just a supercut of us

Лето перед четвёртым годом становится первым летом на памяти Джисона, большую часть которого он не проводит с Феликсом. Похоже, канули в прошлое те бесконечные дни, проведённые на велосипедных прогулках по тропам, под тенью навеса мамы Феликса на фермерском рынке или перед телевизором семьи Ли, где они часами смотрели квиддич. По словам маглорождённого отца Джисона, лето перед пятнадцатилетием — первое лето в жизни, когда ты по-настоящему становишься подростком. Следовательно, вместо того, чтобы заниматься детскими вещами вроде погони за Феликсом по улицам, отец Джисона находит ему работу в киоске у местного бассейна. Сначала Джисон пытается спорить, но родители остаются непреклонны, поэтому почти всё лето он проводит за прилавком киоска, неохотно отпахивая по тридцать часов в неделю готовя ICEE и разогревая хот-доги для детей с липкими пальцами и их уставших родителей. Единственное утешение в том, что Феликсу тоже удаётся устроится туда спасателем — видимо, его мама этим летом не так уж нуждается в помощи — так что, по крайней мере, они погрязли в этом вместе. Или, Джисон сначала так думает. Будучи спасателем, Феликс проводит большую часть смен, слоняясь вокруг, глядя в бассейн и болтая с другими спасателями. Пока Феликс взаимодействует с внешним миром, Джисон заперт в киоске один, и первые две-три недели это ещё терпимо, но потом становится довольно одиноко. Они с Феликсом могут пообщаться, только когда их перерывы совпадают, но и это сходит на нет — Феликс, типичный хаффлпаффец, быстро заводит друзей среди спасателей, и вскоре каждый раз, когда Джисон видит друга в комнате отдыха, тот уже увлечён разговором с кем-то из восьми-девяти других подростков из персонала. Феликс особенно сближается с долговязым спасателем примерно их возраста с взъерошеными волосами, рельефным прессом и беззаботной улыбкой. Его зовут Кихо. Джисон наблюдает, как они изредка разговоривают на посту, а в течении нескольких недель становятся настолько неразлучными, что Феликс начинает отменять их с Джисоном пятничные и субботние вечера, лишь бы провести время с тем парнем. В последние недели лета ему кажется, что куда бы он ни глянул, то видит их везде вместе: то они толкаются плечами и смеются на одном спасательном посту; то на следующий день указывают друг на друга и что-то беззвучно произносят через весь бассейн; то потом в комнате отдыха делят один стул, прижавшись так близко, что почти сидят на коленях друг у друга, перешёптываясь о чём-то на телефоне Феликса. Честно говоря, изменилось не только то, что теперь Кихо внезапно обнимает Феликса за плечи на каждом углу. Сам Феликс изменился, и этого невозможно не заметить. Частично, это физическое — за лето он заметно подкачался, не настолько, чтобы тягаться с Чанбином, но достаточно, чтобы Джисон это отметил. Однако самое главное изменение вовсе не внешнее: если раньше разговорить Феликса на тему его чувств было трудно, то теперь буквально нереально. Джисон ничего не может с собой поделать, кроме как подозревать, что это как-то связано с Кихо — с тем, как у Феликса озаряется лицо, когда они вместе; с тем, как он краснеет, когда Кихо ухмыляется; с тем, как он смотрит на Кихо, когда тот засыпает у него на плече в комнате отдыха. И ещё вот что: стоит Джисону упомянуть Хогвартс, как лицо Феликса заметно мрачнеет. Если бы Джисон был другим человеком, он, скорее всего, ревновал бы. И окей, может, он и правда немного ревнует. Но для ясности, дело не в том, что он сам хочет делать всё то же самое с Феликсом — у него никогда не возникало особого желания делить с ним крошечный спасательский стул, и вряд ли это когда-нибудь изменится — просто он чувствует, будто потерял своего лучшего друга. Будто в каком-то смысле его лучший друг оставил его позади, угнавшись вперёд, куда Джисон не может последовать. Правда в том, что будучи с самим собой до конца честным, Джисон прекрасно знает, почему Феликс ведёт себя иначе рядом с Кихо. По той же причине Феликс всегда уклоняется от вопросов о том, почему ему так нравится квиддич, и по той же причине он смотрел на Чанбина так, будто тот повесил на небо луну, когда появился в начале третьего курса, накачанный как никогда. По той же причине в последний рабочий день Джисону приходится делать вид, что он не смотрит, пока Кихо и Феликс обнимаются, кажется, целую вечность. И по той же причине, когда Феликс всё-таки отстраняется от объятий, его глаза покрасневшие и мокрые, а всю дорогу домой он не поднимает взгляд на Джисона. Джисон знает, почему, но по какой-то причине, не может заставить себя признать это. Как и каждый год, Джисон прибывает на вокзал Кингс-Кросс с опозданием, и потому ему снова приходится искать своих друзей в поезде в одиночку. Обычно на это уходит не меньше двадцати минут, таща чемодан из вагона в вагон и заглядывая в полупрозрачные окна купе, стараясь разглядеть знакомые лица, но при этом не выглядеть подозрительно. Однако в этот раз он слышит знакомые голоса едва отворив дверь первого вагона. — Мне трудно в это поверить, — холодно произносит голос Чана. Джисону требуется всего секунда, чтобы его найти: он стоит чуть дальше по коридору, скрестив руки на груди, а напротив него — Минхо. Он немного ниже Минхо, но то, чего ему не хватает в росте, он компенсирует внушительным телосложением. В вагоне царит мёртвая тишина, будто Чан и Минхо единственные, кто вообще разговаривает. Хватает одного взгляда на открытые двери купе, чтобы понять — так оно и есть. Из каждого купе выглядывают студенты, наблюдая за перепалкой и шепчутся так тихо, что Джисон понимает это лишь по движению губ. — Что ж, жаль это слышать, — спокойно отвечает Минхо, словно каменный взгляд Чана его вовсе не трогает. — Но если тебя что-то не устраивает, обсуждай это с профессором Чхве, а не со мной. Он лишь немногим выше Чана, но взглядом сверху вниз создаёт впечатление о разнице в росте не меньше полфута. Это первый раз, когда Джисон видит их вместе после той ссоры на рождественских каникулах в его первый год в Хогвартсе, но, очевидно, конфликт между ними не утихал. Джисон иногда слышал, как Чан жалуется на Минхо, обычно в связи с каким-нибудь младшим гриффиндорцем, который обращается к Чану за советом из-за того, что ему досталось от