just a supercut of us

Поначалу Джисону кажется, что лето перед пятым годом станет первым летом, которое он проведёт порознь с Феликсом. Ему невыносимо заставлять себя ещё одно лето наблюдать за тем, как Феликс заводит друзей, сидя в одиноком уголке киоска у местного бассейна, поэтому устраивается официантом в местное кафе. Работа ужасная, изматывающая и шумная, но, по его мнению, всё лучше, чем снова торчать в киоске. К тому же это хорошие деньги. Джисон зарабатывает на чаевых за час втрое больше, чем за целую смену у бассейна. Лето Джисона тянется медленно. Преимущественную его часть он работает по тридцать часов в неделю, обслуживая столики в кафе, а остальное время лежит в постели, восстанавливаясь после бесконечной суеты: приём заказов, болтовня с посетителями, доливка напитков в автомат и вынос подносов с едой из кухни. Это иное одиночество, чем прошлым летом: тогда, в медленные дни, он мог минут сорок не двигаться и ни с кем не разговаривать. Теперь же работы и общения с коллегами хоть отбавляй, но каждое его взаимодействие кажется таким же хлипким, как бумага, способным улетучиться при малейшем дуновении ветерка. Самое яркое событие лета — это зарплата, которая приходит каждую вторую пятницу днём. Правда ему, по сути, не на что тратить деньги — нет друзей для прогулок и каких-то покупок — поэтому в свободные от работы дни он просто бродит по летнему фермерскому рынку в поисках закусок или безделушек, на которые можно спустить пару долларов. Весьма щедрое количество денег он оставляет у ларька со смузи, одного из его и Феликса любимых. Разумеется, самого Феликса нигде не найти — вероятно, он отрабатывает смену спасателем или занимается бог знает чем с Кихо. Так продолжалось до определённого особенно тёплого августовского дня, когда Джисон приходит в кафе, готовый открыть смену в одиночку, и обнаруживает Феликса, сидящего на одном из уличных стульев. — Привет, — здоровается Джисон. Его сердце бешено колотится. — Что ты здесь делаешь? Феликс поднимает на него взгляд. — Жду тебя. Солнце оставило на его коже бронзовый оттенок, а веснушки проступили ещё ярче. Джисон не видел его вблизи более шести месяцев, и тот кажется каким-то повзрослевшим: плечи стали шире, черты лица вытянулись. Он щурится, глядя на Джисона, а золотые лучи отражаются от тонкой серебряной цепочки, свисающей с его шеи. — Окей, — отвечает Джисон после неловкой паузы. — Э-э-э. Зачем? Он не произносит того, что действительно хочет, а именно, Почему сейчас? Он даже не утруждается узнать, откуда Феликсу известно, что он тут работает. Нетрудно догадаться — их мамы, должно быть, всё ещё дружат. — Я скучал по тебе, — просто говорит Феликс. — Скучаю. Такое чувство, будто я потерял своего лучшего друга. Джисон скрещивает руки. В груди что-то остро кольнуло. — Похоже, у тебя сейчас и так полно лучших друзей. — Нет, — Феликс опускает голову; взгляд приковывается к его пальцам, переплетённых над металлической решёткой стола. — Знаю, со стороны, наверное, кажется, что да, но это не так. Почему-то эти слова лишь злят Джисона. Он хрипло возражает: — Значит, Тэхён, Кай, та девчонка из Рейвенкло, остальные — они все выдуманные? — Да брось, Сон, — умоляет Феликс, снова поднимая взгляд. — Это несправедливо, и ты сам это знаешь. — Не знаю, — отвечает Джисон. У него образуется ком в горле. — По-моему, вполне справедливо. Особенно после того года, что у меня был. Ты даже не подозреваешь, как- Он резко обрывает себя, прежде чем сказать лишнее. Как одиноко мне было, хотел добавить он. Сейчас тоже. Но не может. Не будет. Вместо этого он срывается: — Ты только что потратил целый год наших жизней, превращаясь в одного из самых популярных хаффлпаффцев во всей грёбаной школе, а теперь жалуешься, что твои друзья недостаточно хороши для тебя? Ты хоть представляешь, что бы я отдал, чтобы иметь такие проблемы? Феликс вскидывает взгляд, округляя глаза. — Джисон, — успокаивающе произносит он. — Я не это имел в виду, честно, — его выражение лица вдруг сменяется чем-то похожим на гримасу. — Но ты не единственный, кому было тяжело в этом году. Ну, с Кихо и всем остальным… Имя Кихо будто околдовывает их, замораживая на месте. Джисон долго смотрит на Феликса, чувствуя как сердце уходит в пятки. Джисон глухо протягивает: — Пожалуйста, не говори мне, что ты пришёл сюда жаловаться на своего парня. На лице Феликса появляются невыразимые эмоции. — Что? Джисону хочется расхохотаться. — Боже мой, ты правда пришёл за этим, — с неверием говорит он. — Поэтому ты здесь? Потому что не хочешь обсуждать его со своими, не знаю, миллионами других друзей? Звучит как твоя проблема, а не моя. Лицо Феликса мрачнеет. — Ты понятия не имеешь, каково это, — хрипло отвечает он. — Держать такой большой секрет ото всех, кого я знаю… — Ото всех? — ядовито насмехается Джисон. — О, неужели. Явно не такой уж и большой, раз ты рассказал