       «Не преувеличивай. Да, не совсем хорошо, но не настолько».       – Доброе слово иногда работает лучше.       – Да какое ему доброе, он...       – Спасибо, что помогли с поиском. До понедельника, офицер Викмар, – прерывает упомянутого Ким, сдвигаясь с места. Гарри безмолвно плетётся за ним, не отпуская его рукав.       – Спасибо, – бормочет Гарри по пути, не глядя на него. – Так от него устал... Спасибо, Ким. Спасибо...       – Мне не сложно. Как ты? Не тошнит?       – Меня от всего уже тошнит, – безвольно бормочет тот, кажется, вообще не фиксируя, куда движется.       Дорога, к счастью, проходит без эксцессов; дома тоже обходится без сцен: Гарри послушно разувается, раздевается и заползает в постель спать.       Не то чтобы на этом всё заканчивается. Ночью Ким просыпается от холода рядом и, обнаруживая, что Гарри поблизости не наблюдается, устало трёт лицо, нащупывая на прикроватной тумбочке очки: что-то ему подсказывает, что отлучается тот не по нужде. На первый взгляд дома вовсе никого нет, потому что свет нигде не горит, но когда Ким включает оный в коридоре – трость и обувь Гарри на месте. Значит, дома. На кухне, однако, никого. Тогда Ким скрепя сердце щёлкает выключателем от ванной.       К его немалому облегчению, внутри никаких ужасов. Только Гарри, возлежащий локтями на закрытой крышке унитаза.       – Тошнит? – сочувственно вопрошает он; Гарри угукает.       – Иди спать, – глухо бубнит тот вдобавок. Ким игнорирует, усаживаясь на бортик ванны. – Иди. Не надо тут со мной.       Он всё так же игнорирует, присматриваясь в попытке понять, всё ли с Гарри в порядке сугубо физически. А то в прошлый раз после обильных алкогольных возлияний что-то слышно было о проблемах с печенью и сердцем...       Гарри деловито приоткрывает крышку унитаза, висит у неё несколько минут, затем со вздохом закрывает и снова укладывается на неё локтями.       – Если организм просит – лучше прочистись, – сонно советует Ким, начинающий подмерзать. – Сделать тебе что-нибудь?       – Сделай мне уход спать.       – Гарри, да не будь же ты... – он вздыхает, придерживая язык. – Не глупи.       – Поздно, – бормочет тот, опуская на предплечья лицо. – Лет тридцать назад надо было; теперь уже стиль жизни...       Ким с ещё одним вздохом поднимается, поглаживает Гарри по спине и приносит стакан с водой, в который тот – спасибо большое – не упирается всеми четырьмя, просто смиренно принимая. Теперь видно, что уже отёкший. Завтра ещё немного заплывёт...       Гарри трёт ладонью лицо, словно знает, что он подмечает, и так там её и оставляет.       – Почему ты такой хороший? – тускло вопрошают у него вдруг.       – Ничего я не хороший. Пей.       Тот послушно вливает в себя полстакана, следом вдумчиво прислушиваясь к себе.       – Как смотришь на чай? Я могу поставить чайник, – предлагает Ким. Гарри медленно качает головой.       – Иди спать.       – Прекрати меня спроваживать. Я волнуюсь.       Тот угрюмо сопит, но прекращает. Зато сам Ким прекратить не может и всё-таки идёт подогреть чайник, вместе с чаем потом подсовывая Гарри несколько таблеток активированного угля и пару пластиков хлеба.       – Ешь, – дожимает он, едва на него поднимают тусклый взгляд. – Не надо на пустой желудок ложиться.       Строго говоря, выпивать на пустой желудок тоже не следует, но об этом он уже молчит.       Немногим позже Гарри наконец-то уползает нормально спать, а потом, уже под утро, втихаря выползает в ванную и прочищается-таки. За этим следуют такие печальные всхлипывания, что Ким едва не поднимается хлопнуть залежавшихся в аптечке успокоительных, пусть даже несколько просроченных.       «А ведь ещё больше половины зимы впереди, Кимбол».       Ким отрешённо закрывает глаза, на этот раз никуда не дёргаясь: Гарри и так-то не хочет быть виденным, а уж сейчас и подавно. По крайней мере, промывается, судя по звукам, со знанием дела; уже хорошо. Ещё и заливается впоследствии, судя по тем же звукам, раствором соды и потом чистит зубы – значит, ещё не совсем забивает на всё болт. Ещё можно что-то сделать...       Утром Гарри долго отсыпается, так что он, чтобы не мешать, уходит на кухню, где потихоньку готовит обед, прибирается – тщательнее, чем по будням, когда времени и желания остаётся на смахнуть там да сям...       Гарри появляется на кухне, когда он проверяет дотушивающееся рагу – уже на вечер, запущенное в готовку сугубо от нечего делать, – и мрачно мнётся на некотором расстоянии, по ощущению всё том же, что и недавняя дистанция.       – Прости за вчерашнее, – выдаёт тот, едва он поворачивается, внимая. – Предполагалось... что ты... ничего не будешь знать, – тяжело выдавливает из себя Гарри.       – Я так и понял. И ты меня прости; я вчера тебе на совесть надавил. Посчитал, что так будет лучше, чем оставлять... – тут Ким передумывает в принципе упоминать Жана. – Чем пускать всё на самотёк.       У Гарри слегка отвисает челюсть. Затем тот торопливо утирает рукавом увлажняющиеся глаза.       – У меня на самом деле был к тебе разговор, когда ты придёшь в кондицию, – начинает Ким, уже некоторое время рассматривающий необходимость этого самого разговора; вздрагивающий Гарри вопрошает, начинать ли собирать вещички. – Нет, конечно. Знаешь, давай-ка сядем, а то официозом теперь отдаёт...       Не приходится ни настаивать, ни даже поторапливать – трезвый Гарри гораздо сговорчивее. Или дело просто в том, что добрым словом с этим человеком можно сделать больше, чем рукоприкладством.       За столом Ким тянется к руке того и оттягивает ближе к середине, чтобы взять в обе свои; отёкшее лицо Гарри, глядящего на сие действо с изумлением, принимает оторопелое выражение.       – Гарри, – мягко начинает Ким; тот осторожно и бережно накрывает ладонью его кисть, лежащую сверху, и ему делается несколько... волнительно. Руки у Гарри лихорадочно тёплые, и тепло это чуточку кусается, будто его пробуют на зубок чужие мурашки, незнакомые телу. Он наконец-то перестаёт ощущать дистанцию. – Послушай. Зависимость – это тяжело...       – Не читай мне лекцию, пожалуйста, – бормочет сразу сникающий Гарри. – Я все их знаю назубок.       – Нет, Гарри, никаких лекций. Я хочу просто напомнить тебе, что первые недели отказа от алкоголя – самые тяжёлые. Ты вытянул их сам. Люди срываются на этих сроках не раз и не два; ты сорвался только сейчас. Не будь у тебя отягощающего фактора, всё было бы в порядке. Если тебе с этим помочь и поддержать, ты справишься снова. Слышишь? – Ким немного наклоняет голову, заглядывая Гарри в глаза, опять уползающие на мокрое место. – Что тебя тревожит? Тебя Викмар достаёт?       – А что ты с этим сделаешь? – глухо вопрошает Гарри, шмыгая носом, и опять трёт глаза. – Он такой вот. Сразу агрессию из себя выбрасывает. Никого больше со мной работать не поставят. Я тоже ему хуже делаю, когда огрызаюсь, его мигрень хватает сильнее. Раз его до слёз довёл, когда совсем зарвался; забыл уже, наверное...       – А тебя он сколько доводил? – вырывается у Кима; к счастью, он успевает закрыть рот прежде, чем наружу выскальзывает и дальнейшее шипение «вот и дави мудака». Нет, он, вообще-то, очень не против, особенно после того, как Жан руки распускает, но подбивать на это Гарри – последнее дело.       – Понятия не имею, – угрюмо отвечают ему. – У меня, знаешь, амнезия. И это не особо-то хочется вспоминать или подсчитывать.       – Прости. Я не подразумевал прямо, это... я возмущён. Я возмущён тем, что он себе позволяет. Особенно с разницей в десяток лет. Так нельзя.       Гарри неопределённо пожимает плечами:       – Такое уж есть. Другого нет. Ты знаешь, как оно.       Ким мрачнеет, опуская взгляд. Вообще-то, у него есть одна мыслишка, но зная Гарри – тот сразу отпираться начнёт.       – Гарри? Мы съезжаем с темы. Давай-ка мы с тобой найдём другой способ тебя расслаблять.       Тот утыкается взглядом в стол.       – Слушай, Ким... если я правильно понимаю – я очень ценю, но... у меня нет сил на это. Я не агрессивный даже, у меня и злиться сил нет. У меня просто ничего не получится. Если бы получалось – сам бы руку прикладывал. Но сейчас... – Гарри печально качает головой.       – Давай найдём другой способ, – не сдаётся Ким. – Есть же что-то, что можно...       – Ким. Ты понимаешь... меня мало что вообще радует. Наибольшее, что я хочу, это тишины и покоя.       «Разве я тебя не радую?» – проскальзывает у Кима мысль, тут же загнанная поглубже: неуместно сейчас. Ладони, обхватывающие его кисть, смыкаются плотнее.       – Ким, ты замечательный, – вдруг уверяет его Гарри так, словно произнесено вслух, словно слышит, и его пробирает озноб, приводящий за собой волну жара. – Правда. Это я вот такой... такое вот уродилось.       – Не говори так.       Тот виновато, печально улыбается.       – Гарри... хотя бы не отказывайся от моей компании, пожалуйста. Нам обоим же будет легче. Присутствие помогает, – просит Ким; Гарри неохотно скалится, едва заставляя лицо:       – Кажется, я одинокий волчара в этом плане.       Затем тот застывает, слушая своё внутреннее радио, и морщится, бормоча себе под нос «ой, отстань; выражение и выражение». Видимо, что-то напоминает, что волки – стайные животные. И в целом очень социальные.       Ким, однако, от идеи не отказывается и немногим позже усаживается у телевизора под бок Гарри, снова зависающим за просмотром мелодрамы. На этот раз его не гонят, и он спокойно устраивается поудобнее, надеясь, что его присутствие греет того хотя бы физически, потому что ему самому от Гарри тепло.       – Что ты в этом находишь? – наконец вопрошает он насчёт кино, уже давно подтачиваемый любопытством. Гарри отвечает не сразу, отчего-то тщательно обдумывая ответ.       – Людей.       Он не переспрашивает, понимая, что краткость и ёмкость предназначены именно для того, чтобы тактично увильнуть от вопроса. И, пригретый и убаюканный теплом от Гарри, смыкает глаза, не отказывая организму в том, чтобы добрать парочку недостающих с ночи часов сна хотя бы в виде дрёмы.       В этом же ключе протекает и воскресенье, вечером которого Ким напрямик интересуется, легче Гарри, или его просто терпят. Тот честно и вдумчиво прислушивается к себе.       – Легче, – выносится не слишком уверенный вердикт.       – Хорошо.       Вечера всё равно хочется чем-то занять. Чем-то совместным. Ким ужасно скучает по временам, когда всё было более-менее в порядке. Но вслух об этом не говорит, не желая вынуждать Гарри чувствовать себя чем-то ему обязанным.       – Вы выглядите капельку подавленным, – извещает его Жюдит утром понедельника. Как будто по нему заметно ещё с прошлой недели, к окончанию которой Жюдит просто надеется, что выходные всё исправят... но, видимо, не исправляют. – Всё в порядке?       – Хм... не то чтобы нет, – уклончиво отвечает он, сразу меняя тему: – Как думаете, вы могли бы работать с лейтенантом-ефрейтором Дюбуа?       – Ой... прошу прощения, я не хотела касаться ничего личного, – сразу открещивается Жюдит; Ким слегка щурится, пытаясь рассмотреть, неправильно ли его поняли, или ей просто претит идея.       – Нет, это было безотносительно чего-то личного, – всё-таки пробует он ещё раз. – Вы смогли бы? Скажем, пару-тройку дел время от времени?       Жюдит задумывается. Ким надеется, что ему не фабрикуют тем временем вежливый отказ.       – Я не знаю... может быть? Раньше он был просто невыносимым, но теперь с ним можно даже спокойно поболтать, – задумчиво говорит Жюдит, немного понижая тон – простейшая мера избежать подслушивания. – Сейчас даже не худший вариант по сравнению с некоторыми... но мне с вами нравится работать, лейтенант; я бы не хотела менять напарника. Вы спрашиваете, потому что я делаю что-то не так? – спрашивают его в лоб в итоге. Киму эта черта в ней нравится. Гораздо проще объясниться в случае каких-то неурядиц или неприятностей.       – Нет-нет, всё в порядке, мне тоже очень нравится с вами работать, офицер Мино, – заверяет он её. – Всего лишь теоретический вопрос.       На самом деле нет. На самом деле он идёт после этого к Бердяевой поговорить. Потому что просто наблюдать за происходящим он больше не может; потому что у него тоже должна быть опция что-то взять и, в конце концов, сделать. Действительно сделать, а не ждать у моря погоды и окончания зимы, когда что-то якобы наладится. Гарри для него сделал с переводом; почему бы ему не поступить так же?       «Я смотрю, кто-то перестал бояться быть выскочкой?» – с насквозь фальшивым умилением осведомляются из подвала.       Ким опасается до сих пор. Но это не повод сидеть сложа руки, потому что Гарри ему важен.       Бердяева его выслушивает. Но не прерывает, позволяя закончить мысль, и не отправляет сразу же – думает сразу при нём.       – Я знаю, что предлагать что-то в этом роде не слишком приличествует новому в участке человеку, – Ким сразу готовит себе и почву для отступления. – Но...       – Но вы о нём беспокоитесь, – без труда завершают его фразу. – Как и мы. Просто это... как бы оно не вызвало ещё больший резонанс при возвращении всего на круги своя... с другой стороны, при постоянной практике... – Бердяева задумчиво барабанит пальцами по одной из папок. – Знаете, я попробую сейчас передать идею дальше. Однако при одном условии.       – Да? – откликается Ким, морально готовясь.       – Вы оба прекратите формировать традицию озадачивать Прайса по утрам понедельника, – оглашают ему. Ким сдержанно, несколько неловко улыбается; не будь он обеспокоен состоянием Гарри, было бы и впрямь забавно.       – Разумеется.       После этого он поторапливается к Гарри, потому что Бердяева и в самом деле направляется к Прайсу.       – На пять минут, – говорит он Гарри, давая понять одной только формулировкой и интонацией, что нужно всё отложить и идти. Тот чутко повинуется. Он отводит Гарри под стенку большого помещения бывшей шёлкопрядильной фабрики, где редко когда кто шастает, и там придерживает. – Слушай меня внимательно. У меня к тебе просьба.       Ему молча внимают.       – Если сверху поступят какие-либо предложения по смене порядка деятельности – ты соглашаешься, – просто ставит он Гарри условие. – Пообещай мне.       – Прежде, чем я буду знать, что это будет? Я не могу...       – Обещай мне, – нажимает Ким.       – Ты сам обещал мне не пытаться влиять на работу через сугубо наши взаимоотношения, – напоминают ему в ответ.       – Это важно, Гарри.       – Важнее, чем если мы из-за этого сейчас хорошенько поссоримся? – тот щурится, набирая обороты с давлением и сам... а потом вдруг сдувается, то ли не имея сил давить, то ли резервируя их под действительно рабочие нужды. Впереди-то ещё целый день. – ...ладно. Если тебе так надо.       – Спасибо.       Ещё через десяток минут их и впрямь вызывает к себе Прайс – всех четверых. Капитан, кажется, слегка не в духе, потому что заговаривает сразу сугубо по делу:       – Пользуясь тем, что все вы, господа, из одного крыла, запустим мы с вами небольшой эксперимент по увеличению эффективности. Дюбуа, Кицураги – обмен напарниками на месяц, начиная с текущего момента. Есть весомые возражения?       – Разве это не требуется подготовить? – первым ориентируется почему-то Жан.       – В том-то и дело, что нет, – отклоняет капитан аргумент. – Никакой смены званий, положений, без бумажной волокиты... Вы по-прежнему сохраняете за собой все возможности и обязанности сателлит-офицера аналогично званию лейтенанта, Викмар. Потому что лейтенант Кицураги – тоже, если вы запамятовали, лейтенант.       – Но Жюд... вы хотите оставить его на офицера Мино?       – Я справлюсь, – вдруг заявляет Жюдит. – Если мне что-нибудь будет непонятно, я просто попрошу детектива Дюбуа мне объяснить.       «Да она хороша! Интересно, что с тебя за это спросит...»       С первым заявлением Ким согласен целиком и полностью: Жюдит невзначай так напоминает Жану, что детектив – человек, который и сам способен взять на себя дело и полностью провести от «а» до «я». Насчёт второго... что же, у всего есть своя цена.       Прайс удовлетворённо щурится, кажется, мысленно делая кое-какие пометки насчёт Жюдит. Гарри же поворачивает голову к нему, очевидно, беспокоясь тем, как он вынесет Жана, и он кивает:       – Я справлюсь.       – Тогда... – Гарри тяжело колеблется, но затем всё же сдаётся. – Возражений нет.       – Чудесно. Приступайте. Все свободны.       Снаружи Жан, придерживающий Гарри за локоть, заводится шипеть:       – Ты с ума сошёл?       – Мне что, бодаться с начальством? – резонно интересуется Гарри, приподнимая бровь. – Может, это ты немного того?       – Но Жюд...       – Прекрати, Вик, – прерывает того на слове упомянутая. – Ты опять тревожно порешь горячку.       – А если он опять сорвётся набухаться? Ты же его не удержишь!       У Жюдит слегка краснеют скулы от злости.       – Это ты меня сейчас не удержишь, если не успокоишься. Прекрати истерить. Ты слышал сам: никакой подготовки, никакой бумажной волокиты; это значит, что всё в любой момент точно так же обратимо.       Жан что-то силится ответить, но потом зажимает виски. Гарри же, высвобождённый из хватки, берёт за рукав Кима:       – На пять минут.       «Ну, сейчас ты выслушаешь...»       Ким, собственно, догадывается и без подсказок. Приходится последовать за Гарри на балкон, где тот нервно закуривает.       – Ты сошёл с ума, – высказывают ему аналогичный упрёк.       – Знаешь, вы с ним всё-таки чем-то схожи...       – Не смешно, Ким.       «Или схожи те, к кому выдвигается обвинение. Маразматики старые».       Ким высказывает вслух – чисто поднять Гарри настроение. Последний, выпускающий дым, закашливается, но потом смеётся, с укоризной хлопая его по плечу.       – Ты так не говори, а то Прайс с Бердяевой ещё старше...       Ким прыскает, теперь и впрямь чувствуя себя немного неловко.       – Но ты действительно сошёл с ума, – серьёзно повторяет Гарри, опираясь на перила балкона. Ким присоединяется, почти соприкасаясь с тем локтями. – Я не могу взвинтить эффективность, Ким. Я устал. Почему ты не обсудил со мной, прежде чем кому-то что-то предлагать?       – Потому что ты бы сразу это забраковал. Не нужно ничего взвинчивать, достаточно прежнего уровня; ты на него выйдешь и так без постоянного гавканья под руку, – мягко обещает Ким, между делом стаскивая сигарету из пальцев Гарри, и разок затягивается: ему не помешает перед общением с Жаном. Гарри встревоженно пыхтит – куда тебе, мол, – и он возвращает «Астру» обратно, на мгновение шкодливо усмехаясь. – Просто обычный свой темп, Гарри. Без гонки и прочего, вдумчиво, чтобы нигде не промахнуться. Я впрягусь покрепче и доберу по закрытым делам сам. Сделаем тебе отпуск от Викмара.       – Ким, так нельзя.       – Ой ли? А кто втихаря сделал то же самое, когда я перевёлся? И даже не сказал вовремя?       – Кто? – не очень успешно изображает неведение Гарри. – Кто это был?       – Прекрати валять дурака. Я тебе здесь должен. Замолчи и прими.       Докуривает Гарри и впрямь молча.       – Меня беспокоит Вик, – признаётся тот затем, стряхивая последний выгоревший пепел. – Если он хотя бы руку к тебе поднимет...       Гарри так тушит сигарету об перила, что чуть не размазывает по ним бычок.       – Спокойнее. Я взрослый мальчик, я справлюсь.       – Не вздумай замять, – предупреждают его. – Я его с говном нахер смешаю.       – Почему бы ты за себя не смешал?       – Это другое, – моментально отвечает Гарри. И, видя, как он набирает воздуха в грудь, торопливо добавляет: – Ну, было пару раз, он забывает довольно быстро касательно меня...       – А можешь так, чтобы не забывал?       Гарри заминается.       – Слушай, ну, мы всё-таки друзья... зимой всем тяжело, ты же понимаешь...       «О, господи, он слишком мягкий. Как ты в это втрескался?»       «Все мы внутри мягкие, если ковырнуть. Даже ты».       «Может, ты?» – фыркают из подвала.       – Я что понимаю, так это то, что отдохнуть друг от друга будет полезно, – нейтрально замечает Ким. – Ты ведь можешь работать с Жюдит? У вас никаких конфликтов?       – У нас-то всё пучком, но ты...       – Забудь и успокойся. Всё, идём, надо ещё их с текущими делами ознакомить. Да, и столы... – Ким медлит, оставляя решение касательно рабочих мест Гарри.       – Я не гордый, могу собраться и пересесть за твой.       На этом они и уславливаются – и возвращаются к своим кабинкам. Ким по пути заглядывает к Гарри, интересуясь, не нужна ли помощь (у того как у начальника крыла куда больше всего на и в столе), и натыкается на несколько стеклянный взгляд Жана, кажется, принимающего что-то совсем не аптечное для перебивания головной боли. Ну и денёк сегодня предстоит...       Примерно через двадцать минут, когда он заканчивает со своеобразным переездом, Жан внезапно протягивает ему ладонь. Он пожимает исключительно из солидарности часто игнорированного человека.       «Пф! Прогнулся».       – Спасибо, – столь же внезапно благодарят его. – Я думал, вы меня недолюбливаете.       – У меня нет ни к кому никаких особых пристрастий, – ровно извещает он Жана.       «Гнобить будешь?»       «Нет. Это непрофессионально. Я устрою ему настолько скучный месяц, что он взвоет и заплачется обратно к Гарри. К нему-то привыкаешь».       «Ах. И это я после этого чудовище».       Ким не отвечает, размышляя, хватит ли этого обмена справиться с тем чудовищем, которое висит на Гарри, и что делать в обратном случае. Он в принципе за границы всех своих прав уже вылез, как в работе, так и межличностных отношениях, и большего он уже не может. Остаётся молиться, чтобы у самого Гарри не пропало теперь желание завязывать...       – Мы сейчас ведём одно из ваших дел? – снова заговаривает с ним Жан, видя, что он ничего не говорит и просто просматривает заметки в блокноте, прикидывая, нужно ли корректировать планы.       – Да.       – Могу я взглянуть?       Ким молча передаёт одну из папок, не заботясь устраивать брифинг, пока под руками есть более наглядные материалы. Потом ещё одну, тем временем и впрямь перетряхивая план действий на сегодня, чтобы не грузить Жана сразу всеми находящимися в его ведомстве расследованиями.       Когда он заглядывает к Гарри, чтобы уведомить того, что они уже уходят, там никого нет: Гарри сам уже в поле.       День проходит спокойно. И скучно. Именно то, что надо: Жан чуть ли не чешется весь до возвращения в участок, а там сразу влетает к Гарри с Жюдит, горя желанием узнать, как там дела. Сюрприз! Там всё ещё никого.       «Нужно было сказать ему, чтобы не задерживался, у Жюдит семья», – спохватывается Ким запоздало. Ну, что же, умная мысля, как обычно, приходит опосля...       К семи у него складывается чёткое впечатление того, что Гарри каким-то образом чётко понимает, что он собирается с Жаном провернуть, потому что без десяти тот маячит в проёме кабинки так, чтобы не быть увиденным, и молча качает головой в сторону выхода, после чего исчезает. Ким, недолго думая, оглашает, что на сегодня закончил, за пару минут собирается и уходит; его встречают уже снаружи у входа, и они с Гарри направляются домой.       – Всё хорошо? – беспокойно вопрошают его по пути.       – Разумеется. Сегодня ещё вежливый был.       Гарри вздыхает, отчего-то качая головой.       – Всё будет в порядке, – применяет Ким дежурную фразу. Не очень-то эффективно. Гарри только снова вздыхает. – Как ты сам?       – А... – взгляд того прячется. – Всё спокойно. Переживал только...       – Гарри. Сказал же, я взрослый мальчик. Просто отдыхай. Хочешь, чтобы это вот всё зря?       – Нет, ты что...       У дома Гарри странно поглядывает на «Фриттте», и он отправляет того домой одного, чтобы купить продуктов самому и не искушать видом полки с алкоголем. Зато когда он переступает порог и сам – уже пахнет разогретым ужином; Гарри отбирает у него пакет и отправляет его за накрытый стол.       