Минхо и его компании. Но он не думает, что Чан и Минхо реально сталкивались лицом к лицу с тех пор, по крайней мере так открыто. Чан наклоняет голову набок, будто анализирует ситуацию. — Знаешь, мне интересно, в курсе ли профессор Чхве, чем ты занимался последние пару лет, — непринуждённо говорит он. — Наверняка этот Хван был бы рад доложить вашему декану, как именно его новый звёздный староста проводит своё время. К удивлению Джисона, Минхо смеётся. — Удачи тебе. Сейчас Хёнджин уже понимает, что меня лучше не злить, и я сомневаюсь, что он готов стать ещё большим изгоем, чем и так является. Он не будет разговаривать с тобой. Лицо Чана мрачнеет. Очевидно, ему нет с чем поспорить. — Ты хоть понимаешь, какой пример подаёшь младшим студентам? Что даже самый отъявленный хулиган в Хогвартсе может стать старостой? Минхо прислоняется к окну, пряча руки в карманы. Пожимая плечами, он нарочито равнодушно произносит: — Ну, не знаю. Что им стоит уважать старших? Чан подаётся вперёд, так близко, что их лбы почти соприкасаются. — Нет, — рычит он. — Это говорит им, что ничего из того, что они делают, не имеет значения. Что важно лишь одно — власть. На секунду Джисон замечает, как на лице Минхо мелькает настоящий страх, но он тут же исчезает. Не отводя взгляда, Минхо грубо отвечает: — Что ж, какой уместный урок. Долгое мгновение они просто смотрят друг на друга. Наконец, в выражении Чана что-то цепенеет, и он делает шаг назад. Снова нейтральным тоном он сообщает: — Как только мы доберёмся до Хогвартса, я поговорю с деканом Гриффиндора о явно порочной системе выбора старост у Слизерина. — Ну, удачи, — усмехается Минхо. — Даже если твой декан и попробует что-то предпринять, мой отец состоит в попечительском совете. Впервые за всё время Чан улыбается. — Какое совпадение. Мой тоже. Минхо моргает. Он явно не ожидал такого. — Что? Но ведь все члены попечительского совета- — Чистокровные, — перебивает его Чан. — Да, так и есть. Чистокровные. Джисон забыл, что Чан один из них. Обычно это и не вспоминается: Чан не расхаживает вокруг, кичась своим статусом, как многие чистокровные слизеринцы и рейвенкловцы. Но это козырь, который он не боится использовать. На лице Минхо вновь появляется то выражение, будто Чан сказал что-то неожиданное. — Пофиг, Бан, — огрызается он, возвращаясь к едкости. — Продолжим в школе. Сорвавшись с места, он шагает прочь по коридору. Спустя несколько секунд дверь вагона захлопывается. Вагон тут же наполняется шумом голосов, и дюжина студентов исчезают обратно в свои купе. С другой стороны коридора Чан поднимает голову. Он улыбается, когда встречается со взглядом Джисона, но эта улыбка не достигает глаз. — Сон! Иди к нам. Джисон кивает и медленно протаскивает свой тяжёлый чемодан к друзьям. — Что случилось, хён? — любопытно спрашивает Джисон, когда Чан поднимает чемодан на багажную полку. — Выглядело… напряжённо. Чан вздыхает. — Минхо один из новых старост-пятикурсников. Он приставал к младшим студентам в коридоре, хвастался своим значком, и я вмешался. Всё просто немного вышло из-под контроля. Феликс, сидящий рядом, закинув ногу на ногу, пожимает плечами и слегка улыбается. — Не знаю. По-моему, было довольно круто, — он бросает взгляд на Джисона и улыбается шире. — Привет, Сони. Джисон улыбается в ответ. — Привет, Ликс. Тем временем Чан стонет. — Нет, Ликс, это было совсем не круто. Я не должен был терять самообладание. Просто Минхо меня так… Его взгляд становится отстранённым, словно он погружается в мысли, и фраза обрывается. — Злит? — подсказывает Джисон, когда становится ясно, что Чан не собирается продолжать. Он переглядывается с Феликсом, у которого приподняты брови, мол, Что с ним? — Да, — наконец говорит Чан, фокусируя взгляд. Он чуть улыбается Джисону. — Вроде того. Итак, — добавляет он внезапно. — Феликс тут рассказывал, что вы летом работали у бассейна? Джисон кривится. — Ага. В киоске. Родители заставили. — Ну, я не возражал, — вставляет Феликс. — В целом, было весело. В его голосе есть подтекст, который Джисон едва улавливает, какая-то странная осторожность. Как будто он говорит не то, что хочет. — Ну да, очевидно, — вырывается у Джисона. Он вспоминает своё лето, проведённое в одиночестве под навесом киоска, наблюдая, как Феликс болтает с коллегами все десять недель. Они так и не обсудили это лето по-настоящему, по крайней мере, пока, и резкость проскальзывает в его голосе прежде, чем он успевает её удержать. Даже для самого себя он звучит обиженно, и тут же жалеет о сказанном. — Что это значит? — любопытно спрашивает Чан. Феликс не сводит глаз с Джисона. Его улыбка постепенно гаснет. — Да, что это должно значить? — Ты заводил друзей среди спасателей, а я продавал сладости сердитым малышам, — осторожно произносит Джисон, пытаясь сгладить ситуацию. — У нас было разное лето. Слишком поздно. Голос Феликса напряжён, когда он отвечает, не менее осторожно: — Мне жаль, что тебе не понравилось работать в киоске, правда жаль, но это не моя вина, что ты не умеешь плавать, — он делает паузу. — И вообще, если то, чем я занимался летом было для тебя проблемой, стоило сказать об этом раньше. — Я никогда не говорил, что это проблема, — бросает Джисон. — Я просто сказал, что мы делали разные вещи. Чан, явно чувствуя внезапное напряжение, кратко касается плеча Феликса. — Ладно, ребята. Лето закончилось. Вы уже получили расписание занятий? — Да, — тихо отвечает Феликс. Он избегает взгляда Джисона. — Почти то же, что и в прошлом году, только я поменял Уход за магическими существами на Изучение Древних рун. Сердце Джисона замирает. — Что? — выпаливает он, даже не пытаясь скрыть боль на лице. — Зачем ты это сделал? Я думал, мы снова будем вместе на Уходе за магическими существами, как в прошлом году. — Кихо сказал, что мне нужно Изучение Древних рун, если я хочу потом работать в Министерстве, — бормочет Феликс, уставившись на свои колени. — У меня не было выбора. Опять этот долбаный Кихо. И, подождите, что? У Джисона отвисает челюсть. — С каких это пор ты хочешь работать в Министерстве? И в смысле, Кихо? Неужели он не магл? Всё лето он был уверен, что Кихо всего лишь какой-то местный магл. Разве не поэтому Феликс чуть не плакал под конец лета? Потому что он не увидит его до следующего июня, если