Чану — да, я в курсе об этом, не удивляйся. Это было достаточно ясно в поезде в прошлом году. Если ты скрывал его ото всех остальных, то это лишь твоя вина. Феликс какое-то время непроницаемо смотрит на него. В конце концов, он тихо бормочет: — Очевидно, приходить сюда было ошибкой. Желудок Джисона словно обжигает кислотой. — Может, тебе следовало понять это час назад и избавить меня от хлопот. — Может, и следовало, — решительно говорит Феликс, поднимаясь. Он глубоко вдыхает, и, с дрожью в голосе, добавляет: — Знаешь, Хан Джисон, ты ещё тот мудак. Точно последний удар кинжалом в грудь Джисона. — Уходи, — грубо велит он. — Сейчас же. — Хорошо, — огрызается Феликс. — И кстати, он уже не мой парень. С прошлой недели он мой бывший. Не то чтобы тебе было важно. — Мне всё равно, — тихо заявляет Джисон. — С чего бы мне беспокоиться? Мы не друзья. После этого Феликс просто уходит не оборачиваясь, засунув руки в карманы худи, и шагает по городской улице под палящим августовским солнцем, пока не скрывается за углом. После бурной ссоры с Феликсом остаток лета пролетает быстро: море бесконечных смен в кафе и дни, проведённые в кровати перед телевизором или созерцанием потолка. В конце концов, настаёт время снова собираться в школу, и Джисон встречает это с каким-то чудным облегчением. Когда он был младше, то всегда ждал лета с нетерпением, но теперь оно превратились в трёхмесячную безжизненную территорию, где он не ведёт настоящих разговоров ни с кем, кроме родителей. По крайней мере, в школе его ждёт возможность зарыться в учёбу — и в привычные перепалки с Хёнджином. Порой Джисон ловит себя на мысли, что немного странно то, что человек, которого он больше всего ждёт в этом году даже не его друг. Но сквозь хаос прошедшего года единственным, на кого он мог рассчитывать, был Хёнджин. Как минимум, они оба остаются неизменным. Даже в своём унынии и угрюмости Хёнджин стабилен. В определённый момент слабости Джисон даже подумывает вернуться на Астрономию, ведь знает, что Хёнджин будет там, но быстро отгоняет эту идею. Стоит задуматься об этом чуть дольше двух секунд, и он уже может предсказать, чем всё закончится — Хёнджин будет высокомерным, а Джисон потерянным, всё как обычно. Первый ужин после возвращения в школу шумный, как и всегда. Все умирают с голоду после семичасовой поездки из севера Лондона в Шотландское нагорье, но это, похоже, ничуть не мешает студентам — по крайней мере, тем, кого видит Джисон — болтать больше, чем есть. На протяжении всего основного блюда Джисон слушает, как Ёнджун, Санха, Хэчан и Джемин вспоминают свои летние каникулы, делая короткие паузы для перекусов. Ёнджун, судя по всему, провёл восемь недель на юге Франции, отдыхая с семьёй Санха, но говорит он об этом куда меньше, чем о своей новообретённой одержимостью Миной Мёи, играющей в квиддич за «Пушки Педдл», которую он случайно встретил в Марселе. Санха изредка вставляет свои комментарии, но в основном позволяет Ёнджуну вести разговор, пока в какой-то момент Хэчан и Джемин не перехватывают инициативу. Тогда Джисон краем уха слышит, что они тоже неожиданно встретились летом, когда обе их семьи внезапно решили отправиться отдыхать в Северную Ирландию. — Ну, а как твоё лето, чувак? — наконец спрашивает Ёнджун, бросая взгляд на Джисона и накладывая себе ещё кусок пирога. Гул болтовни школьных товарищей стоит такой, что Джисон считает, будто ослышался. Он медленно отнимает глаза от тарелки и видит, что четверо других пятикурсников-гриффиндорцев уставились на него. Он безучастно произносит: — Прости, что? — Лето твоё, — повторяет Ёнджун. — Как оно прошло? — А, — Джисон сглатывает. — Эм. Нормально? Я просто работал. Он чувствует странное смущение от внезапного внимания. Прошли годы с тех пор как он участвовал в разговорах о летних каникулах; обычно он просто слушает. — Ха, то же самое, — ухмыляется Джемин. — Не думаю, что мне когда-нибудь снова захочется услышать, как кто-то заказывает еду. — Не знал, что ты работаешь, — тут же удивлённо отвечает Джисон. Он не привык к тому, что другие парни говорят о работе; почему-то в его голове они все богатые чистокровные, хотя мозгом он понимает, что это не так. Джемин откусывает кусок пирога. Прожевав, поясняет: — Ага. У моих родителей сеть магловских ресторанов. Они уже много лет заставляют меня работать официантом. — О, круто, — произносит Джисон. — Я тоже этим летом работал официантом, — внезапно, прежде чем Джемин успевает ответить, в его голове щёлкает. — Погоди, твои родители... Джемин перебивает его. Он небрежно заканчивает предложение: — ...