Энергичность эта, однако, исчезает ещё раньше, чем Ким успевает ей порадоваться: едва доходит до приёма пищи, Гарри потухает и уползает с тарелкой под телевизор – снова под мелодрамы. Ну, не то чтобы Ким ожидает чудо-эффекта сразу, небольшое оживление – уже хорошо...       Эффекты какие-то зато случаются у него, потому что чуть позже он в таком же меланхоличном настроении подползает Гарри под бок, тоскуя по теплу. И немного по документальному кино. Но об обоих вещах он не говорит.       Из дрёмы его вырывает телефонный звонок.       – Это меня, – вздыхает Гарри, поднимаясь ответить. Сонный Ким навостряет уши. Гарри снимает трубку, сразу просто угукая в динамик. – Нормально. У тебя?.. Не-а. Нет. Не... да пошёл ты.       На этом трубка опускается обратно. Гарри некоторое время просто так и стоит, видимо, успокаиваясь; затем возвращается обратно.       – Что он?       – Нахер сходил, – ворчит Гарри, устраиваясь обратно.       – А перед этим?       Тот молчит так долго, что кажется, будто и не собирается отвечать, однако всё-таки говорит.       – Спрашивал, надрался ли я уже.       Ким сочувственно подпирает Гарри плечом.       Утром он пытается пересечься с Жюдит отдельно от Гарри, но не выходит: тот помимо внимательного взгляда в ответ сразу собирается на выход, и он оставляет идею в покое – тем более, что Жюдит спокойно ему улыбается, не выказывая никакого дискомфорта. Вместо этого Ким подхватывает игру и задерживает Жана так, чтобы вернуться в участок капельку позже семи; Гарри, естественно, уже нет. Зато он находит Жюдит, что-то забирающую из своего стола.       – Он сказал, что вы вот-вот вернётесь, – делится Жюдит, столь же спокойно улыбаясь. – Понятия не имею, откуда он знает такие вещи.       – Я тоже. Как последние два дня?       – Хм... – Жюдит ненадолго задумывается. – В целом... спокойно? Я не слишком чувствую, чтобы что-то отличалось. Кроме того, что соскучилась по верховым прогулкам... – она осекается, видя, что у Кима сама собой приподнимается бровь.       – Простите. Не фанат лошадей.       – Да, я помню, извините. Но я и вправду соскучилась.       – А как Гарри?       – Молчаливый, – Жюдит неопределённо качает головой. – Иногда прорывается на поболтать, потом опять как отрезает. Но сегодня чуть менее мрачный, чем вчера.       Ким с облегчением вздыхает. Процесс идёт; Гарри потихоньку отходит. Если, конечно, не просит её ответить ему именно так. Но так как этого он уже не узнает – он прощается и поторапливается домой.       Ужин снова стоит на столе уже разогретый, а кухонные тумбы, кажется, протёрты. Гарри уже давно к ним не прикасается. Ким, впрочем, придерживает коней по части радости, сознавая, что его могут просто немного обманывать, чтобы не давать поводов для беспокойства... но сегодня меланхолия у Гарри и впрямь капельку светлее.       Вечер, однако, течёт всё так же: всё там же у телевизора. На этот раз Ким засыпает крепче, немного утомлённый напряжением дня: Жан сам напряжённый – устаёт быть вежливым, видимо, – а когда такая высоченная махина нервничает, нервничают все в ближайшем радиусе (включая допрашиваемых). И будит его – снова – телефонный звонок.       – Опять тебя?..       – Да, – отвечает Гарри отчего-то отрешённо.       – Не ходи, – сонно мямлит Ким, устраивая голову поудобнее. – Опять ведь гадость какую-нибудь скажет...       Гарри молчит, не двигаясь с места, да и вовсе будто бы затаивает дыхание... и тут до Кима доходит, что он умудряется пристроить голову тому на плечо.       Телефон продолжает звонить. Гарри никуда не идёт. Будь Ким в бодром состоянии – у него бы уже горели уши, но сегодня его только увлекает обратно в дрёму, когда телефон прекращает трезвонить. Ну и что, собственно; разве ему нельзя?       В подвале молчат. Сегодня почему-то без яда и шпилек. Странно...       На следующий день у Гарри словно обнаруживается старое шило в известном месте, но длится это всего-то до выхода из подъезда, где тот ёжится и кутается плотнее, сразу ворча по поводу холода.       – Не хочешь сегодня опять Вика в поле потащить? – предлагают ему на полпути до участка. – Мне бы сейчас засесть плотнячком за документацией...       – Извини. Я его уже предупредил, что сегодня утром оформляем всё, что за два дня сделали, чтобы не затягивать... постараюсь разве что его привлечь так, чтобы не мог отвлекаться.       – Спасибо, – просто говорит Гарри, не перебирая.       Жан, впрочем, уже ждёт у входа, похожий на сторожевую собаку – если бы последние ещё курили. Придирчиво щурится на Гарри, фыркает, не находя у того на лице следов недавних излияний, тушит сигарету и входит в участок.       – Слава богу! У нас молчанка, – с облегчением констатирует Гарри. – Отмена, можешь его не трогать.       – Спасибо, что разрешил, о, начальник, – серьёзным тоном ответствует Ким.       – Будешь ёрничать – мы и обязанностями махнёмся...       «Господи, шутка. Нормальная. Наконец-то», – с облегчением подмечает Ким.       «Можешь начинать вилять хвостиком».       «Ой, ну тебя».       «Может, Викмар тоже вилял, пока лаять не начал? – внезапно подозрительно резонно задаются вопросом внизу. – Ну, знаешь, он довольно злобно, но всё-таки радеет за то, чтобы Гарри не пил...»       «К чему это ты клонишь? Что-то сам чересчур за мотивы Викмара радеешь».       «Как думаешь, насколько он хочет нашего товарища трахнуть?»       Ким едва не спотыкается.       «Какого чёрта? Какого... ему плохо, какого чёрта ты – я – об этом думаю?!»       «Человеческая природа, Кимбол. По крайней мере, ты не думаешь о том, как бы изловчиться трахнуть его самому, а просто тревожно ревнуешь. Ты у нас слишком интеллигент, очкарилла».       «Омерзительно», – думает Ким, изрядно огорчённый самим собой. Кажется, этой штуке в последнее время перепадает многовато корма...       «Я тебе это с самого начала говорю так-то. Под ноги смотри. Идиот».       Ким обнаруживает, что машинально притопывает вслед за Гарри к гудящей кофемашине, у которой уже нетерпеливо отирается Мишель, с зевком выдающий им что-то отдалённо напоминающее «здорово, мужики».       – Здорово, Эльф.       Названный переключает внимание на затихающую кофемашину и берётся за кружку, в которую потихоньку перестаёт капать.       – Я всё! – оглашает Мишель, следом поторапливая Ника: – Фейербах!       – Деметри! – откликается Нинель, спросонья решающая, что опять инициируют проверку очереди; дальше, впрочем, никого нет.       – Дюбуа и Кицураги! – занимает Гарри, видимо, решая, что он тоже собирается, раз приходит следом; того тут же одёргивает кто-то из зала, напоминая, что заочно вписывать не по правилам – Кима, мол, нет ещё.       – Вы хотите меня именно видеть? – интересуется Ким в ту сторону. Кто-то добродушно посмеивается.       – Ой... утречка. А чего занять самолично стесняемся?       – Не вспомнил.       – У Текилы что, амнезия заразная?       Ещё парочка смешков. Ким молчит. И качает головой, переглядываясь с Гарри; последний склоняет свою в сторону, просто наблюдая. Приходящий с кружкой Ник, задумчиво оглядываясь на зал, просто приветственно взмахивает им ладонью, давая возможность не отвечать вслух.       – Лейтенант?.. – наконец не выдерживает шутник тишины.       – Откуда вы знаете? – серьёзно вопрошает Ким.       Ещё мгновение тишины. Затем из нескольких кабинок, где коллеги сегодня не сонные, доносится смех, среди которого можно различить уже знакомое Киму на слух пыхтение в кружку (Чад) и столь же знакомое ворчание «когда же ты уже глотать научишься» (Эмиль).       – А вы зря смеётесь, между прочим, – праздно изрекает Ник, тем временем запускающий кофемашину. – В Мартинезе дело было в марте; следовательно, инкубационный период – около девяти месяцев. Гарри ещё с неделю дома отвалялся...       – Да, ждите симптомов через неделю, – подыгрывает упомянутый.       Тишина.       – Слушайте, это уже не смешно, это уже как-то стрёмненько... – бормочет Чад.       – Стрёмненько – это каждый раз оглядываться, когда ты суёшь хлебало в кружку, – не удерживается Эмиль; кто-то фыркает.       – В смысле девять месяцев?! – опять просыпается Нинель, видимо, обрабатывающая смутно тревожащее её словосочетание. – Какого хрена?       Вот тут почти все наличествующие утром копы хохочут, каждый над собственной абсурдной ассоциацией. Гарри мягко улыбается Киму, коротко касаясь его плеча, когда сдвигается по направлению к рабочему месту, и он, разбирая намёк, направляется следом.       – Поддерживаешь традицию? – интересуется Гарри негромко.       – Нет. Вообще не собирался тебя вовлекать. Просто настроение немного есть...       «Прекрати оправдываться».       «Тебя забыл спросить».       В кабинке на него поднимает взгляд Жан.       – Утра.       – Доброе утро, сателлит-офицер Викмар.       Судя по выражению лица, полные именования Жану не нравятся, но ничего иного тот не получит: краткие формы общения у него зарезервированы для друзей.       – Если вам понадобится меня быстро позвать, как вы собираетесь это делать? – всё-таки пытается тот сократить дистанцию.       – Мне не понадобится. Я привык работать один.       – А случай, когда надо предостеречь?       Ким поднимает глаза от верного блокнота, которым иной раз пользуется, просто чтобы не вести праздные беседы, и достаточно красноречиво смотрит на Жана. Последний вроде бы что-то улавливает, но не полностью.       – Учитывая... специфику ваших взаимоотношений с лейтенантом-ефрейтором Дюбуа, какой вы её тяготеете представить, мне видится, что вы способны уследить за всем сами. Особенно учитывая, что мне не требуется супервизор. Освобождает больший угол обзора, не правда ли? – Ким поправляет очки, прозрачно намекая, что по части наблюдения вряд ли переплюнет человека, которому оные не требуются. – Лелею надежду, что вы полностью способны воспринимать и анализировать окружение.       Повисает тишина. Жан, с закрытыми глазами потирающий лоб над переносицей, то ли что-то обдумывает, то ли старательно сдерживает дальнейшие вопросы. От последних Кима спасает вваливающийся в кабинку Эмиль, так моргающий, словно не ожидает его тут увидеть (видимо, капитан изменения втихую проводит, не разглашая всему участку), уже знакомым образом упирает кулак в бок, проказнически ухмыляясь, и ахает:       – Дюбуа изменяют!       – Я испытываю дежавю, – праздно мурлычет Ким, на этот раз, когда никаких двусмысленных положений не происходит, совершенно спокойный. – Почему мне вменяют именно это, а не то, что я нагло узурпирую стол собственного начальства?       Эмиль задумчиво чешет щёку, а затем ахает ещё громче; из соседней кабинки гыгыкает Честер, а из соседней с другой стороны заговаривает сам Гарри:       – Угомонись, у нас всё по согласию всех сторон!       – Так это что у вас теперь, треугольник?       – Вообще-то, технически, квадрат... или даже тетраэдр... – задумчиво ворчит Гарри; где-то рядом присвистывает Мак, ворча «какие слова пошли».       – Гарри, – с несерьёзной укоризной одёргивает того Жюдит. – Я приличная женщина; у меня муж и двое детей.       – В смысле у нас гептаэдр?..       Вот теперь Честер протяжно, натужно прыскает в кружку и хохочет; к тому присоединяются офицеры из тех, кто более-менее образован, пока остальные пытаются выспросить, в чём дело. Ким прикрывает нижнюю часть лица блокнотом, потому что удержать оное уже не может, особенно когда тут же заливается смехом Эмиль, держащийся за живот. Вот это уже самый настоящий, классический, можно сказать, Гарри.       – Гарри! – восклицает Жюдит, вытягивая последнюю гласную, скрывающуюся в хихиканье.       – Что бы у нас ни было, мы знаем, кто – самый бесстыжий угол этой геометрической фигуры, – замечает Ким негромко, не афишируя фразу на весь зал (в соседней кабинке всё равно хрюкает от смеха Мак). – Если вы его и ищете, он в углу, с офицером Мино.       – Наказан? – со смешком интересуется Эмиль, ненадолго поднимая очки, чтобы утереть выступающую на глазах влагу.       – Это я по жизни с ним наказан, – бухтит Жан, не охваченный общим задором – и попросту игнорируемый.       – Да, на месяц, – сразу очерчивает Ким, чтобы к нему поменьше вваливались в поисках Гарри.       – Это что это вы имеете в виду? – почти ласково осведомляется Жюдит, опять вызывая парочку непродолжительных хихонек.       – Ничего такого, разумеется. Офицер Моллинс... – Ким взглядом указывает в направлении кабинки Гарри.       – Я понял, в угол, – улыбается Эмиль, сразу исчезая. Ким полагает, что теперь установится тишина, но с ним снова заговаривает Жан; к счастью, негромко, сугубо между ними.       – И кто из углов устроенного вами треугольника назначен тупым, лейтенант? А то что-то все ведут себя так, словно это я.       «Нет, я», – думает Ким, переваривая осознание того, что ему понадобились те же девять месяцев дотумкать, что он любит человека – и при этом умудриться полностью проворонить период влюблённости, который в теории самый приятный. Конечно, время и ситуация в городе и жизни в целом были неподходящие, но всё же, если бы тогда знать...       «То есть то, как ты с изначально хорошим самоконтролем с минетов не мог никак слезть, тебе вообще ни о чём не сказало? Ну ты и тугодум...»       – Даже Жюд на пару с этим говнюком делают вид, что всё внезапно сделалось радужно, – вполголоса рычит Жан, отчего-то всё-таки пытаясь выжать из него какой-то ответ.       – А что вас в этом беспокоит?       – Я его знаю. Ему хочется прибухнуть.       Ким поднимает взгляд. В чужом просматривается беспокойство. Может быть, дипломатия всё ещё способна что-то со всем этим сделать...       – Я понимаю, что у вас уже нет для него кредита доверия, – делится он наблюдением; Жан красноречиво морщится, показывая, что и впрямь нет. – Но у меня есть. У офицера Мино есть. И он старается не прожечь эти два.       Жан фыркает.       – Вы двое всё ещё им очарованы. Он это умеет.       Ким не отвечает, оставляя свои последние слова как пищу для размышлений. Пусть осядут хорошенько. Может быть, дойдёт, что нечего рычать, пока Гарри старается.       После обеда они отправляются продолжать расследования. По Жану видно, что тому плохонько – мигрень обостряется то ли от пресловутых размышлений, то ли от бумажной работы, и тот какое-то время ещё стойко держится, но потом оседает на одну из скамеек по пути.       – Дайте мне пару минут, – сдавленно просят у него, хлопая ладонью по скамье рядом.       – Ладно, – отзывается Ким, игнорируя приглашение присесть.       Некоторое время он молча ждёт, затем проверяет отведённую под сегодняшние планы страницу блокнота (благо, Жан выбирает скамейку почти под фонарём), затем снова ждёт, затем машинально притопывает, борясь с тягой что-то делать – да и вообще сдвинуться с места, потому что день выдаётся холодный даже для зимы. Тогда Жан поднимает голову от ладоней.       – Ещё пару минут, – просит тот, упирая в него взгляд покрасневших влажных глаз: организм непроизвольно реагирует на боль. Ким всё так же молча жестом предлагает носовой платок – а то продует ещё, головные боли ещё больше усилятся... – Не надо мне! – гавкает Жан, отпихивая его руку, и с тихим поскуливанием зажимает голову между ладоней.       Ким спокойно прячет платок обратно в карман.       – Я буду поблизости, если хотите побыть наедине с собой, – извещает он Жана, неспешно направляясь к попадающемуся на глаза магазину – прикупить пачку сигарет, раз уж выдаётся свободная пара минуток. Вспоминается сразу, как Гарри принимает у него предложенный платок: моментально, не глядя даже, только мелко благодарно кивая, а потом, уже когда теребит, сворачивая, и находит вышивку в углу, неловко и отчего-то виновато косится на него.       Платок, кстати, и ныне там. Гарри пользуется, стирает, опять пользуется, но не отдаёт, хоть уже скоро до дыр затрёт.       Когда он выходит, снаружи его ждёт придерживающийся за стеночку Жан.       – Лейтенант... в Джемроке лучше не оставаться одному, – вымучивает тот из себя. – Центральный ещё так-сяк, но...       – Вот и не оставайтесь. Я плохо вас понимаю, офицер; вы подаёте смешанные сигналы.       – Бога ради, Кицураги, мне очень больно, у меня раскалывается голова...       – Мои соболезнования, но мне больше нечего для вас сделать, – ровно отвечает Ким, на этот раз игнорируя обращение просто по фамилии. На этот раз. – Вы можете отдохнуть ещё, если вам это требуется. Я буду держать вас в поле зрения.       Жан чуть ли не скрипит, но вымучивает из себя ещё кое-что:       – Простите. Не хотел обидеть.       – Я понимаю.       – Послушайте, я... если вы точно знаете, куда мы идём – я в состоянии переставлять ноги, ладно? Просто... не смогу составить должного... уровня кооперации. Это временно.       – Меня устраивает, – всё тем же тоном отзывается Ким.       Всем приходится заниматься буквально самому (впрочем, Жан бездумно исполняет чётко сформулированный запрос в этом состоянии, что лучше, чем ничего), однако он и так привык работать один. С Жюдит, правда, приятнее, но он может потерпеть; Жан ещё достаточно уважительно с ним обращается по сравнению с имеющимся у него опытом.       Примерно через час Жана, видимо, отпускает, и тот опять заводится поговорить:       – Знаете, Гарри говорил, что с вами весело...       «Но не говорил, что кто-то обязан кого-то развлекать», – думает Ким, подбирая ответ, достойный амплуа самого скучного копа в мире.       – Полагаю, ему со мной весело.       Жан испускает такой тягостный вздох, что ему становится смешно, но больше заговорить на окололежащие темы не пытается. И на том спасибо.       В половине седьмого он завершает рабочий день. К семи как раз добраться к участку...       – Что вы ему обо мне говорите? – внезапно требует у него ответа Жан. У этого, значит, есть свои тактики допроса...       – Кому?       – Гарри, – вносит тот ясность таким тоном, словно это очевидно. Ким приподнимает бровь.       – Я ему должен что-то о вас говорить?       – Он обходит меня стороной и не берёт трубку. Раньше этого не было.       «Всего разок не ответил, а этот уже на пену исходит. Контролёр или у них всё-таки что-то есть?»       Ким покрепче сжимает самого себя за кисть сложенных за спиной рук. Это не его дело. Не его...       – Я не понимаю, почему вопрос у вас формируется в первую очередь ко мне, – высказывает он с точно выверенной долей замешательства в голосе. – Это ваши с ним взаимоотношения, решайте всё с ним. Советов никаких я тоже давать не буду, если от меня это ожидается.       – После пятницы будете делать вид, что вы не при делах? – нажимает Жан.       – После таких вскриков «не трогай меня» вы мне будете корчить невинность? – выпаливает Ким, снова мелко срываясь. – Мне не вмешиваться, когда с моим другом так обращаются? Я стараюсь между вами не становиться, но Гарри – мой друг тоже; это до вас доходит, мистер Викмар?       Жан сжимает зубы так, что ходят желваки; видимо, он что-то задевает. Однако ответа не следует, хоть тот явно пытается что-то сформулировать.       – До завтра, офицер, – роняет Ким, заканчивая разговор, и быстрым шагом направляется обратно в участок один. Он не собирается выслушивать упрёки от человека, сходу налетающего заниматься рукоприкладством, когда всё спокойно и тихо. Гарри в пятницу буквально никого не трогает и никому не мешает – только себе вредит.       В участке его перехватывает сам Гарри и без объяснений заводит в чужую кабинку, где уже никого нет.       – За тобой идёт Жан, – шепчут ему на ухо затем. – Не хочу с ним сейчас пересекаться.       Жан и впрямь врывается в помещение буквально минутой позднее. Они оба тихонько ждут, пока тот заглядывает к Гарри, вопрошает у Жюдит «где?», получает ответ «уже ушёл», всхрапывает почти как конь, а потом шумно собирается и уходит, и тогда выбираются из временного прибежища.       Дорога домой умиротворённая; Ким спокойно сдаёт ведущую позицию, прекращая следить за направлением движения, и его капельку колет ностальгия.       После ужина он по ещё одному новому обычаю направляется составить Гарри компанию... и последний, едва завидя его, пригласительно хлопает ладонью между разведённых ног:       – Иди сюда.       – Это что? – интересуется Ким, когда тот ещё и поднимает углы пледа, в который завернут, напоминая чем-то большую летучую мышь.       – Холодно сегодня... Не хочешь?       – Что я начинаю хотеть – так это диван побольше, – вздыхает Ким, не отказывая, однако, и усаживаясь к Гарри спиной. – А то как пятилетки сидим.       – Не ворчи, – почти нежно советует Гарри, укутывая в плед и его. – Зато не затекает ничего. И шея наверняка тоже...       «Действительно, что за нежности-то пошли?..»       Ким не видит причин отказываться – тем более, что приобнимающий его Гарри немного смягчает донимающий его тактильный голод.       «Ну себе-то не ври».       Ладно, причин хватает. Ему просто не хочется.       – Как Жан? – интересуется Гарри спустя некоторое время. Ким призадумывается над ответом: можно сказать, что всё в порядке, чтобы не тревожить лишний раз, а можно не быть таким же замкнутым, как сам Гарри в последнее время, и подать пример. – Ага. Вижу по паузе, что эпизоды есть.       «Да нет, ты просто откуда-то знаешь», – думает Ким. Почётче так.       – М? – вопросительно изрекает тот. По спине у Кима бежит лёгкий озноб, несмотря на то, что он ею прислонён к тёплому Гарри, и он впервые задумывается о том, почему его не беспокоит вот эта странная вещь, когда Гарри что-то знает. Происходит это не так уж часто, но всё же, потенциально это способно дать тому в руки несколько большее количество влияния, чем он согласен кому-то предоставить... и тем не менее, он с какого-то момента перестаёт это учитывать.       «Да ты вообще уже ничего не учитываешь. Твои упражнения с блокнотом коту под хвост, его смело можно в мусорник отправить. Достань только напоследок, припомни, сколько ты туда минусов насовал».       «Не хочу больше», – думает Ким, уже без стеснения устраивая голову на Гарри, и пересказывает эпизод с плюхающимся на скамейку Жаном, оставляя разговор конца рабочего дня при себе.       Гарри не слишком легко вздыхает в ответ на услышанное.       – Не обращай внимания. Он ведёт себя как козёл, когда боится быть уязвимым.       – Именно то, что я и сделал.       – Я имел в виду не принимать близко к сердцу, – урчит Гарри ближе к его уху. По нему ненавязчиво пробегают мурашки.       – С тобой он тоже так? – переводит он тему на Гарри: у последнего очень чётко проявляется тяга помогать людям.       – Время от времени...       – То есть каждый раз, – констатирует со вздохом Ким, уже умеющий определять, когда Гарри лукавит или виляет.       – Слушай, мы, кажется, уже говорили о том, что мы все есть такие, какие есть. Ты тоже не всю помощь умеешь принимать...       – И тебе тоже неприятно?       Гарри долго молчит и в конечном итоге вообще ничего не отвечает. Пресловутое неприятно делается Киму от самого себя: неуместно заданный вопрос.       – Прости. Сейчас не время такое выяснять, – нарушает он молчание первым.       – Такое выяснять вообще ни к чему хорошему не приводит... – отстранённо отзывается Гарри. У Кима возникает впечатление, будто мыслями тот находится где-то в другом месте. – Знаешь... – Гарри вздыхает. – Нет, если я тебе расскажу, как с ним управляться, это будет нечестно. Да и мне не надо, чтобы вы сцепились...       – Обязательно всегда этим заканчивается?       – Знаешь, Ким, у нас обычно нехватка времени. Гайки становится предпочтительнее закручивать быстро, – прозрачно признаётся человеческая открывашка в том, что в рабочее время консервный нож в бок Жана втыкается быстро и решительно.       – Так вы действительно обижаете друг друга. И вы всё ещё друзья? – переспрашивает он.       «А ты всё ещё его любишь?»       «Да?»       – Да? – дублирует Гарри ответ ровно с той же интонацией. – Это на дороге не валяется, знаешь ли.       Кима тревожат крайне смешанные чувства. Разве что эти двое готовы иметь друг с другом дело так же, как он готов иметь дело с тягой к алкоголю у самого Гарри (да и то, он знает, что это временное), в ином случае он решительно не понимает.       – Видишь же, повёл себя по-козлячьи, но извиняться пополз...       – Да, и мораль мне читать. Перед тобой он извиняется хоть когда-нибудь, если сразу у вас обычно времени нет?       – Мы периодически садились после работы обо всём поговорить. Там и... объяснялись, – несколько неуклюже и туманно облекает Гарри в слова то, что уж точно они оба обсуждать не хотят.       – Вы хотя бы... вправду объяснялись помимо прочего? Или что-то копилось? – с тем же нежеланием выдавливает из себя Ким, чувствуя себя как человек, беспокойно трогающий языком недавно раскрошившуюся пломбу: и не следует, потому что делается ещё хуже, и давит осознание того, что с этим надо что-то сделать в ближайшем времени.       – Видимо, что-то копилось, раз я его тогда окончательно нахер послал, а он и сходил, и всё расследование зада со скамьи не поднял...       Ким коротко хрустит костяшками, собираясь с духом.       – Может быть, тебя отпустить к нему на вечер, чтобы вы прояснили всё по-человечески, пока вы друг друга просто не удавили? Только обещай мне, что ты ему донесёшь, а не остановишься где-то на полпути.       – Что значит отпустить? – возмущается Гарри. – Я уже давно взрослый человек, чтобы выйти вечером из дома... – пауза. Тот, кажется, понимает, что к чему. – Ты это... ты это имеешь в виду...       Снова пауза. Повисает молчание; Ким чувствует, что его ритмично подталкивает в спину: Гарри глубже дышит, что-то внутри себя сдерживая.       – Нет, – наконец отрезает тот, глухо, низко; затем коротко прокашливается. – Я не хочу. Ты разве пошёл бы?       – Я не знаю; я всегда избегал в такое ввязываться. Но если бы существовала необходимость... полагаю, необходимость есть необходимость. Я не знаю нюансов, Гарри, прости, если предположение для тебя оскорбительно, – торопливо добавляет он, чувствуя, что тот вдыхает ещё глубже. – Я просто хочу донести, что если в этом существует нужда или некая крайняя мера – я не буду препятствовать или злиться. Я понимаю, что у вас разговора без спуска пара с него не выйдет. Только бы с тобой всё было в порядке.       Гарри протяжно выдыхает.       – Ким. Послушай. Я никуда не пойду. У него тоже зимние обострения сейчас, так что перебесится и прекратит. Забудет. Как страшный сон, – тот смыкает вокруг него руки, то ли обнимая, то ли придерживая. – Прости. Я не хотел, чтобы ты всем этим тревожился.       – Всё в порядке.       Гарри сжимает объятия плотнее. Изрядно плотнее.       – Гарри? Гарри, мне сложно дышать.       – Я бы тебя не отпустил, – бубнит тот. – Между вами бы влез, но одного не отпустил. Пожалуйста, не заводи никого параллельно тоже.       «Он ревнует!»       Случайно не совсем правильно вдыхая – сугубо физически положение способствует, – Ким закашливается, но не от неуместного ажиотажа в подвале, а от осознания совсем другой вещи; незамедлительно отпускающий его Гарри вместе с ним подаётся вперёд, беспокойно ощупывая его за плечи.       – Мне... мне нельзя просить? – чуть ли не жалобно вопрошают у него.       – Господи, Гарри... – сипловато выдыхает он. – То, что я у тебя просил, автоматически применяется и ко мне тоже! Ты что, действительно думал, что я не обязуюсь никого не заводить параллельно? Ты... это тебе не распределение бытовых обязанностей!       – Не кричи, пожалуйста...       – Извини, – понижает обороты опоминающийся Ким. – Я тебя не ругаю, я просто... изумлён. Не в очень хорошем смысле. Я не думал, что всё это нужно проговаривать.       – Я просто не знаю, где это находится в твоей системе мировоззрения... – тихо бормочет Гарри. – ...и заслуживаю ли я...       На этом Ким не выдерживает и отвешивает тому щелбан повыше колена – как под руку попадается.       – ...ай. Бытовое насилие.       – Было бы смешно, если бы ты синяком на лице не светил, – одёргивает он Гарри.       Пауза. Очень долгая.       – Изволишь обижаться?       – Нет, кое-что обдумываю...       – Обдумывай, – вздыхает Ким, от нечего делать устраивая спину и голову обратно. На удивление общительный сегодня в тактильном аспекте Гарри снова его приобнимает, и у него начинает теплиться надежда на то, что кое у кого пробивается обратно вкус к объятиям. Было бы здорово. Гарри явно те самые эндорфины не помешают – поставлялись бы только, а за ним пообниматься не заржавеет...       Следующим днём Киму начинает казаться, что текущая неделя обязывается приносить нечто новое каждый божий день, потому что Гарри прямо с утра заявляется вместе с ним на его же рабочее место и там висит над Жаном, слегка обескураженным резкой сменой тактики, пока последний не поднимается, чтобы отойти по запросу поговорить. Гарри заранее достаёт сигарету из пачки, но сейчас Киму это ни о чём не говорит; он только надеется, что Гарри вернётся с балкона без свежих повреждений.       Время тянется безумно долго. Ким знает, потому что часто поглядывает на часы. Неприлично часто по собственному же мнению.       Наконец возвращается Жан, с виду будто всё столь же обескураженный, и внезапно сходу просит заняться более активной работой. В поле выходить, то бишь. Ким соглашается.       Когда он перед уходом всовывается к Гарри передать, что ушёл, с последним никаких заметных изменений не происходит, так что он выдыхает с облегчением. Зато оные происходят с Жаном, полдня молчащим в отчётливом замешательстве, а на перерыв, на который они вынужденно заворачивают в ближайшую отапливающуюся забегаловку, вдруг открывающим рот поболтать. Ким буквально через две минуты понимает, что у него пытаются прощупать круг его интересов. Что занятно, характер вопросов выдаёт не заинтересованность, но осведомлённость: видимо, Гарри много болтает, а у Жана откладываются общие сведения обо всяком.       – Что это вы меня взялись расспрашивать? – в лоб интересуется он, желая просто прервать весь этот процесс и тихо-мирно продолжать проводить день (насколько это возможно в Джемроке). – Со мной же «скучно».       – Да так... думаю, что у нас с вами общего, если мы дружим с одним и тем же человеком.       Ким отпивает из чашки, немного жалея о том, что в тепле кофе дольше остывает: не допьёшь в ускоренном темпе, чтобы уйти от разговора.       – Зачем?       – Задаюсь вопросом, известно ли вам кое-что, – хмыкает Жан. – И если да, то как давно.       Теперь Ким молчит и смотрит в окно, изображая полнейшую незаинтересованность. Он не хочет знать никакого «кое-чего». Звучит уже неприятно.       – Лейтенант, – упорно тормошит его Жан.       – Да?       – Дюбуа вам вообще говорил? У него, оказывается, пассия есть.       – У него много пассий, офицер, – мурлычет Ким, щурясь, чтобы не выдать лицом неприятного ёканья сердечка. – У него это всегда выходит за пределы просто хобби, вы знаете.       Жан немного оживляется, ошибочно полагая, что он идёт на контакт.       – Нет-нет, я имею в виду человека.       – Вас это интересует, – роняет Ким без какого-либо определённого оттенка.       «Попался, Кимбол».       «Нет, мне интересно, зачем ему знать и что он хочет выведать. И что собирается делать. Смотрим в оба».       – А что, не должно? – Жан вскидывает брови. – Послушайте, да вы же посмотрите на него...       – Как вы думаете, зачем мне очки? – прерывает того Ким, сбивая интонационно набирающиеся обороты; Жан непонимающе моргает. – Я плохо вижу.       В него сосредоточенно всматриваются с таким прищуром и вытягиванием шеи, словно зрение у Жана внезапно проседает до глубокого минуса. Картина настолько забавная, что у него напрягается живот, удерживая смешок внутри.       – Вы что, шутите? – наконец выносит вердикт тот. И протяжно выдыхает. – Я вас прошу... я серьёзно. Я не знаю, насколько хорошо вы понимаете противоположный пол... – Жан скребёт стол указательным пальцем, отчего-то переключая туда внимание, а потом им же стучит: – Но. Он уже не молод и не в той форме, – к пальцу присоединяется средний. – У него нет финансовой стабильности. У него вообще, блин, женское финансовое поведение, – безымянный... – Тревожная нервная работа, – и, наконец, мизинец. – Беды с башкой и вредными привычками. Ну и с башнями окружающих, как следствие. Вопрос, – Жан переворачивает кисть ладонью кверху весьма говорящим жестом «какого хрена». – Кто на это поведётся из уважающих себя женщин? Его либо разводят, либо там всё ещё хуже, и его неплохо бы завернуть, а то сам сделается хуже. Понимаете?       «А то ты ему не делаешь хуже», – думает Ким, параллельно размышляя, как быть: проще всего отрицать, мол, ничего не знаю, дать повод усомниться – но с другой-то стороны, Гарри явно дал вот такое понять, чтобы кое-кто и думать забыл о взаимном стравливании пара и искал себе другие способы. Где-то есть узенькая тропинка, по которой ему тут нужно сейчас пройти...       «Забудь, ты, как обычно, напорешь сейчас фигни».       – Допустим, я что-то улавливаю, – неохотно вступает он в полемику – хоть очень хочется вернуться к вопросу о том, насколько хорошо он понимает противоположный пол, и солгать, что нисколько. К сожалению, не поможет; ему тут и растолковывать начнут. Лучше бы расследованием дальше заниматься, ей-богу, там и то легче...       – Ну и... он вам говорил? Или он мне набрехал?       Ким терпеливо отпивает из чашки, борясь с желанием состыковать взгляд с потолком. Это надолго. Может, сразу в лоб?       – Хорошенькие беспокойства о его внешнем виде, – роняет он для начала, красноречиво почёсывая скулу там, где у Гарри теперь красуется синяк. Обе Жановы идут пятнами.       – Это... я не хотел бы... выносить на обсуждение.       – Почему? Хотите быть исключительно единственным человеком в кругу общения, который применяет физическое насилие? Сам бью, но другому зась? – растолковывает он в итоге совсем доступно, наблюдая за тем, как Жан вспыхивает уже целиком.       – Я вижу, вы на меня конкретно так злитесь...       – Нет, выбиваю настоящие причины беспокойства, – раскачивает Ким лодку ещё сильнее. Жан обескураженно глядит куда-то мимо него, но ни на что конкретное – просто в пол.       – Я просто хочу, чтобы он никуда больше не влез. И чтобы лгал мне – не хочу. И... – тот несколько потухает, потирая голову. – Это личное тоже. Он когда на спидах сидел, он...       Жан укладывает голову в обе ладони, локтями упираясь в стол; одна из рук мелко подрагивает.       – Это было просто виртуозно. Я боюсь, что если я перестану разбираться в том, лжёт он или нет, он вляпается во что-нибудь так далеко, что его никто оттуда не сумеет вытащить. Никто и не захочет помимо меня.       – Поздно спохватились. Вы уже не вытащили его ни из сороковой «Купри», ни из петли, ни из нежелания держаться на этом свете после трибунала, – перечисляет Ким, несколько часов кряду наслушавшийся того, как Гарри больше не хочет этого всего. – Я, конечно, в первых двух участия не принимал, но я видел и его настрой в Мартинезе, и то, как он держал в ладонях собственный пистолет; как он его в них баюкал. И за руки я его не хватал, офицер Викмар. И не рявкал, руку не прикладывал. Не так сложно добыть из себя доброе слово. Напомнить, что ещё нужен кому-то на этом свете. Может быть, вам стоит спускать пар куда-то не в него?       На мгновение кажется, что Жан слушает его как здоровенная змея – то есть не понимая звука вообще и реагируя только на движение губ и пальцев, неспешно покачивающих ложку в кружке, – но потом до него доходит, что его тоже пытаются просмотреть на предмет лжи.       – Ещё и петли, оказывается, – глухо говорит Жан. – Вы понимаете... вы знаете, что мне лично хочется его треснуть так, чтобы вся эта дурь вылетела? Я не могу с этим желанием ему петь.       Последнее слово выплёвывается так, словно сам Жан мало чего доброго в жизни слышит. Гарри в хорошем настроении, впрочем, всякое болтает, так что кое-кого может ломать ещё и по похвале – примерно так, как его ломит по ласке, а то и сильнее.       – Я понимаю. Никто не требует. Просто не доламывайте дальше.       – Я пытаюсь. Пытаюсь! – гавкает Жан, следом с тихим поскуливанием прижимая подушечки пальцем к сомкнутым векам: видимо, теперь головная боль перетекает куда-то за глаза. – Просто... меня беспокоит. У него теперь свободные субботы впереди. И вкусы обычно не меняются на противоположные, а он блондинок любит. У него в кругу общения появилась какая-нибудь брюнетка?       – Брюнетка? – переспрашивает Ким машинально, движимый теперь уже безусловной тягой разузнать, о ком это – и не ссылается ли Гарри на него. И если ссылается, то как описывает.       – Брюнетка. Очень милая. Не знаю, я не видел милых женщин после сорока...       У Кима кровь приливает к ушам: он тоже таковых не знает. И в зеркале тоже ничего милого не видит. Что там у Гарри вообще в голове варится; можно было что-то правдоподобнее сочинить?       – Я не знаю... у него много знакомых. Некоторых я знаю исключительно по имени, потому что он рассказывает, но я ведь не испрашиваю портрет каждого, – изворачивается он, силясь просто оставить Жана в неведении и дальше, потому что лично ему никаких инструкций по этому поводу не выдают. – Излишнего энтузиазма пока не заметил. Возможно, он прячет... у него есть тенденция ревниво относиться к некоторым вещам.       В ответ звучит усталый полувздох-полустон.       – Можно попросить вас поглядывать по возможности? Буду должен, – просят его внезапно. – Он же как чистый лист в некоторых вопросах...       «Вот уж точно», – думает Ким, припоминая вчерашний разговор.       – Я его друг. Я и так за ним присматриваю.       В конце дня Жан вдруг заводится бухтеть, припоминая ему, что он исхитряется-таки увильнуть от вопроса о том, говорит ли именно ему по этому поводу что-то сам Гарри.       – Не хотите со стариной Виком делиться, значит, отделили себе отдельно круг общения, ему ничего знать и не надо...       – Лично я бы хотел, чтобы старина Вик направил ожесточённую дознавательскую деятельность в работу, – привычно отводит Ким направленную на него шпильку в сторонку. – И если бы кое-кто не хотел давать знать – не подходил бы сам.       Жан тягостно вздыхает, ворча что-то себе под нос, непередаваемо схожий в этот момент с Гарри, и на этом тема наконец-то закрывается. У Кима она, впрочем, остаётся приоткрыта, однако он ждёт вечера пятницы: и самому переварить, и оставить Гарри на тот же процесс целые выходные.       – Вот же человек бесстыжий! – ахает Гарри в пятницу, уже после ужина, когда Ким кратко пересказывает, с чем к нему подошли.       – Ты думал, он ко мне не подойдёт? Я сам призадумался насчёт того, что ты бы предвидел.       – Конечно! – возмущённо пыхтит Гарри. – Это же... ну... проакцентировал же ему специально, мол, ты угомонись, найди себе занятие, займи мозг и руки... Нашёл, блин. Ой, да ну его, придурка, хоть в покое меня оставит наконец-то. Прости за беспокойство.       – Э... – изрекает Ким, мысленно сравнивая манеру раздосадованно бухтеть у обоих. Лексикон немного различается, но манера... один в один. – Ничего. По крайней мере, я сегодня увидел, что он просто специфический.       – А не просто мудак? – фыркает Гарри, озвучивая тактично замолчанное. – Я бы, наверное, и не связывался, будь просто мудак.       Ким даже не говорит, что вводное словцо тут выглядит не очень хорошо (мало уверенности в заявлении), но Гарри и так мрачнеет, и ему очень хочется перебить тому это настроение. И он интересуется насчёт наличия мыслей касательно новогодних подарков, надеясь, что эмоции по этому моменту у Гарри уже улеглись.       У Гарри вытягивается лицо.       – Подарки? – переспрашивают у него обескураженно. – Это... принято?       «Вот чёрт», – лаконично думает Ким, понимая, что ничего хорошего он этим не делает. Но уже поздно.       – Это не обязательно, но...       – А ты хотел? – Гарри приходит в невесёлое оживление. – Надо было хоть намекнуть... нет, забудь, не надо было, я просто снова дурак, как обычно... Ты примешь что-нибудь постфактум? Или тебе уже не надо?       – Гарри, – одёргивает того Ким, однако названный, кажется, мысленно подсчитывает, сколько имеет свободных денег на руках. – Гарри! Я не расстроен. Я просто понял, что тебе не до того, и не стал поднимать тему. Потом, кажется, тебе тоже было не до подарков. Просто хотел уточнить, вдруг ты купил что-то и тоже решил, что уже не до того.       – Нет, – Гарри сникает. – Не купил...       – Ничего страшного. Просто хочу спросить, хочешь ли ты всё-таки свой получить.       Тот вздыхает после краткого обдумывания.       – Поставь на полку...       – Что?       – Это всё-таки мой большой толковый словарь, да? Просто поставь на полку. Спасибо.       Ким непроизвольно прыскает.       – Нет, Гарри, не словарь. Ещё банальнее. Так что, берёшь?       – Я не знаю? Если хочешь отдать...       Видя, что решительность у Гарри сползает куда-то в окрестности нуля, Ким идёт за пакетом с зелёным свитером, упрятанным поглубже на свою полку, чтобы хоть что-то приятное напоследок из всего этого извлечь; а то получается, посулил, но не подарил...       Гарри смотрит на свитер с печальным обожанием; он в принципе впервые такую эмоцию у человека во взгляде видит.       – Я тебе ничего не купил... – расстроенно бормочет тот. Стоящий рядом Ким коротко сжимает переносицу, пытаясь найти, что теперь с этим всем сделать, а то всё хуже и хуже...       «Закрой уже рот, Кимбол. Ничего хорошего ты им всё равно сказать не можешь».       «Весь в тебя», – мысленно огрызается он, пиная люк подвала; оттуда гаденько хихикают.       «У него теперь свободные субботы впереди», – вспоминаются ему слова Жана затем... и его осеняет.       – Гарри? – обращает он на себя внимание, попросту поднимая голову того к себе. – У тебя есть какие-нибудь расследования, которые вы с Жюдит ещё не взяли?       – Да, есть кое-что, буквально сегодняшнее... а что?       – Ты знаешь – давай мы с тобой завтра соберёмся и немного его пощупаем? Как в старые добрые времена?       Вот теперь лицо у Гарри медленно светлеет. Даже в глаза блеск возвращается. Видно, что всё ещё лелеет надежду когда-нибудь ещё с ним поработать...       – Ты серьёзно? Вот прям серьёзно?       – Да.       «Два идиота-трудоголика».       – Правда?       – Да.       Гарри восторженно глядит на него снизу вверх, затем на распластанный на коленях свитер и снова на него.       – Это что это... мне и подарок подарили, и на свидание позвали?       Ким не сдерживает улыбку.       – Не обольщайтесь, детектив, у нас серьёзное расследование.       – Может быть, всё-таки? Побочный квестик?       – Может быть.       Его хватают за пояс штанов, но вместо старого моциона, уже давненько не производимого, Гарри только подтягивает его поближе и обнимает, прижимаясь к нему виском. Даже, собственно, лучше...       – Давай купим тебе что-нибудь по пути, – предлагают ему упорно. – Ты заодно просто скажешь, что ты хочешь, чтобы я не промахнулся...       Киму, вообще-то, было бы интересно узнать, что ему хочется по мнению самого Гарри, но он не хочет загружать последнему голову – поэтому просто соглашается, ласково оглаживая всё больше отрастающие каштановые пряди на этой самой бедовой голове. Её тут же поднимают:       – Хочешь?       «Упаси боже», – думает он, торопливо отказываясь.       – Просто нравится так делать, вот и всё.       Гарри снова утыкается в него виском и снова заводится с песней «ты такой хороший».       – Ничего я не хороший...       «Вот уж точно. Ещё неделька с Викмаром, и ты скажешь «да, давай». Как миленький».       «Ещё неделька с Викмаром сделает ему гораздо легче, между прочим».       «Ещё порция самообмана. Ты сколько за эту неделю мелко срываешься? Но ты продолжай, продолжай. Весело!»       – Ким? Всё в порядке?       – Да, конечно.       Суббота проходит просто восхитительно. Гарри оживляется, много улыбается (причём персонально ему в том числе), периодически приходит чуть ли не в игривый настрой... однако он снова чувствует дистанцию, пусть очень маленькую.       Когда Гарри сглатывает и поглядывает на уже не впервые попадающийся по пути «Фриттте», становится понятно, в чём дело, и Ким предлагает закругляться, на всякий случай придерживая Гарри за локоть. Не то чтобы он сможет удержать... но тот снова идёт за ним домой как привязанный.       – Всё будет в порядке, Гарри, – мягко говорит он дома, пока они оба отогревают замёрзшие руки; тот доверчиво прислоняется к нему плечом. – Неделя. Всё будет в порядке.       – Надеюсь...       Воскресенье решает, видимо, помиловать Кима по части новизны, потому что ничего необычного не происходит вовсе.       Вторая неделя течёт ещё медленнее, словно в преддверии некоего важного события. Ким не понимает, в чём дело, потому что у него ничего не намечается; разве что его подспудно заражает этим настроем Гарри, так что время растягивается ещё и благодаря ожиданию сюрпризов.       Зато Жан ведёт себя поспокойнее, пусть и делается более замкнутым; видно, что скучает, но при этом старательно терпит, кажется, успокаивая себя тем, что взамен имеет меньше стресса от всяческой побочной деятельности, весьма любимой официальным напарником. А вот Жюдит...       – Я начинаю чувствовать, что с ним можно получить дополнительное образование, – говорит Жюдит, когда Ким улучает момент побеседовать: Жан как раз утаскивает Гарри на балкон покурить.       – Вам не мешает? Его иногда бывает... много.       – Нет-нет, лейтенант, по большей части это занимательно. Иногда здорово отвлекает от... не самых приятных вещей, – признаётся Жюдит. Ким выражает осторожную надежду на то, что Гарри выбирает приличные для болтовни темы. – Ну... вы его знаете. Какой-то фильтр у него стоит в целом, но не на всё. Но тоже интересно; мне буквально вчера весь день читали лекцию о половом диморфизме в дикой природе, и это было интересно! – заканчивает Жюдит с некоторой долей удивления. А потом убегает взглядом за Кима и ойкает. Последний, естественно, оглядывается.       – Так ты делаешь вид, что терпишь документальное кино... – нехорошо щурится он – не всерьёз, конечно, – на появляющегося в кабинке Гарри.       – Нет, ну попадается интересное... ой, а ты знаешь, тебя Вик искал... – соскакивает с темы Гарри, инспектируя взглядом потолок – тоже, естественно, не всерьёз. Жюдит едва слышно посмеивается.       Неделя тянется дальше. Крохотная дистанция между ним и Гарри приносит крохотное напряжение, и оба ощущения постепенно делаются всё отчётливее.       – Хочешь выпить? – мягко спрашивает Ким в четверг: начинает становиться заметнее. Бледный Гарри прячет взгляд, но кивает. – Держись, Гарри. Поговори со мной, если хочешь, просто выговорись.       Тот качает головой. Но не говорит, что всё в порядке, и это его вдруг начинает беспокоить. Однако он не лезет в душу, чувствуя, что в ней что-то происходит – а уж если он чувствует...       – Хочешь, в субботу опять пойдём? – предлагает он вместо этого. – Или просто чем-нибудь займёмся?       – Хочу, – глухо отвечает Гарри.       Однако совместный выгул протекает не так, как в прошлый раз; Гарри отчётливо что-то беспокоит. Ким крепенько держит себя в руках, надеясь, что это просто временные колебания настроения, которые скоро останутся позади.       Гарри становится всё печальнее. И, едва переваливая за экватор третьей недели, усаживается на край кровати с его стороны, когда он, по обыкновению сидящий у её спинки, перечитывает перед сном заметки.       – Да? – сразу реагирует Ким, откладывая блокнот в сторону.       – Есть... разговор, – не без труда начинает Гарри. Он кивает, внимая. – Я тут подумал... наверное, мне всё-таки стоит съехать жить отдельно.       – Что? Почему? Что случилось? – вырывается из опешивающего Кима череда вопросов. С чего вдруг?..       «Может быть, ты надоел ему со своей вежливостью, Кимбол. Или наскучил. Он любит новизну, ты же знаешь».       – Ничего страшного не случилось, – сразу успокаивают его. – Это... я обдумал, – Гарри сосредоточенно переплетает пальцы между собой; большие так и ходят, потирая друг друга и выдавая нервозность. – Мне слишком хочется бахнуть, и я вижу, что я слишком обременяю тебя с этим всем. Я так не хочу. Не хочу продолжать тебя этим всем грузить. Ты и так уже столько для меня сделал, что мне уже просто стыдно.       «Врёт», – напряжённо замечают из подвала. Киму, знающему, на какие темы эта штука реагирует, внезапно становится тревожно.       – Раньше тебе не было, – подмечает он. – Во всяком случае, настолько, чтобы срываться посреди зимы с нагретого и обустроенного места и пытаться что-то найти. Цены на жильё и аренду всё ещё конские, и я прекрасно знаю, что тебя это раздражает, Гарри. Ты там ещё быстрее сорвёшься пить.       Тот отводит взгляд, пойманный как минимум на лукавстве, но пока что молчит; сутулится мрачно, и Ким вдруг понимает, что не хочет этого человека никуда отпускать. Совсем никуда.       «Эй, помнишь, ты как-то ляпнул, мол, чтобы он знал, что он важен и нужен?» – интересуется он мысленно, несколько иррационально злорадствуя: от кого бы ещё откровению случиться!       «Вот чёрт...»       – Я могу хотя бы знать настоящую причину того, почему ты хочешь куда-то от меня уходить? – просит он, очень надеясь, что таковая просто глупая, и что у Гарри просто случается какой-то заскок по незнанию или критический сбой в мыслительной деятельности, как иногда бывает. – Пожалуйста.       Гарри сутулится ещё сильнее.       – Гарри. Ну же, поговори со мной. Незачем закрываться. Это сделает только хуже.       – Я не знаю, – отрешённо произносит тот. – Мне нужно... отойти в сторонку. Назад. Сам себя я уже не могу ограничить.       – В чём, Гарри? – совсем мягко вытаскивает ответ Ким, ощущая, что речь начинает идти не о выпивке.       – В... себе? В мере... – тот запинается, не готовый, кажется, что-то обсуждать, но затем собирается с мыслями. – В наших с тобой взаимоотношениях. Я начал... хотеть гарантий, – признаются ему; Ким, естественно, вопрошает, каких, поддерживая кажущуюся ему очень хрупкой нить разговора. – Гарантий, что ты будешь... что ты будешь, – Гарри виновато смотрит на него. – Будешь для меня. Я не имею права этого хотеть. Ты свободный человек, я чётко это понял, когда ты велел сообщать о какой-либо динамике между нами, и...       – Я просил сообщать, а не сразу что-то воротить, – не выдерживает Ким, припоминающий, как сам себя ограничивает касательно гарантий.       – А если ты отреагируешь плохо? Лучше просто отойти; хотя бы сохранить... – Гарри расцепляет пальцы, сохраняя между ладонями небольшой промежуток с таким видом, словно физически может что-то удержать, и Ким, пробираемый ознобом от осмысления того, что его тоже не хотят отпускать, тянется вложить туда свою руку. Гарри поднимает на него глаза.       – Эти гарантии – твои, Гарри. И я хочу таких же. И не хочу, чтобы ты уходил. Ты мне нужен.       Тот часто моргает, убирая капельку набегающей влаги, а потом осторожно и очень нежно касается его лица, заглядывая ему в глаза.       – Ты для меня очень важен, Гарри, – повторяет Ким для особо упорных, взглядом ища хоть какие-то признаки понимания. Что в свою очередь ищет у него на лице взгляд Гарри, он не в курсе, но он надеется, что это хороший знак.       – Спасибо, – неожиданно хрипло выдаёт тот. – Спасибо, Ким. А... ты... можешь опять назвать меня бесстыжим, но ты в настроении? Хочу для тебя что-то сделать. Хочу отвлечься.       Годится, на самом деле, отказаться, но последняя ремарка удерживает Кима от незамедлительного ответа. Он и сам рад будет отвлечь. К тому же, у него зарождается подозрение, что ему предлагают что-то отличное от обычного моциона, судя по характеру всё ещё продолжающегося касания к лицу, уже плавно перерастающего в поглаживание.       – А ты? Я тоже хочу для тебя сделать. Активно бы в отвлечении поучаствовал... Давай-ка, забирайся на кровать, попробуем тебя растормошить, – велит Ким, собираясь в случае чего не дать Гарри опуститься на пол и потянуть его к краю кровати: этого он сейчас не хочет; он хочет касаться и целоваться, и всё-таки попробовать вернуть тому вкус к последнему занятию.       – Подожди... – Гарри подсаживается поближе. И касается одной из дужек очков. – Можно?       – Зачем? – не без напряжения уточняет Ким, спешно пытаясь решить, готов ли он к такому. – Проверяешь на доверие? Я тебе доверяю, Гарри, но в настроение нужно приводить тебя, а без нормального зрения это сложно. Ты уверен...       – Уверен. Я бы и часть инициативы с тебя снял, раз уж ты упомянул.       – Меня можно просто попросить не болтать.       Гарри очень красноречиво фыркает, давая понять, что думает о его способности удержать язык за зубами во время физической близости, и у него приливает кровь к ушам.       – Ладно... – вздыхает он, поднимая руку к лицу, но его на этом останавливают, и Гарри берётся за очки сам, медленно и осторожно снимая их с него. Видимо, что-то символическое – или ещё что, мало ли что в этой лохматой голове происходит. – Тебе будет непривычно, – предупреждает он загодя: линзы его очков немного увеличивают глаза для смотрящего со стороны, и перемена может несколько разочаровать.       – Не будет. Я знаю, я наблюдал, когда ты их протираешь. Я на обычное место положил, – без стеснения извещают его, подводя его руку к тумбочке, где и впрямь нащупываются очки чётко на привычном ему месте.       – Гарри, я не слепой, – не сдерживает он укоризны, наконец поднимая взгляд; Гарри размытый и как будто делается от этого лохматым весь. – Я тебя вижу, просто нечётко. И имей в виду, выражение я не разбираю, так что тебе теперь придётся самому больше говорить.       – Понял. Спасибо за вступительный инструктаж по технике безопасности, – ёрничает Гарри. – А теперь...       – А теперь закрыть рот, понял, – в том же духе парирует Ким.       – Можно иногда приоткрывать, – бесстыже отражает Гарри. – Но да. Я собирался в другом... тоне.       – Каком?       Гарри не отвечает, придвигаясь ближе, отчего ему становится капельку неуютно, и почему-то крайне целомудренно целует его в щёку. Затем ещё, ближе к уху.       «Тебе уже и от этого хорошо?»       «А что нет-то?» – мысленно вопрошает Ким, ловя лёгонькую волну мурашек от почти деликатной щекотки по уху от какой-то из частей лицевой растительности Гарри. Последний касается губами ещё чуть ближе и выше, и он непроизвольно дёргается, прыская.       – Щекотно...       Гарри с мягкой настойчивостью придерживает его за углы челюсти и целует его под виском, после чего чуть дольше прижимается губами к собственно виску, обычно перекрытому дужкой очков. У Кима начинает чесаться язык спросить, из-за этого ли весь сыр-бор, но его останавливает переживание того, что происходит что-то особенное, что лучше не нарушать и не спугнуть.       Касание губ отмечает внешний конец брови, тоже обычно недоступной для взаимодействия, затем внутренний; потом Гарри целует его ниже, около носа, и из-за щекотки от усов и размытости зрения у него сразу возникает ассоциация с большим ласковым животным, тычущимся в лицо, отчего щекотно становится ещё и внутри. Настолько, что у него перехватывает дух.       – Гарри... – выдыхает он бесцельно, оглаживая того по внешней стороне рук. Последние приходят в движение, пока Гарри ещё разок целует его в щёку, цепляют полу домашнего свитера, и он, понимающий намёк, от этого самого свитера избавляется.       – Ты в майке, – шепчут ему воодушевлённо. – Хорошо...       – Что хорошего?       – Мне нравится, – мурлычет Гарри, ведя подушечками пальцев от его лица по шее, именно лаская, не пытаясь ощутить самому, отчего чувствительность кожи сразу будто взвинчивается и передаёт ещё и лёгкое тепло от не касающейся его ладони Гарри; вторая находит себе опору на кровать, позволяя тому склониться немного ниже. Следом его столь же нежно целуют под ухом и ниже, продолжая обласкивать шею, и из Кима сам по себе вырывается прерывистый вздох, приводя его же, застывающего от непривычного ему обращения, в чувство. Тут он вспоминает, что у него тоже есть две руки – и незамедлительно запускает пальцы одной из них Гарри в волосы, второй нащупывая застёжку кофты на том. – Оставь.       – А если не хочу?       Гарри его совершенно по-свински игнорирует, не просто не помогая снять, а ещё и нажимая ладонью на предплечье, опуская последнее – мешаешь, дескать, – и опять располагает её у шеи, так нежно поглаживая, что он весь идёт мурашками... которые дальше без передыху катаются по нему вверх-вниз. Самые упорные безостановочно кусают его за спину в нижней части рёбер, щадяще, но иголочки проникают вглубь, царапая лёгкие и обнимая сердце – особенно когда Гарри прижимает губы немного плотнее, а кончики пальцев знакомятся с ключицами, немного оголёнными вырезом майки, и плечом, вовсе безжалостно открытым.       Ким не сразу осознаёт, что дышит уже ртом и мелко дрожит, потому что участки, не обогреваемые Гарри, потихоньку растрачивают тепло.       – Гарри? Если ты вот после этого вздумаешь всё-таки собраться и уйти, я... – он закусывает губу, пытаясь подобрать что-то подходящее, но мозг просто отказывается подсказать хоть что-то негативное. – Я не знаю, что я с тобой сделаю, но я придумаю, и тебе не понравится.       «А, да, у мужчин бывает такая тенденция. Сделать всё красиво на прощание, да...»       – Тише. Убедил, всё, никаких уходов, – успокаивающе отзывается Гарри, целуя его в плечо; пальцы на нём уползают на бок, где на него наконец-то мягко ложится тёплая ладонь, и Ким прогибает спину, подаваясь вперёд и приветствуя это касание. Приветствует он и освобождающееся выше пространство, позволяющее погладить самого Гарри по плечу, шее и груди... а потом он об этом ненадолго забывает, когда тот снова приникает губами к его шее и находит особо чувствительное местечко.       – Боже, Гарри, – чуть ли не всхлипывает он, охваченный более крупной дрожью.       – Я так люблю тебя... – тихо вздыхает тот.       Кима аж дёргает: не выплеск адреналина, никакого ускорения пульса, но что-то сродни; его словно стегает по всем крупным нервам, так сладко, что он невольно кратко вдыхает. Организм даже разрешения не спрашивает. Будто как раз для...       – Я тебя тоже, – выдыхает он.       Гарри немного отстраняется, заглядывая ему в глаза.       – Что? – беспокойно спрашивает Ким, ничего не понимая. – Я не вижу выражения лица, Гарри, я говорил. Что такое?       Он отчётливо слышит восторженный вздох.       А затем Гарри куда быстрее суётся к его шее и целует его так, что его бросает в жар. Затем ещё и ещё; раздразнённый организм отзывается сильнее, отчётливее, ладонь на боку и спине ощущается так, словно майки там нет и подавно... пользуясь всё той же «маяковой» метафорой – если раньше Гарри поднимается по ступеням наверх, чтобы поправить прожектор и что-нибудь починить, робко не трогая ничего кроме совсем мешающих по пути вещей, то только что происходит методичное распахивание всех окон и дверей для проветривания. Ким чувствует себя обнажённым, даже будучи всё ещё одетым. И, судя по тому, что Гарри заводит ладонь ниже, к крестцу, и ненавязчиво подтягивает его на себя, вместе с этим укладывая спиной на подушку, но не отрывая от него губ, дальше его смотритель собирается не просто врубить отопление, а прогреть всё снизу доверху...       