вообще увидит? Феликс качает головой. — Нет, он из Хогвартса. Я всё лето твердил о том, что хочу попасть в Министерство. Я… я думал, что ты знаешь. — Нет, — выдавливает Джисон, чувствуя сердцебиение в ушах. — Ты никогда не говорил мне ни о том, ни о другом. Похоже, ты делился этим с Кихо, а не со мной. — Ох, — протягивает Феликс. — Прости. И он действительно звучит сожалеющим, но в его голосе есть ещё одна нотка, от которой кажется, что в глубине души ему совсем не жаль. Будто он говорит это, просто чтобы успокоить Джисона. Из дипломатичности. Идеальный хаффлпаффец, так Джисон называет его уже много лет. И да, он именно такой. Повисает долгая тишина. У Джисона звенит в ушах. — В каком он факультете? — резко спрашивает он, лишь бы не ляпнуть что-то ещё, о чём потом пожалеет. Краем глаза он замечает, как Чан напрягается. — Рейвенкло, — сухо отвечает Феликс. — Он на год младше нас. Поэтому ты его не знаешь. — Он хороший парень, Джисон, — примирительно добавляет Чан. — Голова на плечах есть. Мир останавливается. Джисон не дурак. Не нужно быть гением, чтобы понять: пока он задавал миллион вопросов, Чан молчал. Если бы он был кем-то другим, можно было подумать, что тот просто вежлив, но это же Чан. Он всегда первый интересуется: как прошло лето, чем занимались на выходных, как дела. И последний гвоздь в крышку гроба: С хрена ли Чану знать, кто такой Кихо? Чан шестикурсник из Гриффиндора. Почему ему должно быть известно что-то о случайном третьекурснике из Рейвенкло, который даже не занимается спортом? — Погоди, — медленно произносит Джисон, поворачиваясь к Чану. — Что? Откуда ты это знаешь? Чан сглатывает. — Слушай- Если Джисон ранее сомневался, что Феликс рассказывал Чану о Кихо, то теперь нет. Желудок сводит в узел. Он не может смотреть на Феликса. Он не может смотреть ни на одного из них. — Знаете что? — Джисон перебивает его и вскакивает. — Неважно. Пойду подышу свежим воздухом. Он хватает свой чемодан с верхней полки, и тот с глухим ударом падает на пол. Тишина оглушает. Он не может заставить себя встретиться взглядом ни с одним из друзей, а осознание того, что никто не пытается его остановить, режет, как нож. — Увидимся в Хогвартсе, — бормочет он, и выходит в коридор один. Будь воля Джисона, он бы не сталкивался ни с кем до остановки поезда, но оказывается, он не продумал всё до мелочей. Он бесцельно плетётся через три вагона, пока проводник не трогает его за плечо: — Найди себе купе, приятель. Мы не можем позволять вам тут слоняться. — Но все они заняты, — слабо возражает Джисон. — Разве я не могу просто посидеть в коридоре? Проводник с жалостью смотрит на него. — Извини, парень. Если сам не найдёшь место, придётся найти его для тебя. Джисон опускает голову. Щёки горят, и он говорит, глядя в пол: — Вообще-то, не могли бы вы… Он осекается, но проводник, кажется, понимает намёк, потому что долго смотрит на него. — Ты уверен? — наконец спрашивает мужчина. — Обычно студенты разбираются с этим сами. — Я не… — Джисон отчаянно оглядывается. Те немногие купе, которые он видит с этой точки обзора, заполнены синими и зелёными формами. Он не знает ни одного слизеринца или рейвенкловца, и от перспективы обойти каждое купе и спросить, можно ли сесть рядом, ему немного хочется умереть. Внезапно дверь сдвигается в сторону, и секунду спустя, прежде чем кто-либо успевает отреагировать, в коридор высовывается голова парня в зелёной форме Слизерина. Он выглядит немного моложе их, и на лице у него широкая, неуверенная улыбка. Джисону кажется, что он уже видел его раньше — он и его друзья любят располагаться в… — Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство, — щебечет он самым неслизеринским голосом, который Джисон когда-либо слышал. — А не знаете, скоро ли придёт леди с тележкой? Мы очень голодны. — Извините, молодой человек, — отвечает проводник. — От неё пока никаких вестей. — Да брось ты, Чонин, — раздаётся из купе знакомый раздражённый голос. — Не приставай к проводнику. Уверен, он занят. Через секунду обладатель голоса высовывает голову. И это Хёнджин. Неудивительно, что голос показался знакомым. Голос Хёнджина стал на пол-октавы ниже, чем когда Джисон видел его в последний раз. Изменилось не только это: кажется, он вырос на несколько дюймов, превратившись из «чуть выше Джисона» в «заметно выше». Джисон думает, что теперь ему, наверное, придётся задирать голову, чтобы смотреть Хёнджину в глаза. Улыбка Хёнджина меркнет. — А, — произносит он нейтрально. — Это ты. — Кто там? — раздаётся голос Сынмина, высовывающего голову из купе. Его глаза сужаются. — Оу. Джисон морщится. — Поверьте, это взаимно. Он не может оторвать взгляд от Хёнджина. Его волосы отросли, по сравнению с прошлым годом, доходя до плеч, а передние пряди он собрал в полухвост. Джисон обычно видит такие причёски только у девушек. Кроме того, гадает более рассудительная часть его мозга, С каких это пор у Хёнджина есть друзья? — Ох, вы знакомы, — с облегчением говорит проводник. Очевидно, он тоже не очень-то горел желанием искать для Джисона место. — Отлично. Мистер Хван, не возражаете, если этот студент присядет с вами? Ему больше некуда идти. На секунду воцаряется тишина. Хёнджин молчит. Он смотрит на Джисона, затем на проводника, затем снова на Джисона, и его взгляд невозможно прочесть. Парень рядом с ним, Чонин, состраивает странное выражение лица. — Это один из тех вопросов, на которые нельзя ответить «нет»? — Да, — также облегчённо произносит проводник. — Именно так. Рад, что вы понимаете, — он бросает взгляд на Джисона, потом жестом указывает на мальчиков. — Вот. Найди себе место. С этими словами он исчезает в коридоре, а дверь вагона с тихим щелчком закрывается за ним. — Это не значит, что ты можешь с нами разговаривать, — наконец заявляет Хёнджин, не отводя взгляда от Джисона. — Чтобы было ясно. Джисон фыркает. Но его сердце тяжко бьётся. — Кристально ясно, — огрызается он. — Не то чтобы я в принципе хотел с вами трепаться. Джисон проводит большую часть поездки на Хогвартс-экспрессе, уставившись в окно, и изо всех сил стараясь не показывать, что прислушивается к разговору мальчиков (хотя на самом деле именно это он и делает). Подслушивая, он узнаёт, что летом Хёнджина бесцеремонно перевели в запасную группу четвёртого курса