Маглы? Ага. — Стоп, подождите-ка, — недоверчиво вмешивается Ёнджун, резко обрывая свой диалог с Санха и так далеко наклоняется через стол, что Джисону на секунду кажется, будто его свитер сейчас угодит в пирог. Он таращится на Джисона во все глаза. — Ты только что спросил, маглорождённый ли Джемин? Джисон смотрит на него, чувствуя, как лицо слегка краснеет. Очевидно, вопрос был неудачный. — Эм… да? Ёнджун чуть откидывается назад, всё ещё вытаращив глаза. Его голос очень громкий. — Да быть не может, что ты этого не знал. Мы ведь знакомы уже сколько лет? Пять? — Четыре, — бодро вставляет Хэчан, не поднимая глаз от своего лимонного тарта. — Плюс-минус. Ёнджун, мгновенно отвлекаясь, поворачивается к нему. — Что? Мы же пятикурсники. Пять. — Четыре,— повторяет Хэчан. — Пятый год ещё не начался. Не по-настоящему. Ёнджун долго смотрит на него и выражение его лица колеблется где-то между упрямством и смущением. Джисон гадает, не пытается ли тот найти способ не признавать ошибку; Ёнджун всегда был самым конкурентоспособным из них. — Это элементарная математика, Джун, — наконец вклинивается Джемин, явно развеселившись. — Знаешь, у нас в этом году СОВ. Никогда не поздно бросить Нумерологию… — Ладно, это сейчас не главное, — перебивает Санха ровно в тот момент, когда Ёнджун открывает рот, чтобы ответить. — Суть такая, что нет ничего необычного в том, что Джисон не знал, и ты это прекрасно понимаешь, Джун. Ёнджун закрывает рот, потом снова открывает. — Справедливо, — говорит он уже гораздо спокойнее. В группе повисает странная тишина. Джисон невольно размышляет, не вспоминают ли они о том, как последние четыре-пять лет они были «Ёнджуном и друзьями», компанией из четырёх человек, а Джисон был сам по себе, компанией из одного человека, единственным гриффиндорцем на их курсе без друзей-гриффиндорцев в большинстве. — Короче, — в итоге произносит Ёнджун своим обычным голосом. — Джисон, думаю, в этом году мы повеселимся. Джисон, решивший, что разговор окончен, поднимает широко распахнутые глаза от последнего кусочка пирога. Проглотив его, он слабо возражает: — Мне и так весело. Про себя же рассуждает, Что, чёрт возьми, это должно значить? — Ага, конечно, — с готовностью отвечает Ёнджун. — Но мы тебя ещё больше развеселим, — короткая пауза. — Правда, ребята? — добавляет он, многозначительно глядя на остальных. — Точно, — сразу откликается Санха, обмениваясь взглядом с Ёнджуном, который Джисон не может понять. Он поворачивается к Джисону, улыбаясь. — Например, ты начнёшь ходить с нами на матчи по квиддичу. Для Джисона это опасно смахивает на приглашение из жалости. — О, — протягивает он. — Эм, я не особо по спорту, так что не знаю- — Бред, — тут же отрезает Ёнджун. — Я видел тебя на играх раньше. К тому же, я буду в команде в этом году. Рядом с ним Санха фыркает. — Ну-ну, посмотрим. Не глядя вниз, Ёнджун сжимает его руку. Секундой позже Санха вскрикивает. — Ай, чел! Он хватает Ёнджуна за плечо, но Ёнджун резко разворачивается, ухмыляясь, и через мгновение они уже борются. Покосившись на Джисона, Хэчан указывает на парней через стол и произносит: — Просто имей в виду, раз уж теперь будешь тусоваться с нами, тебе придётся к такому привыкнуть. Джисон не до конца уверен в идее тусоваться с ними — всё ещё кажется, что они делают это из жалости — но он знает, что на данный момент лучше не спорить. Поэтому просто пожимает плечами. — Я не против. Напротив него Джемин вздыхает. — Это ты сейчас так говоришь. Остаток пира проходит почти как обычно — остальные четверо парней по большей части держатся вместе: Ёнджун и Санха препираются до конца десерта, а Джемин и Хэчан лениво болтают. Последние двое время от времени стараются вовлечь Джисона в разговор, что ценно, но, в основном, он просто слушает. В более подозрительную часть мозга Джисона не раз закрадывается мысль, что мальчики, скорее всего, подшучивают над ним или, по крайней мере, планируют это сделать. Иначе с чего бы им вдруг начать общаться с ним после стольких лет изоляции? В прошедшие годы он, возможно, позволил бы этим мыслям завладеть собой. Но в этот раз, после целого года, проведённого в одиночестве, он неожиданно готов дать им шанс. Он старается напоминать себе, что хоть Ёнджун и остальные ребята раньше могли держаться отстранённо, они не злые и никогда не были злыми. Они просто популярны. В конце концов, директор произносит последние слова пиршества, и чуть позже, как только исчезают все тарелки и столовые приборы, старосты каждого факультета начинают вставать со своих мест и созывать первогодок. Лишь после того, как малыши, широко раскрыв глаза, покидают Большой зал, остальные студенты тоже принимаются вставать и расходится по своим общежитиям. Джисон стабильно ненавидит первые несколько минут после ужина в начале учебного года. Когда все студенты со второго по седьмой курс встают одновременно, стоит сплошная суматоха, а низкий гул болтовни достигает пика. К настоящему времени он знает, что нужно отступить, пока большинство студентов не скроются на Парадной лестнице, или, в случае с Хаффлпаффом, не уйдут по коридору к своему общежитию у кухонь. Дело в том, что если бы это было всё, он бы