Когда Гарри интересуется его ключицами, он запрокидывает голову, упираясь макушкой в спинку кровати, и подставляет под ищущие губы горло, безотчётно для себя надеясь, что оные всё-таки найдут что-то – что в нём есть что-то, что Гарри не находит больше ни в ком.       – Гарри... – жарко выдыхает он снова, прижимая того к себе.       – Ким, – опаляет горло аналогичный выдох. А вот дальше что его опаляет – касание воздуха к животу в месте, где майку выдёргивают из штанов. Следом Гарри пытается склониться уже туда, но, видимо, так уже не сворачивается и забирается на кровать целиком. А потом таки прикладывает губы и туда, так вдумчиво и тщательно прихватывая ими кожу, что он, прерывисто вздыхая, вытягивает в напряжении ноги, только сейчас осознавая, что очень, очень возбуждён. Однако дальше на нём расстёгивают штаны, и его чуть не подкидывает.       – Нет, – упрямо шипит он, пытаясь подтащить Гарри обратно за ворот кофты. – Не хочу; иди сюда. И сними уже это наконец!       – Ладно, ладно...       Пока Гарри возится с кофтой, Ким тянется к очкам – и его мягко перехватывают за запястье.       – Пусти, я схожу подготовиться...       – Нет. Не хочу.       Ким чувствует, что в него упирают взгляд. Запал немного сбивается. Что же, зато есть минутка отдышаться, почему бы и нет...       – А что ты хочешь?       Нависающий над ним Гарри придерживает его за подбородок и едва ощутимо касается большим пальцем губ.       «Тоже можно», – думает Ким, тонко и провокационно касаясь подушечки пальца кончиком языка. Гарри вместо какого-то уточнения вслух медленно ведёт ею по его нижней губе, и от влажноватого вдумчивого касания всё внутри у него вдруг взволнованно поджимается.       – Я хочу тебя поцеловать, – столь же вдумчиво шепчет Гарри. Ким ехидно щурится.       – Забыл, как это делается?       – Сейчас это делается иначе, – следует серьёзный ответ. Следом Гарри подтягивает его ещё немного ниже, укладывая нормально, и накрывает его губы своими, медленно, нежно прижимая, и волнение сжимает Киму сердце почти до боли. Действительно, иначе...       Гарри целует его очень медленно, пока у него не разглаживается неясная тревога – а потом так, что ему снова становится жарко. И притирается пахом, давая понять, каким образом планируется спуск стремительно накапливающегося в них обоих напряжения; жадно целующий того в ответ Ким приподнимает таз, бессловесно одобряя, и Гарри глухо стонет, подрагивая, но целовать его не прекращает. Потом прижимается плотнее, снова утыкается ему в шею, на этот раз не ограничивая себя в касаниях, безболезненно покусывая, зализывая, обласкивая до безумия горячим ртом, и Киму кажется, что он сейчас просто сойдёт с ума, особенно под подсказки из подвала о том, что зря он отказывается от вот этого вот рта да внизу, где и без того уже горячо и подтекает. Капельку масла в огонь подливает стыд от осознания того, что он в процесс привносит мало чего, просто беспорядочно тиская и заглаживая Гарри где придётся. Сосредоточиться слишком сложно: он прежде не знает касания любимого и любящего человека, и Гарри тут, что непривычно, намного опытнее него; он весь горит, не зная, как с этим управиться, и сдавая инициативу, и Гарри чуть позже подсовывает под него руку, держа крепче, бессловесно передавая, что рядом, что проведёт сквозь моменты, когда – он предчувствует – у него просто помутится сознание от жара в затылке и теле...       Ким мысленно бессвязно молится, чтобы к нему не сунулись целоваться тогда, боясь по привычке покусать, потому что Гарри, бесстыже распахивающий у него всё, что только возможно, добирается ведь и до люка подвала...       «Нет... я – всё...»       ...где его личное чудовище, выползающее-таки на белый свет, бессильно распластывается на тёплом полу. Гарри, пока он задыхается, ловя последние нужные ему порции кислорода перед пиком удовольствия, безбоязненно держит уродливую горячую лапку, пока в действительности мягко прижимает к постели обе кисти Кима, норовящие покрепче во что-нибудь вцепиться.       Ким вскрикивает на сопровождающем оргазм толчке бёдрами. Беспорядочно ёрзает под Гарри, не попадая в темп того, теснее вжимается в объятиях, когда его руки отпускают, а через десяток секунд, когда у него проясняется рассудок, хватает лохматую голову и жарко, благодарно целует – сперва попадает в щёку, но потом производит корректировку и находит уже губы, податливо приоткрывающиеся навстречу. Тут уже Гарри стонет, не размыкая поцелуя, затем громче, когда Ким просовывает руку тому в штаны помочь закончить, так жадно прижимая его к себе, что он едва-едва исхитряется управляться. Грех жаловаться, однако: Ким через этот жест тоже чувствует себя очень важным и нужным.       Гарри тоже довольно сильно толкается, когда заканчивает, но в последний момент немного съезжает набок, чтобы не слишком сильно вминать его в постель, и от одной этой мелочи в нём горит ответная нежность так сильно, что у него щиплет глаза от переизбытка чувств.       – Люблю тебя, – напоминают ему в плечо, прижимаясь туда же губами, и, видимо, Гарри приходит в себя и сам, пока Ким, кряхтящий «и я тебя», пытается достать из-под того руку, потому что приподнимается сам. – Боже, я уделал тебе майку...       – Это каким образом?       Гарри, судя по телодвижениям, подтягивает на себе одежду.       – Дык домашнее, резинки везде растянутые уже давно...       – М. Кто-то доёрзался.       – Зато ты с ними не боролся, – лениво хмыкает Гарри, склоняясь над ним, и тянется к тумбе, чтобы вернуть очки на их законное место. Тоже аккуратно. Приятно... – Пойдём, снимем это всё с тебя.       – Почему менее инициативному всегда потом приходится отмываться? – риторически вопрошает Ким, не очень довольный тем, что приходится подниматься.       – Ах, так вот почему ты такой активный всегда...       Ким только вздыхает.       – Иди умывайся, я дольше умывальник занимать буду, – отправляет он Гарри первым. Тот беспрекословно поднимается тоже, а в ванной поторапливается, хоть видно, что уже сонный. А потом, когда он, почистивший зубы и обтёршийся внизу прямо над умывальником, берётся застирывать майку с трусами – обнимает сзади, всё ещё тёплый, как едва просыпающийся кот, сразу льнущий к хозяину обниматься.       В постели Гарри точно так же жмётся под бок, и в конечном итоге просто поворачивает его к себе спиной, чтобы обнять и тут. Ким почти сразу отключается.       Ночью его что-то будит. Сперва он не понимает, что именно, потому что вроде бы ничего не происходит, но потом Гарри опять тихонечко отползает, и он успокаивается и закрывает глаза: по нужде приспичивает, небось. Затем тот, достаточно отстраняясь, столь же тихонько тянет с его плеча одеяло, чуточку приоткрывая, и влажновато, медленно касается только что обнажённого места губами, а потом бережно прикрывает обратно, как и спину, от которой отодвигается в итоге. У Кима от всего этого снова щемит в груди.       «Это... это... вот так?.. когда тебя любят?»..       Теперь приходится уже ему спуститься к подвалу и взять своё чудовище за лапку, совместно переживая и кое-как укладывая в душе новое для всего его существа ощущение себя любимым. Его не кусают и даже не царапают, просто тихо дрожа.       Потом, постыдно много позже, пока он, занятый собой, больше ни о чём ином не думает, до него доходит, что Гарри всё ещё в комнате, и тогда он торопливо надевает очки и оглядывается, сразу уколотый смутной тревогой. Гарри, сидящий на краю кровати со своей стороны, роняет от неожиданности пачку сигарет из рук.       – Я тебя разбудил? – вопрошает тот, оборачиваясь. – Извини.       – Что ты делаешь?       – Ничего, – Гарри откладывает пачку на тумбочку. – Спи, я...       – Гарри. Ты там всё ещё думаешь куда-то уйти?       Тот со вздохом разворачивается и подсаживается поближе, чтобы доверительно взять его за руку, но его это ничуть не успокаивает.       – Меня беспокоит мысль о том, что меня всё это в какой-то момент перестанет радовать – так же, как объятия раньше, – столь же доверительно делится с ним Гарри, снова немного печальный. По крайней мере, делится, а не упорно держит в себе, и на том спасибо... – Ладно бы просто я – но тебе будет неприятно, я не хочу, чтобы тебе было неприятно...       – Давай ты немного прикрутишь пессимизм, ладно? Будешь этого ждать – так и случится, – ворчит Ким устало. – Не жди. Живи, Гарри. Живи сегодняшним, если тебе будет легче; тогда и зима быстрее закончится. А если всё-таки у тебя интерес начнёт пропадать – я попробую радовать тебя чем-нибудь новым.       Гарри немного вытягивается к нему, всматриваясь в глаза.       – Что?       – Снимай очки и ложись, – распоряжается вдруг тот.       – Только не говори, что ты собрался повторять...       – Нет, конечно, спать. Я бы, правда, с удовольствием, да возраст не тот, – вздыхает Гарри, влезая обратно под одеяло и сам; Ким расслабляется, откладывает очки на прежнее место и опять укладывается.       Уже лежащий Гарри двигается ближе и вдруг суётся ему в лицо, тепло и щекотно целуя.       – Спасибо, Ким, – нежно урчит тот, снова его целуя. Затем ещё. И ещё.       – Гарри, я хочу спать, – в конце концов взывает Ким к здравому смыслу, не видя конца этому процессу.       – Спи, – соглашается Гарри, придвигаясь ещё ближе, и напоследок ещё разок его целует. Ким вскорости снова проваливается в сон, убаюканный теплом рядом.       Утром пробуждение выходит примерно то же: он просто открывает глаза, не понимая, что его будит. Всё ещё немного пасмурно, но можно рассмотреть, что на постели в поле зрения никого. Ким приподнимается на локте, спросонья раздумывая, не позвать ли Гарри для начала, а потом уже расстраиваться, и за спиной сразу слышно какую-то деятельность.       – Тихо. Спокойно, – предупреждает сзади Гарри, тут же оказываясь рядом вплотную, и придерживает его за бок. – Я тут, просто проснулся в шесть и не смог больше уснуть. Пошёл барахло в шкаф складывать.       Для чего его придерживают, Ким понимает, когда тот укладывается сзади, исхитряясь ещё и влезть к нему под одеяло.       – Ну куда? – недовольно ворчит он. – Что ты жмёшься на самый краешек... тебе там ещё и спину укрыть не хватает. Иди туда. Иди на свою половину.       – Не хочу, – следует короткий ответ.       – Вот зачем тебе...       Ким осекается, когда его целуют сзади под линией роста волос, потому что мурашки по нему бегут буквально обезоруживающие: его не то что расслабляет, он просто обмякает.       – Ты знаешь, мне всё-таки нравится, когда ты без очков, – урчит Гарри, целуя его туда же; загривок у Кима снова отзывается расслабляющим покалыванием. – Можно хоть немного инициативы у тебя отобрать. А то такими темпами совсем мальчиком-зайчиком начну себя чувствовать...       – Это не имеет никакого отношения к очкам.       – Да-да. Конечно.       Ким фыркает.       – Нет, правда, я хочу иногда просто брать и что-нибудь с тобой делать сам, – бухтит Гарри, потираясь об него носом. – И желательно без провокационных комментариев. С этим отсутствие очков пока сходится...       – А просто смелее быть слабо?       Гарри плотнее прижимает его к себе.       – Вот без этого давай, да? Возможно просто тихо-мирно с тобой полежать?       – Не знаю, я не пробовал с собой полежать.       Гарри щекотно фыркает ему в загривок; затем тихо смеётся.       – А я хочу попробовать. Там ещё пятнадцать минут до будильника...       – Попробуй. Дай только отодвинуться нормально, потому что если ты себе сейчас почки простудишь...       Вот тут Гарри уже охотно возвращает ему свободу движений и опять укладывается обниматься и тихо, медленно целовать его в загривок. Ким пока не знает, во что это всё выльется в глобальном масштабе – но у него есть парочка оснований полагать, что существующие между ними привязанности переживут и пересилят все текущие напасти.

Конец