по Уходу за магическими существами из-за несоответствия с его расписанием, и что Сынмин и Чонин дружат уже много лет. Сынмин и Чонин, наверное, по полчаса каждый развлекают друг друга историями о своих летних каникулах: Чонин — восторженно, а Сынмин — лениво. Примечательно, что Хёнджин не говорит ни слова о своих летних каникулах, и ни один из ребят не комментирует это. Джисон не может понять, связано ли это с тем, что он здесь, и Хёнджин не хочет обсуждать своё лето при Джисоне, или же тот просто искренне не делится с друзьями тем, чем занимается вне Хогвартса, и Джисону ненавистно, что ему неутомимо любопытно, какой из вариантов правдивый. Чего он не узнаёт, так это того, как они все подружились. Каким-то образом, между вторым одиноким годом Хёнджина в Хогвартсе и нынешним днём, это трое заметно сблизились. Это заставляет его задуматься, где же они были, когда Сехун и Тэён в прошлом году пытались напоить Хёнджина. Ему кажется, что если они действительно так близки, Сынмин и Чонин должны лучше защищать своего друга. Но, это только его мнение. В конце концов, устав от ощущения, что за ним наблюдают, он закрывает глаза, чтобы вздремнуть, и когда просыпается, за окном уже темно, а Хёнджин и его друзья исчезли. Четвёртый курс без Феликса и Чана оказывается бесконечно одиноким. Иногда он всё ещё видит Чана во время приёма пищи, но чем дальше заходит учебный год, тем сильнее Чан погружается в общение с другими друзьями, пока к середине октября, Джисон, похоже, больше не существует для него. Феликса, в свою очередь, Джисон и вовсе перестаёт видеть во время приёма пищи. Сначала, когда они сталкиваются в коридорах или в библиотеке, у Феликса всегда находится оправдание — Кихо хотел, чтобы я поел с ним, и я не мог отказать, или другие четверокурсники из Хаффлпаффа устроили учебную сессию, им нужна была помощь, или я занимался в библиотеке и потерял счёт времени, или Кихо принёс мне завтрак, и мы поели на лужайке, извини, или миллион прочих отговорок. Но постепенно, как и в случае с Чаном, это всё сходит на нет, пока разговоры о пропущенных трапезах не прекращаются насовсем. Они до сих пор пересекаются на общих уроках — они напарники на Травологии и сидят рядом на Заклинаниях. Примерно раз в несколько выходных у них бывают вечера учёбы в библиотеке, где они обсуждают занятия, сокурсников и всё, что их беспокоит. Но о Кихо они не говорят. Больше никогда. Самое непрятное в том, что Джисон не сомневается, что у Феликса и правда есть все эти дела. Феликс может быть кем угодно, но не лжецом. К тому же он сам видит Феликса и его новообретённую компанию из хаффлпаффцев и рейвенкловцев, болтающих друг с другом в коридорах или сидящих вместе в библиотеке. Какая-то часть Джисона считает, что быть в этом странном промежуточном состоянии буквально хуже всего: уже не лучшие друзья, но всё ещё достаточно близки, чтобы тусоваться вместе. Кажется, что их отношения не подлежат восстановлению. Будто восстанавливать, по сути, нечего. Будто то, что разорвало их, уже зажило, и теперь они снова друзья, но обречены никогда больше не быть такими близкими, как раньше. Почему-то, самое худшее в этом всём — Хёнджин. Они напарники и на Зельеварении и на Уходе за магическими существами, что само по себе ужасное невезение, но Хёнджин далеко не такой язвительный и злой, как в предыдущие годы. Сейчас он просто отвлечён — отвлечён друзьями, отвлечён учёбой, отвлечён очередной длинной серией успехов Слизерина на квиддичном поле, слишком отвлечён, чтобы вкладывать прежние усилия в свои беспорядочные отношения с Джисоном. Они словно поменялись местами: теперь Джисон затерялся в море, а Хёнджин наконец-то обрёл опору под ногами. Это служит напоминанием, что ни у кого, даже у мальчика, которого он когда-то считал своим заклятым врагом, больше нет на него времени. Одним ранним ноябрьским утром, Джисон сидит в библиотеке и мучается над последним заданием по Зельеварению, и слышит, как кто-то произносит его имя. — Разве это не Хан Джисон? — шепчет голос. Джисон смутно узнаёт в нём парня из хаффлпаффского отряда Феликса, Кая или кого-то вроде того. — Ага, — бормочет Феликс под нос. — А что? Девичий голос вздыхает. — Он кажется таким одиноким, — говорит она. — Ненавижу видеть людей такими. Тебе стоит позвать его к нам. — Его? — фыркает другой мальчик. — Ни за что. Ты не слышала, как он разговаривает с Хван Хёнджином? Наши старосты велели держаться подальше от таких, как он. — Как он разговаривал с Хёнджином, — поправляет девушка. — Слышала, они уже не особо враждуют. — Да, потому что Хёнджину сейчас некогда этим заниматься, — зубоскалит парень. — Видела его недавно? Мой брат уверен, что он станет следующей большой шишкой квиддича. Он, скорее всего, слишком вымотан тренировками, чтобы оскорблять нас, жалких полукровок. — Ну, Хёнджин тоже полукровка, — произносит девушка с интонацией всезнайки. — Да ладно, все же это знают. Джисон, однако, не знал, и с получением новой информацией он на секунду отвлекается от сердечной боли, и начинает принимать во внимание все последствия. Он слегка растерян — разве Минхо не отрицал, что Хёнджин предатель крови, когда избил их несколько лет назад? Но это, безусловно, объяснило бы, почему остальные слизеринцы так его ненавидят. Второй мальчик фыркает. — Ну, наполовину кем-то он точно является. На этих словах Джисон чуть не поднимает голову. Наполовину кем-то? Что это значит? Он не понимает, шутит второй мальчик, или нет, да и спросить не может. — Заткнись, Тэхён, — шипит первый парень, Кай. — Не говори такое. — Да, правда, — нейтрально добавляет Феликс. Тэхён смеётся. — Расслабьтесь, ребята. Всё не так серьёзно. Повисает короткая пауза, нарушаемая лишь звуком царапанья перьев по бумаге. Затем Тэхён с явным беспокойством в голосе, спрашивает: — Кстати, Ликс, раз уж заговорили о Хан Джисоне, вы ведь раньше дружили? Что случилось? Ты нам так и не рассказал. — Наверняка он выдал что-то ужасное, — шепчет девушка. — Иначе и быть не могло. Сердце Джисона замирает. Внезапно ему становится ужасно, невыносимо неуютно. Он не может заставить себя пошевелиться, поэтому остаётся неподвижным, просто слушая. — Мы поссорились, — говорит Феликс через мгновение. — Ничего особенного. Мы всё ещё друзья. В голосе Кая улавливается