не так сильно это ненавидел — просто подождать, пока рассосётся толпа, ничего страшного. Нет, худшее в том, что практически у всего факультета Слизерин, кажется, та же идея. — Хан, — выкрикивает Минхо. — Какая встреча. Джисон, как раз пытавшийся прошмыгнуть в дверной проём Большого зала, не задевая слизеринцев, съеживается. Он старается пробраться сквозь толпу, но кто-то — вероятно, Минхо — крепко ловит его сзади за школьную мантию, чуть не удушив. В этом году он даже не скрывает своё раздражение. — Какого хрена тебе надо? — резко спрашивает он, быстро оборачиваясь. — Сегодня буквально первый день. Минхо стоит в паре шагов позади него, прямо перед дверным проёмом. Один из его друзей, высокий и худой парень, которого Джисон едва узнаёт — Минги, вроде? — находится за его спиной, скрестив руки на груди. Минхо кривит улыбку, но в ней почти нет той угрозы, привычной Джисону. Похоже — Джисон не может в это поверить — что Минхо пытается не выглядеть угрожающим вовсе. Ему бы это удалось, если бы он перестал цепляться за чёртову одежду Джисона. — Просто интересно, есть ли какие-нибудь новости от твоего друга Бана, — легко говорит Минхо. На секунду Джисон не верит своим ушам. — Что? Улыбка Минхо меркнет. — Ты меня слышал. Крис-хён. Ты… — Нет, — резко перебивает Джисон, настолько ошеломлённый тем, что из уст Минхо прозвучало «Крис-хён», что забывает контролировать тон. — Нет. Не смей спрашивать меня об этом. Отпусти мой чёртов капюшон и оставь меня в покое. Минхо хмурится, чуть прищурившись. — Это простой вопрос, Хан. Ответь на него. — Отпусти, — огрызается Джисон. Минхо пожимает плечами. — Или что? — Или… — Джисон замолкает. — Серьёзно, просто отпусти. Я ничего не знаю. Если хочешь что-то спросить, то обращайся к нему, а не ко мне. — Хан, — низким голосом произносит Минхо. — Я предупреждаю- — Хан, — громко раздаётся знакомый голос с направления Парадной лестницы, эффективно прерывая Минхо. — Давно не виделись. Минхо тут же отпускает одежду Джисона и тот оборачивается, чтобы увидеть никого иного, как Хван Хёнджина. — Хёнджин, — говорит Джисон через мгновение. — Привет. Хёнджин стоит в нескольких футах позади них, засунув руки в карманы. Его волосы собраны в полухвост — который он стал носить всё чаще и чаще — немного короче, чем в прошлом году, но всё ещё касаются плеч. Взгляд непринуждённый и спокойный. Будто они знакомые. Будто они достаточно близки, чтобы поздороваться. — У тебя в этом году СОВ по Зельеварению? — в конце концов спрашивает Хёнджин. Джисон замечает, что голос у него тоже стал ниже. — Да, — отвечает Джисон. — К сожалению. Хёнджин кивает. — Я так и думал Он не уточняет, изучает ли он Зельеварение на уровне экзаменов СОВ, вероятно, потому что оба и так знают ответ. Он косится на Минхо, и его взгляд вдруг становится оценивающим. — А ты, хён, хорошо провёл лето? Джисону кажется, что он случайно переместился в параллельное измерение. Хёнджин интересуется летом Минхо? Что, чёрт возьми, происходит? Лишь интонация Хёнджина удерживает Джисона от ощущения, что он сходит с ума — тот говорит так, словно надеется, что лето Минхо было совсем не хорошим. При этом звучит всё так же непринуждённо — как будто они с Минхо не ненавидели друг друга последние пару лет. И, конечно, играет свою роль то, что теперь он выше Минхо, причём заметно. Минхо долго смотрит на него. Очевидно, этот странный, уверенный в себе Хёнджин тоже для него в новинку. — Да, — говорит он. — Нормально. А у тебя? Хёнджин пожимает плечами. — Да. Было хорошо. Вдруг раздаётся женский голос: — Хёнджинни, пойдём же! Джисон смотрит через плечо Хёнджина, где на первых ступенях лестницы виднеется группа девочек в зелёно-чёрной форме Слизерина, глядящих на Хёнджина в ожидании. Говорящая девушка, которую Джисон смутно узнаёт как их ровесницу, делает жест иди сюда. Чуть позади них Чонин и Сынмин разговаривают с компанией парней из Рейвенкло, незнакомых Джисону. Хёнджин оглядывается на девочек. — Сейчас, — кричит он через плечо, а затем, обернувшись к Минхо, пожимает плечами. — Ну, хён, тогда увидимся, наверное? Минхо издаёт неопределённый звук. Он всё ещё всматривается в Хёнджина, слегка прищурившись, будто не совсем верит тому, что видит. Хёнджин отступает на несколько шагов. — Хан, ты идёшь? Теперь Минхо действительно смотрит на него. И Джисон тоже — он ничего не может с собой поделать. — Что? — глупо произносит он. Хёнджин бросает на него жёсткий взгляд, что-то среднее между давай же (не в хорошем смысле) и ты что, идиот? Это знакомый приём от него, к которому Джисон привык, поэтому он мгновенно всё понимает. Он делает это ради меня. — А, да, — тут же выдавливает Джисон. Не удостаивая Минхо взглядом, он следует за Хёнджином к лестнице. Слизеринки странно посматривают на Джисона, но Хёнджин не сбавляет шага, пока они не достигают входа на боковую лестницу, ведущую в подземелья. — Не