любопытство. — Да ну? Джисон осознаёт, что услышал достаточно. Он встаёт, стул скрипит по паркету так громко, что это, наверное, разносится по всему восточному крылу библиотеки, и он слышит, как голоса хаффлпаффцев тут же стихают. Он поспешно забрасывает вещи в сумку дрожащими руками. Джисон тяжело сглатывает, ощущая привкус соли на губах и языке. У него такое чувство, что если он проведёт пальцами по щекам, они окажутся мокрыми. Один из стульев хаффлпаффцев скрипит о пол. Джисон поднимает взгляд и видит привставшего Феликса, с потрясением на лице, а остальные за его столом наблюдают с круглыми глазами. — Джисон, — беспомощно бормочет Феликс. — Пожалуйста, не уходи, поверь, всё не так- — Да плевать, — грубо перебивает Джисон. Он вытирает глаза тыльной стороной рукава. — Ищи другого напарника по Травологии, потому что между нами всё кончено. Развлекайся со своими новыми друзьями. После этого он вылетает из помещения, с ноющим сердцем, и едва добравшись до широкого входа в библиотеку, он не выдерживает и начинает рыдать. С того момента Джисон и Феликс практически полностью прекращают общение. Справедливости ради, Феликс пару раз подходит к Джисону в коридорах, широко раскрыв глаза, будто собираясь извиниться, но Джисон в основном игнорирует его, и со временем Феликс, похоже, просто сдаётся. Спустя несколько недель, к великому огорчению Джисона, в программе Ухода за магическими существами наступает День лукотруса. Они изучают лукотрусов уже добрых полторы недели, слушая бесконечные лекции об их среде обитания и повадках, готовясь наконец-то взять их в руки — или, по крайней мере, попытаться. У Джисона средние успехи в Уходе за магическими существами, но учитывая, насколько они робки и трудноуловимы, он не расчитывает на большую удачу. По какой-то причине Хёнджин необычайно уверен в происходящем, даже сильнее, чем обычно. Джисону приходится выслушивать его повторяющиеся, полураздражённые заверения, что они получат за задание отличную оценку, и что Джисон должен просто заткнуться и позволить мне со всем разобраться, ладно? Всё это сводится к настоящему моменту: они оба вытягивают шеи, всматриваясь в цветочный куст перед ними, отчаянно пытаясь разглядеть обитающего в нём лукотруса. — Я ничего не вижу, — наконец произносит Джисон. — Кажется, у нас его нет. Хёнджин долго не отвечает, сосредоточенно нахмурившись. Он не подаёт никаких признаков, что вообще услышал. Джисон не слишком тревожится; он знает, что Хёнджин иногда бывает таким, когда действительно концентрируется на чём-то. Он привык повторять одно и то же по нескольку раз, когда они заняты особенно сложным или требующим внимания проектом. — Хёнджин, — настойчиво зовёт Джисон, когда становится ясно, что тот не собирается говорить. — Я думаю, у нас его нет. Ответа всё ещё нет. Хёнджин приседает, его взгляд зигзагами блуждает между разным частям куста. — Алло? — Джисон машет рукой перед его лицом. — Я сказал... Хёнджин отмахивается, насупившись. — ...Ты думаешь, что у нас его нет, да, я слышал. Дай мне секунду. Джисон скрещивает руки на груди. — Может, просто сдадимся, — предлагает он. — Полкласса и так уже это сделала. Тогда я хотя бы займусь тем эссе по Зельеварению. Хёнджин наконец отрывается от куста и останаваливает взгляд на Джисоне, подняв брови. — Ты хочешь сдаться? — недоверчиво спрашивает он. — Что ты за гриффиндорец такой? — Практичный, — ворчит Джисон. — Такой, который не хочет завалить эссе по Зельеварению. — Звучит как твоя проблема, — небрежно отвечает Хёнджин. — Не моя. А теперь заткнись. Я концентрируюсь. — Знаешь, может, ты на самом деле тайный гриффиндорец, — вскользь комментирует Джисон, наблюдая, как Хёнджин возвращает взгляд на растение, стоя на одном колене в земле. — Никогда не слышал, чтобы слизеринец отказывался от возможности подтянуть домашку. Что неправда — Джисон знает массу слизеринцев, которым наплевать на домашнее задание. Он имеет в виду, что никогда не слышал, чтобы Хёнджин отказывался от такой возможности. Хёнджин даже не смотрит на него. — Тогда ты мало что знаешь о слизеринцах, — отвечает он, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть куст. — Но это не так уж и удивительно, правда… Ой, погоди-ка. Пауза. Хёнджин застывает, одна рука чуть приподнята над землёй, другая сжата в кулак, чтобы удерживать равновесие. Он совершенно неподвижен, глаза прикованы к кусту, и его взгляд каким-то образом изменился, но Джисон не может точно понять, как именно. Он стал более интенсивным, почти электрическим. На долгое мгновение Джисон просто наблюдает за ним. Он никогда не лицезрел на Хёнджина под таким углом, и тот выглядит странно элегантно: вытянутые очертания напряжённой шеи, белые пряди волос, касающиеся затылка, а линия челюсти опущена вниз, пока он всматривается в кустарник. — Здравствуйте, сэр, — произносит Хёнджин самым мягким голосом, который Джисон когда-либо слышал от него. — У меня есть подарок для вас, если хотите. С этого ракурса Джисон не может разглядеть, на что он смотрит, но боится пошевелиться, чтобы не спугнуть лукотруса. Поэтому он следит, едва дыша, как Хёнджин так мучительно медленно поднимает с земли сжатую в кулак руку, что кажется, будто она вовсе не движется. По ощущениям проходит целая вечность, но в конце концов рука Хёнджина достигает уровня глаз. Он подносит её к кусту, затем разжимает кулак, обнажая извивающуюся массу крошечных коричневых точек. Джисон едва сдерживает рвотный позыв. — Мокрицы, — невозмутимо говорит Хёнджин, даже не моргая. — Слышал, вам они нравятся. Раздаётся шелест, будто что-то движется, а потом чириканье. Секундой позже на ладонь Хёнджина выходит зелёное, веточкоподобное существо, размером не больше пальца. Если раньше взгляд Хёнджина был электрическим, то теперь он буквально искрит. В его позе появляется естественная твёрдость, какой Джисон раньше у него не замечал. Это подобно тому, как держится Чан, любимчик Гриффиндора — какая-то непоколебимая уверенность. Джисон, затаив дыхание, наблюдает, как лукотрус опять чирикает, а затем начинает вытаскивать по одной мокрице из ладони Хёнджина своими тонкими, ветвистыми пальцами. С каждым укусом листья, растущие на его голове, слегка подрагивают. Он выглядит как ожившая зелёная веточка. У Джисона едет крыша. Он