за что, — бормочет Хёнджин себе под нос, даже не глядя на Джисона. Его голос снова нормальный. Выбившиеся пряди светлых волос щекочут его щёки. — Спасибо, — шепчет Джисон. — Серьёзно. Ты не должен был этого делать, неверяще добавляет он про себя. Нахрена ты это сделал? Хёнджин поднимает голову, и их глаза встречаются на краткий миг. — Ага, ну, не привыкай, — отвечает он. Но в его словах нет и половины той злобы, с которой Джисон свыкся. — Хёнджин-хён, — окликает Чонин, появляясь из ниоткуда и проталкиваясь мимо них, даже не взглянув на Джисона. — Пошли. Он тоже стал выше, поравнявшись с Минхо, и на добрые два дюйма превосходя Джисона. Хёнджин сразу отворачивается. Джисон провожает его взглядом, пока что-то странное шевелится у него в животе, а болтовня девочек и Чонина разносится по лестничной клетке, постепенно стихая. Старшекурсники годами предупреждали Джисона, что пятый курс гораздо сложнее, чем предыдущие четыре вместе взятые, поэтому он не удивляется, когда все профессора ныряют в материал с молниеносной скоростью. Всё-таки, с экзаменами СОВ в конце года нагрузка, как правило, высокая. Он даже берёт меньше предметов, чтобы компенсировать это. Однако после первого дня, когда на горизонте уже маячат четыре эссе, два проекта и презентация, он не может не быть немного поражённым. Единственное утешение заключается в том, что мальчики из Гриффиндора сдержали своё слово. Внезапно Джисона регулярно уговаривают и затаскивают присоединяться к учебным сессиям с ребятами на внутреннем дворе. Джемин и Хэчан даже умудряются убедить профессора по Трансфигурации разрешить им и Джисону заниматься в группе из трёх человек, чтобы ему не приходилось работать с каким-то случайным рейвенкловцем. Каким-то образом, как и три года из последних четырёх, Джисон узнаёт через сплетни что Гриффиндор и Слизерин опять вместе на Зельеварении. (Что странно, учитывая существование ещё трёх факультетов. На этом этапе начинает казаться, что один из деканов, или кто там составляет расписания, явно имеет на него зуб.) С другой стороны, это также первый год, когда Джисон посещает лишь один предмет со слизеринцами, а значит, Хёнджина нет на Заклинаниях, Травологии, Уходе за магическими существами, Защите от Тёмных искусств или Истории магии. Что замечательно. Джисону уже не терпится едва ли видеться с Хёнджином. Он буквально готов прыгать от радости. В конце концов, он мечтал об этом годами! Наконец-то его желание сбылось — жизнь, почти полностью свободная от Хёнджина. Тогда почему ему от этого так не по себе? — Двигайся, — беззлобно говорит Джисон. Первый день Зельеварения, и Хёнджин, как всегда, занимает слишком много места: его ручки и пергаменты разбросаны по всему столу, захламляя пространство, куда Джисон обычно кладёт свои вещи. — Боже мой, я так и знал, — бормочет Хёнджин, даже не отрывая взгляда от бумаги. — Опять ты. К жалкому облегчению Джисона, тот вновь звучит нормально — Хёнджин, к которому он привык. — Поверь, — ворчит Джисон, ставя свои вещи рядом со стулом, — я испытываю то же самое. Какой это, четвёртый раз? Как будто у других факультетов нет Зельеварения. Из любопытства он заглядывает через плечо Хёнджина, но не успевает разобрать написанное, как локоть врезается ему в живот. — Ай, блин! Ручка Хёнджина застывает. — Ещё дышишь? — спрашивает он, не поднимая головы. — Ага, — выдавливает Джисон сквозь кашель. — Господи. Он даже не жалуется на такой сильный удар локтем из-за того, что просто заглянул через плечо Хёнджина. Знает, что не получит никакого сочувствия. — Хорошо, — Хёнджин резко выпрямляется и начинает убирать свои вещи в сторону; ручки звякают друг о друга. За мгновение он вычищает достаточно места в беспорядке, чтобы Джисон мог положить свою тетрадь. Джисон пялится на него. Хёнджин сужает глаза. — Что? — Ничего, — отвечает Джисон после паузы. — Просто зачастую мне приходится это делать. Ожидаемо, Хёнджин сразу же принимается возвращать вещи на прежнее место. — Эй! — протестует Джисон, пытаясь остановить его, и эпично терпит неудачу. — Это было вежливо с твоей стороны. Не перемещай. Если бы он действительно хотел остановить Хёнджина, то пришлось бы грубо схватить его за руки, а на такое ему не хватает смелости, так что вместо этого он ввязывается в бесполезную игру, осторожно обороняясь без касаний. Неудивительно, что он проигрывает. — Знаешь что, иди нафиг, — говорит Джисон, рассматривая свою сторону стола, теперь ещё более захламлённую, чем когда-либо. — Может, на этот раз я просто выброшу всё твоё барахло, и посмотрим, как тебе это зайдёт. — Не выбросишь, — спокойно заявляет Хёнджин. Джисон поднимает брови. Затем медленно тянется к ручке. — Не знаю, — отвечает он. — Может, и выброшу. Взгляд Хёнджина меняется. — Не выбросишь, — повторяет он. Джисон поднимает ручку со стола. Он и сам толком не понимает, зачем дразнит Хёнджина. Раньше в их колкой