понятия не имеет, как Хёнджин может быть таким спокойным. Хотя, пожалуй, «спокойствие» — не то слово. Хёнджин выглядит уверенным и непринуждённым. Не совсем спокойным, но близким к этому. Внезапно за их спинами Джисон слышит вздох. — Мистер Хван! — шепчет их профессорка по Уходу за магическими существами, и в её голосе безошибочно улавливается изумление. Хёнджин оглядывается через плечо, и в тот же миг волшебство момента исчезает. Лукотрус отпрыгивает обратно в куст, бормоча что-то себе под нос, и Хёнджин встаёт. — Да, мэм? — спрашивает Хёнджин, а его взгляд обретает привычную нормальность. В мгновение ока он снова становится тем тихим и невозмутимым слизеринцем, каким был всегда. Вдруг Джисон осознаёт, сколько глаз устремлено на них. Он оборачивается и видит, что весь класс собрался в нестройную толпу позади них, и перешёптывается между собой, уставившись на Хёнджина. Он не понимает, как не услышал их, не говоря уже о том, чтобы заметить. Профессорка прижимает руки к груди, а её глаза сияют. — Боже мой, как вам это удалось? Новость об инциденте с лукотрусом быстро разносится, и к вечеру следующего дня кажется, что весь их курс только это и обсуждает. Видимо — не то чтобы Джисон прислушивался — цель задания заключалась лишь в том, чтобы найти лукотруса, зарисовать его и сделать заметки о его реакции и некоторых повадках. Хоть им и выдавали мокриц, чтобы при необходимости задобрить лукотрусов, но ни в коем случае не ожидалось, что кто-то будет напрямую взаимодействовать с существом. Якобы эти существа боятся чужаков, как правило агрессивны к угрозам и склонны кусаться. Якобы. Что касается Джисона, то он не уверен, что верит в это. Хёнджин? Необычайно одарённый в Уходе за магическими существами? Звучит как шутка. Заставить Хёнджина быть добрым к Джисону, живому человеку, всё равно что зубы вырывать. Он точно не умеет хорошо обращаться с животными. Но он не может отрицать и то, что видел собственными глазами. Это усложняет его угрюмый, отшельнический образ Хёнджина, который, учитывая растущую популярность Хёнджина, и без того начинает рушиться. Тем не менее, это нисколько не меняет их отношения, по крайней мере, в реальном смысле. Они спорят и испепеляют друг друга взглядом ещё три месяца на занятиях по Зельеварению и Уходу за магическими существами, пока между ними не происходит что-то, напоминающее настоящий, полноценный разговор. Февраль, накануне Дня святого Валентина, и Джисон не может уснуть. Сначала он пытается списать это на квиддичную вечеринку Гриффиндора, бушующую в гостиной несколькими этажами ниже, но даже после нескольких заклинаний заглушения ему не удаётся сомкнуть веки. Жажда чтения, так его мама называет это состояние, своего рода почти бессонницу, от которой всегда страдали и она, и отец Джисона. С детства он привык спускаться вниз посреди ночи за водой или перекусом и находить одного или обоих родителей, свернувшихся калачиком на диване, читающих книгу или смотрящих фильм. Джисон никогда не был заядлым читателем, поэтому жажда чтения не совсем описывает то, что он испытывает, но само чувство такое же: жажда встать и что-то сделать, а мысли скачут так, что кажется, сейчас два часа дня, а не ночи. Дома, когда не спится, он обычно выходит прогуляться по району, выискивая просветы в кронах деревьев, где можно лечь на траву и любоваться звёздами. Поздно ночью — или рано утром, это как посмотреть — мир замирает так, как ни в какое другое время. В подобные дни, единственное, что всё-таки убаюкивает его — этот невозможный покой, эта идеальная тишина, когда ты последний бодрствующий человек в широком радиусе. Джисон не особо склонен нарушать правила и знает, что ему не положено быть вне башни Гриффиндора ночью, поэтому он пытается просто переждать. Но чем дольше он наблюдает за тиканием времени, прислушиваясь к шуму вечеринки внизу сквозь заклинания заглушения и тихому сопению менее социально ориентированных гриффиндорцев, тем сильнее его разум охватывает жажда встать и подвигаться. И в конце концов он решает просто сделать это. В общем-то, улизнуть наружу оказывается на удивление легко. Когда Джисон спускается вниз, гостиная забита до отказа: студенты стоят, втиснутые друг в друга, диваны настолько переполнены, что некоторые сидят на спинках, свесив ноги. Пахнет дешёвым пивом и потом. Джисон чувствует, как басы музыки отдаются у него в ушах. Обычно здесь учатся пара шестикурсников или семикурсников, готовых следить за вами, как ястреб, стоит вам лишь попытаться сбежать, но с таким количеством людей Джисон может проскользнуть сквозь толпу практически незаметно. Он уже собирается выйти через распахнутую дверь, как вдруг слышит знакомый баритон. Он оборачивается и, как и думал, видит Чана: тот прислоняется всем телом к стене, приковав взгляд к девушке, которую Джисон не узнаёт, пока она выливает содержимое красного пластикового стаканчика в открытый рот ни кого иного, как Ли Минхо. Сначала Джисон оглядывается, не веря своим глазам, но при повторном осмотре, это очевидно всё тот же Минхо. Он не в цветах Слизерина — вместо привычного зелёного свитера, на нём надета простая чёрная футболка, а с плеч свисает запятнанный шарф Гриффиндора. Когда в стаканчике не остаётся ни капли, Минхо опускает голову назад, вытирая рот рукой. Его взгляд чуть затуманен, будто он смотрит на что-то и в никуда одновременно. — Я же сказал, что смогу, — произносит Минхо, слегка заплетаясь. Чан разводит руками. В отличие от Минхо, он кажется гораздо трезвее, и смотрит почти оценивающе. — Как говорится, в Риме… — начинает он, осекаясь. Затем Чан бросает взгляд на дверь, и они с Джисоном неловко пересекаются глазами. — Джисон, — говорит он, и едва заметная улыбка на его лице молниеносно исчезает. Минхо оборачивается. — О, это ты, — бормочет он, гляда на Джисона тем странным, затуманенным взглядом, а на его лице расползается хищная ухмылка. — Вылез из своей норы, я погляжу? В животе Джисона вспыхивает жгучее бешенство. — Какого хуя ты здесь забыл? — спрашивает он острым, как бритва, голосом, прежде чем успевает себя остановить. Минхо раскидывает руки и делает неустойчивый шаг вперёд. — Гриффиндорско-Слизеринская вечеринка, — говорит он с усмешкой. Джисон пристально смотрит на него. — Что? Он быстро оглядывает