грызне не было места для подобной динамики, но в этом году что-то ощущается иначе. — Джисон, — предупреждает Хёнджин. Внезапно, но не слишком быстро, он хватает Джисона за запястье, а затем проскальзывает пальцами между пальцами Джисона, явно пытаясь вырвать ручку. Пальцы Хёнджина тёплые, такие тёплые. Джисон понимает, что должен сопротивляться, но не может заставить себя это сделать. — Хёнджинни! — раздаётся раздражённый голос позади Джисона. — Я думала, мы будем работать в паре. Джисон тут же роняет ручку на стол. Кажется, это Йеджи, одна из слизеринок, но он не поворачивается, чтобы проверить. Его бесит, как у него ёкает сердце, стоит только услышать её голос. — Ах да, — отзывается Хёнджин. Встретив взгляд Джисона, он остаётся абсолютно непроницаемым. — Ты же не против пересесть, верно? Мы всё равно не собирались быть напарниками. Воцаряется тишина, в основном по вине Джисона. — Без проблем, — наконец говорит он, чуть напряжённее, чем хотелось бы. Он подхватывает свои вещи с пола, не глядя на Хёнджина, и отправляется искать свободное место, путаясь в мыслях. Что, чёрт возьми, со мной не так? Хёнджин прав. Единственная причина, по которой они столько лет были напарниками по Зельеварению, заключается в том, что Джисона всегда выбирают последним из пяти мальчиков Гриффиндора, а Хёнджин, по крайней мере до недавнего времени, был персоной нон грата, как среди гриффиндорцев, так и среди слизеринцев. Совпадение чисел и обстоятельств. И они никогда не были друзьями. Опять же, почему Джисону от этого так не по себе? Так пролетают недели, и сентябрь незаметно перетекает в ноябрь. Джисон находит опору в новой рутине: завтрак с Джемином (Джисон быстро усваивает, что остальные пятикурсники-гриффиндорцы спят допоздна), потом занятия, обед в одиночестве, снова занятия, и ужин с ребятами, если только у них нет тренировок по квиддичу (в случае Ёнджуна, который умудряется попасть в команду), репетиций хора (в случае Хэчана) или свиданий (в случае Санха, у которого, как выясняется, есть официальная девушка). Чаще всего к ужинам присоединяются и некоторые пятикурсницы-гриффиндорки. Их вообще больше, чем мальчиков, где-то семь или восемь, но Джисон чаще всего видит лишь троих по неизвестным причинам, которые его особо не интересуют. Поначалу Джисон настроен скептически — он никогда особо не сближался с девочками — но, к его удивлению, эта нерешительность быстро растворяется. К ноябрю он уже хорошо ладит со всеми тремя гриффиндорками, что появляются регулярно. Первый матч по квиддичу в этом году состоится позже обычного, и к тому времени, как подует свежий ветер раннего ноября, команды сыграли вместе всего один раз. В преддверии первого матча Гриффиндора Ёнджун впадает в лихорадочную активность, уходя на тренировки задолго до того, как кто-то просыпается, и возвращается, когда большинство уже ложится спать. В последнюю неделю перед игрой Джисон даже четыре дня подряд не видит его лица. И вот наступает день матча. Впервые почти за две недели Ёнджун присоединяется к ним на субботний завтрак, который проходит значительно тише обычного, нарушаемый лишь мимолётными замечаниями о составе команды соперника и чрезмерно оптимистичными спекуляциями о выступлении Ёнджуна. — Ну что, готов к игре? — в конце концов спрашивает Джемин, отрываясь от хлопьев. Выражение лица Ёнджуна странно меняется, будто он хочет сказать что-то грубое, и едва сдерживается. — Да, — отвечает он натянутым, как струна, голосом. — С чего бы мне не быть готовым? — Я и не думал, что ты не готов, — успокаивающе произносит Джемин, молниеносно реагируя. — Просто любопытно. Опуская глаза обратно на свою миску, он и Джисон пересекаются взглядами, и Джемин приподнимает бровь. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это значит. Как сказал бы сам Джемин: Какая муха его укусила? После этого за столом снова повисает неловкое молчание, прерываемое скрежетом металлической вилки Ёнджуна о керамику, когда он вонзается в еду на тарелке. В такое раннее утро, пока добрая часть школы ещё спит, общий гул голосов других студентов по сути им и остаётся — гулом. В относительной тишине Джисон старается игнорировать знакомые голоса Чана, Чанбина и Феликса, болтающих чуть дальше за столом. Погодите, что? Какого хрена Чанбин ест с Чаном и Феликсом? Джисон тайком косится через стол в направлении двери. С его стороны стола сидит Чан в оранжево-красной шерстяной квиддичной форме (разумеется, без кожаных накладок). Он улыбается и говорит что-то о Рейвенкло и выигрышных командах, но Джисон не может разобрать полностью. Сердце Джисона падает. Напротив него смеющийся Феликс, с морщинками в уголках глаз. Он не примечал Феликса с их летней ссоры — видимо, они мастерски умеют избегать друг друга, даже если ходят на одни и те же занятия — и ему ненавистно, как от этого щемит сердце. Но вся оставшаяся тоска при виде Феликса мгновенно улетучивается, потому что секунду спустя он замечает Чанбина. Чанбин тоже улыбается, его правая рука перекинута через плечо Феликса, и это не то чтобы «мимоходом обнимаю своего бро», а скорее… что-то другое. Их пальцы на правых руках переплетены. Джисон не припоминает, чтобы Феликс держал кого-то за руку. Да, Феликс, конечно, тактильный, но это всегда с оглядкой на границы — он может обнимать тебя почти час, но никогда не позволит своим ногам слишком приблизиться к твоим, не говоря уже о том, чтобы положить голову тебе на грудь. Джисон знает, почему так — знает, но не может заставить себя признать это вслух — и потому всё происходящее кажется настолько вопиющим нарушением привычных границ Феликса, что на странное мгновение Джисон теряется. Затем Чанбин что-то отвечает, по-прежнему широко улыбаясь, Феликс невольно бросает взгляд на Чанбина, и Джисон уже не чувствует растерянности. Он видел этот взгляд раньше. Всё лето он замечал его из-за своего угла в киоске, когда тот был направлен на Кихо. Явная, бесспорная привязанность, которую большинство парней не испытывают к другим парням. У Джисона сжимается грудная клетка. В голове прокручивается воспоминание о выражении лица Феликса прошлой осенью, когда усмехающийся Чанбин со взглядом, далёким от доброжелательности, сказал, Всем и так видно, что ты к нему неровно дышишь. А потом, усмехнувшись, обратился к своей тогдашней девушке, Ты прикинь? У Джисона такое чувство, будто его сбросили со скалы. Словно Чанбину дали верёвку, чтобы вытащить себя наверх, а он всё ещё свободно падает. Внезапно, со свирепостью, которую он давно себе не позволял, он скучает по ним. По всем троим. Он осознаёт, что засмотрелся, буквально за секунду до того, как взгляд Чана впивается в него. Он тут же отворачивается, а лицо вспыхивает. Он ненавидит, что хочет быть где угодно, только не здесь. Он ненавидит, что его первый инстинкт это сбежать, уйти куда-нибудь, как трус, но вес чанового взгляда давит на него. Когда он вновь поднимает голову, все трое — Чан, Чанбин и Феликс — смотрят на него. Эмоции Феликса странно сложные, а выражения лиц остальных намеренно равнодушные. Джисон снова опускает взгляд, пока в груди шевелится тёмное, жужжащее чувство. Они несомненно обсуждали его. Должны обсуждать. Иначе с какой стати им всем одновременно смотреть на него? — Эй, хочешь уйти? — резко интересуется Джемин, встречаясь с Джисоном глазами. — Мы с Рюджин собирались заранее занять места на матч. Джисон даже не заметил, что друзья наблюдают за ним, но странным образом благодарен им за это. За столом напротив него Рюджин и Джемин сидят бок о бок, с практически идентичными выражениями лиц, которые Джисон мог бы описать как нарочито безразличные. Преимущественную часть дней он злится, что весь факультет Гриффиндор, похоже, в курсе о его конфликте с Феликсом и остальными. Однако с тяжёлым взглядом Чана на периферии его зрения, этот день не из таких. — Да, — говорит Джисон, ненавидя, как хрипло звучит его голос. — Да, конечно. Пойдём. Он встаёт, оставляя свою тарелку на столе, чтобы её убрал кухонный персонал, и вместе с Рюджин и Джемином идёт к выходу из Большого зала. Втроём они шагают по коридорам, минуя внутренний двор и направляются к дальнему краю западного крыла. Это длинный путь, около двадцати минут, сопровождаемый лишь редкой болтовнёй Рюджин и Джемина о драме среди гриффиндорок-пятикурсниц. — …думаешь, Джисон? — спрашивает Джемин, когда они достигают края западного крыла и наконец выходят на грунтовую тропинку, петляющую вниз по склону к квиддичному стадиону. Над ними сквозь облака ярко светит полуденное солнце, так что глаза Джисона немного режет в первые минуты пребывания на улице. В Шотландии такого дня ждут целую неделю, а то и дольше — краткая передышка от почти постоянной облачности. — Джисон, — повторяет Рюджин, прищурившись. — Ты хоть слово слышал из того, что я только что сказала? Слишком поздно Джисон понимает, что отключился из разговора. — Э-э-э… извини, — протягивает он, морщась. — Что ты говорила? Рюджин театрально вздыхает. — Неважно, — отвечает она, откидывая волосы назад и посылая полуосуждающий взгляд, с которым Джисон слишком хорошо знаком, чтобы воспринимать всерьёз. — Забудь. Очевидно, для тебя мои слова ничего не значат. Джисон закатывает глаза. — Да ладно тебе. Просто скажи. В чём был вопрос? Рюджин качает головой, обгоняя Джисона на несколько шагов и волоча за собой Джемина. — Нет. Ты упустил свой шанс. Обвив Джемина рукой за плечи, она произносит, ухмыляясь: — Пошли, Джемин. Мы тут явно не желанны. Джемин фыркает, отталкивая её. — Говори за себя, — он переводит взгляд на Джисона, и уточняет: — Нам просто хотелось узнать, что ты думаешь о драме с Йеджи. Джисон хмурится. — Какой драме с Йеджи? Как Джисону уже известно, Йеджи — это пятикурсница из Слизерина, висящая на плечах Хёнджина