комнату. Теперь он замечает больше чем несколько мантий с зелёной окантовкой — слизеринцы, вперемешку с парой жёлтых свитеров Хаффлпаффа. Он не понимает, как пропустил их в первый раз. — Мы празднуем выигрыш над Рейвенкло, — поясняет Чан. Почти издевательским тоном он добавляет: — Как говорится: вражда между факультетами недолговечна, а квиддич и алкоголь вечны. — Я думал, ты его ненавидишь, — протягивает Джисон, не обращая внимания на Минхо. — Ты ведь знаешь, как он обращался со мной. С нами. С Хёнджином. Какого чёрта ты пьёшь с ним? Он не может поверить своим глазам. Чан? Идеальный гриффиндорец? Что он делает в компании кого-то, вроде Минхо? — Ой, да ну, — Минхо супится. — Хёнджину сейчас нужно меньше друзей, а не больше. Честно говоря, я… — он делает паузу. — Оказываю ему услугу. Джисон хмурится. Что? Он думал, Хёнджин не пользуется популярностью среди слизеринцев. Но до того как он реагирует, вмешивается Чан. — Погоди секунду, Минхо, — отрезает он. — Окей? Джисон не успеват ничего сделать, как Чан уже подходит и хватает его за руку, разворачивая так, чтобы они стояли спиной к Минхо. Он шепчет Джисону на ухо: — Пока ты не сказал что-нибудь ещё, остановись на мгновение и посмотри, где мы и кто вокруг. Считаешь, я сам выбираю быть рядом с ним? Он сам вошёл в башню Гриффиндора. Не моя работа его выгонять. Джисон долго смотрит на него, живот всё ещё крутит. Он не может заставить себя оглянуться на Минхо, который стоит в углу, покачиваясь в такт музыке. — Это не значит, что ты должен пить с ним. И отпусти меня! Чан одаривает его долгим взглядом. — Часть того, что означает быть гриффиндорцем — умение выбирать, за что бороться. Если ты ещё не научился этому, то научишься. И, вдруг ты не заметил, я, блять, не пью с ним. Я за ним слежу. Кто-то же должен удостовериться, чтобы он не приставал к студентам. Джисон не может придумать достойного ответа, поэтому просто опускает голову с пылающими щеками. — Как скажешь, — бормочет он. Он ненавидит, что объяснение Чана имеет смысл. Он ненавидит, что они ругаются. Он ненавидит, как Чан смотрит на него с этой ужасной смесью раздражения, жалости и настоящего, искреннего гнева. Он ненавидит, что взгляд Минхо, обращённый к Чану, внезапно совсем не пьяный, а тяжёлый и внимательный. Но сильнее всего он ненавидит то, что сейчас он только и делает, что ругается с людьми. Похоже, всё, на что он способен — это нести чушь, и ему до смерти надоело сидеть в одиночестве, и слушать как любимые им люди живут своей жизнью без него. — И кстати, чтобы ты знал, — спокойно говорит Чан. — Куда бы ты ни шёл, я тебя не видел. Наконец он отпускает плечо Джисона и вежливо улыбается. — Не за что. Увидимся, да? Джисон отмахивается от него. — Ага, как скажешь, — повторяет он. Прежде чем ляпнуть что-то ещё, о чём вскоре пожалеет, он как можно быстрее уходит, а тяжёлые басы музыки с вечеринки продолжают звенеть в ушах. Путь от башни Гриффиндора до Астрономической башни долгий, но Джисон не против. Ему нужна эта прогулка. В остальном замке чудесно и благополучно тихо, лишь изредка слышен скрежет камня, когда лестницы меняются, и тихое эхо его собственных шагов по коридорам. Уже достаточно поздно, и даже движущиеся портреты спят, их обычно болтливые образы прислоняются друг к другу или к позолоченным рамам, мягко прикрыв веки. Когда Джисон добирается от башни Гриффиндора до самых дальних, верхних этажей западного крыла замка, где возвышается Астрономическая башня, его разум успокаивается настолько, что у него получается немного подышать. Деревянная дверь у подножия башни приоткрыта, что, впрочем, мало о чём говорит: по словам других четверокурсников из Гриффиндора, профессорка Астрономии, в лучшем случае, забывчива. Джисон достигает вершины башни, и дверь там тоже оказывается приоткрытой. Чёрт, думает он с лёгким удивлением, профессорка Астрономии, видимо, не особо тревожится тем, что кто-то ворует её вещи. Дверь чуть скрипит, когда Джисон дожимает её до конца, и это единственный звук, помимо свиста ветра на балконе. Затем раздаётся такой мягкий голос, что он почти не слышит его: — Кто там? Джисону хочется кричать. — Хёнджин, — произносит он, даже не пытаясь скрыть своё разочарование. — Почему ты здесь? Хёнджин стоит на балконе Астрономической башни, одной рукой опираясь на перила. Джисон неожиданно отмечает, что на нём, должно быть, его обычная одежда: тёмные джинсы и свободное серое худи. Магловская одежда. Откуда у него взялась магловская одежда? — Оу, это ты, — моментально говорит Хёнджин, и его мягкий голос сразу же сменяется обычным нейтральным баритоном. Он бегло окидывает Джисона взглядом и медленно спрашивает: — Тяжёлый день? Джисон смотрит на него. — Что? — Потому что ты плачешь, — отвечает Хёнджин, неопределённо жестикулируя. Он выглядит странно некомфортно. Джисон быстро вытирает лицо руками. Внезапно он ощущает привкус соли на языке. Он понятия не имеет, как не заметил этого раньше. — О, — запинается он. — Эм- — Я могу уйти, — резко говорит Хёнджин. В лунном свете Джисон различает лёгкий румянец на его щеках, но вокруг так темно, что ему кажется, будто он это себе воображает. — Нет, не беспокойся, — выпаливает Джисон. Его лицо горит. Он направляется к двери. Через мгновение голос Хёнджина грубо предлагает: — Слушай, Хан. Просто… знаешь, как насчёт того, чтобы никто из нас не уходил, а ты можешь просто сесть и притвориться, что меня не существует? Джисон поворачивается и какое-то время смотрит на него. Если Хёнджин шутит, он отлично это скрывает — его взгляд блуждает по окружению, словно он не в силах встретиться с глазами Джисона. Словно ему неловко. — Ладно, — всё-таки соглашается он, убедившись, что Хёнджин не издевается. — Если ты уверен. — Пока ты снова не начнёшь плакать, — спокойно отвечает Хёнджин. И вот он, тот Хёнджин, с которым он знаком — равнодушный и почти недобрый. Джисон чуть не вздыхает с облегчением. По крайней мере, они опять вернулись в прежнее русло. После перепалки с Чаном он не уверен, что сможет пережить потерю равновесия ещё и с кем-то другим. Джисон опускает голову. — Пофиг, Хван, — бормочет он. Не глядя на него, он направляется на балкон, садится у перил на безопасном расстоянии от Хёнджина и откидывается на локти, чтобы рассматривать небо. Звёзды над ними особенно отчётливы. Если бы Джисон был внимательнее в школе, он, возможно, смог бы назвать некоторые созвездия, но ему никогда не удавалось сосредоточиться так, чтобы выучить их. Он, во всяком случае, довольствуется тем, что создаёт собственные узоры, выводя глазами знакомые формы и фигуры, пока веки не начинают дрожать от усталости. Сегодня ночью они ярче, чем когда-либо, и вместе с бледным светом убывающей луны они превращают металлические перила балкона в разбросанный, повторяющийся узор из отражений огоньков и полумесяцев. — Спорим, ты не назовёшь ни одного созвездия, — в конце концов спокойно произносит Хёнджин, когда Джисон уже так долго торчит на балконе, что его нос слегка немеет. — Да пошёл ты нахрен. Его слова звучат куда менее язвительно, чем обычно; тот факт, что Хёнджин это понимает, пронзает Джисона странным лёгким шоком. — Так я прав, — отвечает Хёнджин. Джисон не поднимает головы, но по голосу слышит усмешку. — Ты что, спишь на уроках Астрономии? Джисон пожимает плечами. — Я не брал её со второго курса. — Серьёзно? — почти недоверчиво говорит Хёнджин. — Почему? Если бы Джисон не знал лучше, то мог бы подумать, что Хёнджину искренне любопытно. — Не знаю, — отвечает он, уставившись в темноту. — Мне кажется, это не для меня. После короткой паузы Хёнджин спрашивает: — Если это не для тебя, тогда зачем ты здесь? Джисон поднимает взгляд. — Что ты имеешь в виду? Хёнджин всё ещё стоит, прислоняясь к перилам, свесив руки с края. Он отрешённо смотрит в темноту. — Я имею в виду, ты проделал весь этот путь до Астрономической башни с противоположного конца школы ради чего-то, что тебе безразлично? Джисон молчит. Хёнджин бросает взгляд на него, и на мгновение Джисон замечает тень улыбки. — Да, — легко говорит Хёнджин. — Так я и думал. Пока он не потерял решимость, Джисон торопливо выдавливает, даже не расчитывая на ответ Хёнджина: — Эй, а почему ты не на вечеринке? Похоже, там практически вся команда Слизерина по квиддичу. К его потрясению, Хёнджин лишь качает головой. — Всё сложно. — Это из-за Минхо-хёна? — вырывается у Джисона, прежде чем он успевает себя сдержать, до сих пор не веря, что Хёнджин ответил на первый вопрос. — Не знаю, Хан, — резко отзывается Хёнджин. — Почему ты больше не тусуешься с Феликсом Ли? Воцаряется тишина. Джисон чувствует боль в груди — мышечная память. Он и не подозревал, что Хёнджин вообще замечал их дружбу, и словесное напоминание от такого человека как Хёнджин, что они больше не близки, разбивает ему сердце. — Это нечестно, — шепчет он. — Почему нет? — Хёнджин косится на него, а выражение лица трудно прочесть. — Ты спрашивал меня о Минхо-хёне, — добавляет он. — Почему я не могу спросить о Феликсе? — Ладно, я понял, — произносит Джисон после короткой паузы, отводя взгляд. — Справедливо. У нас обоих есть вещи, о которых мы не хотим говорить. Наступает ещё одна пауза, чуть неловкая, но не некомфортная. Джисон рассматривает небо, выводя глазами узоры созвездий, пока ветер свистит в ушах. Вдруг Хёнджин прочищает горло. — Кстати, с Днём святого Валентина. Джисон поворачивается к нему, широко распахнув глаза. — Что? К изумлению Джисона, Хёнджин смеётся. — Да я стебусь над тобой, — его губы изогнуты в улыбке. — Расслабься. Джисон закатывает глаза. Он старается не придавать значения тому, что впервые слышит смех Хёнджина. — Как угодно, Хван, — ворчит он, пытаясь изобразить раздражение и осознавая, что получается у него это лишь частично. Он встречается взглядом с Хёнджином, и на удивление, тот не отводит глаз ещё какое-то время. Джисон не помнит, чтобы они с Хёнджином так долго смотрели друг на друга уже много лет, а может и вовсе никогда. По какой-то причине он ловит себя на мысли, что замечает тёмный изгиб бровей мальчика, идеальную дугу губ бантиком, то, как светлые пряди волос спадают на щёки, тяжесть его взгляда. Что-то в животе странно сжимается и трепещет. Джисон прокашливается. Он отворачивается, ощущая как теплеют щёки. — Так, эм… — запинается он. — Ты уже начал эссе по Зельеварению? На периферии зрения Джисон видит, как Хёнджин пожимает плечами. — Ага. Почти закончил. А ты? Джисон качает головой. — Боже, ну конечно. Забудь. Не знаю, зачем я спросил. Затем повисает тишина, но не та неловкая. Некоторое время они просто сидят, глядя на звёзды, пока лицо Джисона не окоченевает от холода и веки, наконец, не начинают смыкаться. После той ночи на балконе Астрономической башни Джисон испытывает странный ужас, что что-то в его и Хёнджина отношениях изменилось навсегда. В целом, они остаются прежними, но Джисон не может отрицать, что что-то изменилось. На какое-то время он убеждает себя, что дело в них обоих — они всего-то реже спорят и не так яростно, как раньше. Но это ложь, которую он может поддерживать совсем недолго. Дело в том, что он стал замечать Хёнджина по-новому, и это влияет на его взаимодействие с ним. Исчез его образ Хёнджина как бессердечного одиночки-слизеринца, и как бы он ни старался, вернуть его уже не удаётся. Не то чтобы ему действительно хотелось. Он всё время вспоминает, как это было — слышать смех Хёнджина, чувствовать тепло, растекающееся в груди, несмотря на раздражение. Раньше он никогда не думал о Хёнджине как о человеке, который умеет смеяться. Тем более с ним. А теперь каждый раз, когда он идёт на занятия с Хёнджином, он идёт с осознанием того, что его одноклассник из Слизерина — это тот, с кем он сидел на балконе в непонятный час ночи, разделяя комфортную тишину, пока наконец не выбился из сил и не вернулся в башню Гриффиндора спать. В последние месяцы учебного года такого рода мысли занимают у него в мозгу смущающе много места. Не успевает он опомниться, а уже приходит время Чемпионата по квиддичу — Гриффиндор каким-то образом побеждает — потом финальные экзамены, а затем вдруг последний день семестра, и все мальчики-четверокурсники из Гриффиндора прощаются, собирают свои вещи и уезжают на лето. В этом году, возвращаясь на Хогвартс-экспрессе к станции Кингс-Кросс, он добирается туда заранее и садится в пустое купе, пока его в конце концов не окружают хихикающие второкурсники, видимо, не сумевшие найти себе другое место. С того момента он закрывает глаза, притворяясь спящим, и последние вздохи учебного года уносятся прочь.