с начала учебного года, как ракушка. Также, по невероятной удаче, она, видимо, много лет является главной академической соперницей Рюджин, а это значит, что Джисон месяцами получает нескончаемый поток сплетен, так или иначе связанных с Хёнджином. Впрочем, без контекста он понятия не имеет, о какой именно драме говорят Джемин и Рюджин — Йеджи получила лучшую оценку на экзамене по Заклинаниям на прошлой неделе? Или Рюджин и Йеджи были объединены для проекта по Зельеварению? Рюджин оглядывается через плечо. — Йеджи отмела меня ради Хёнджина, помнишь? — А, — внезапно вспоминает Джисон. — На Астрономии, то есть. Какой это был день? Среда? — Да, эта сука, — с нажимом отвечает Рюджин. — Мне пришлось работать с одним из тех тупых, как пробка, слизеринцев, которые копируют всё, что говорит Хёнджин. Это было ужасно. Джисон перепрыгивает особенно глубокую трещину на тропинке. — С каким именно? — Бомин, — подсказывает Джемин. — Знаешь, тот с... — Ага, знаю, — мрачно произносит Джисон. — Мистер Челюсть. Бомин — один из новых прихвостней Хёнджина, один из трёх-четырёх слизеринцев, каким-то образом пробравшихся в некогда сплочённое трио Хёнджина, Чонина и Сынмина. Новые парни громче, массивнее и буйнее, либо состоят в команде по квиддичу, либо явно туда метят, и, похоже, проводят большую часть свободного времени за списыванием домашки и флиртом с девушками из Слизерина и Рейвенкло на два-три года старше их. И, возможно, всё было бы не так плохо, если бы все трое не были ещё и красавцами. Первое, что сказала Рюджин, увидев Бомина, было то, что он словно высечен из мрамора. И, хотя она, наверное, имела это в виду как оскорбление, Джисон прекрасно осознаёт, что она едва ли не единственная, кто так считает. Ситуацию не улучшает и то, что Бомин — непо-бейби колоссальных масштабов: его отец не только давний профессор Астрономии, но и декан факультета Слизерин. Короче говоря, новые прихвостни Хёнджина невыносимы. Джисон непомерно остро ощущает их присутствие, почти так же, как и присутствие самого Хёнджина. Он не может понять, почему Хёнджин дружит с ними. Они же отвратительные. Двое из троих даже помогали Минхо издеваться над Хёнджином в первый и второй годы обучения, если Джисон правильно помнит. — Я просто не понимаю, почему Хёнджин дружит с ними, — говорит Джисон, наверное, в тысячный раз, преодолев последние каменные ступеньки одним прыжком и подбегая к Рюджин и Джемину. — Ну, они все слизеринцы, — замечает Рюджин. — Нечему удивляться. — Да, но Хёнджин типа... — Джисон замолкает. — Не знаю. Он умный. Не понимаю, зачем ему тусоваться с такими парнями. — Что ж, раз уж на то пошло, я тусуюсь с тобой, — ухмыляется Рюджин. — Так что… Джисон закатывает глаза. — Ты знаешь поговорку: в чужом глазу соринку видим, а в своём бревна не замечаем? Или мне напомнить тебе, что ты получила на нашем последнем экзамене по Зельеварению? Рюджин толкает его так сильно, что он чуть не слетает с тропинки. Впереди начинает вырисовываться квиддичный стадион, драпировки на трибунах колышутся на ветру. Джисону требуется миг, чтобы обрести равновесие и выбраться с бугристой, усеянной ямами травы обратно на грунтовую тропинку. Сделав это, он, как ни в чём не бывало, показывает ей средний палец. Рюджин снова ухмыляется. — И ты иди нахрен. — Да ладно, ребята, — дипломатично вмешивается Джемин, разворачиваясь и идя задом наперёд, раскинув руки в стороны, словно пытается успокоить взбешённого коня. — Не ругайтесь. — Ой, не будь занудой, — жалуется Рюджин. Джемин что-то бормочет себе под нос, чего Джисон не разбирает, поворачивается обратно и снова идёт вперёд, больше ничего не добавляя. Будь это кто-то другой, Джисон, наверное, встревожился бы, но Джемин, кажется, никогда ни на что не злится. К тому же, хоть Джисон и не расслышал слов, он уловил тон Джемина, и тот звучал скорее многострадально, чем сердито. Через секунду Рюджин смеётся, вероятно, над тем, что сказал Джемин. — Боже, какой же ты старик. Неожиданно, как раз когда Джисон собирается спросить, что же сказал Джемин, он слышит голоса позади — громкие, болтливые и очень, очень узнаваемые. Джисон сразу раздражается. Он ловит взгляд Джемина, который оглядывается через плечо, чтобы встретиться с ним глазами. Его губы кривятся и он тихо произносит с насмешкой: — Знаешь, стоит помянуть черта… — И он явится, — завершает голос Бомина за спиной Джисона. Он звучит почти развеселённым. — О, не смотри на меня так. Это ведь поговорка, нет? Джисон резко оборачивается. Как и ожидалось, перед ним вся компания: Бомин, на несколько шагов опережающий остальных, возвышается над Джисоном с жуткой, многозначительной усмешкой. На нём полная квиддичная экипировка — сложное сочетание кожаных накладок и зелёно-чёрной формы, а в руке метла. За ним стоят двое других прихвостней в обычной одежде с одинаковыми выражениями лиц, а также Сынмин и Чонин, менее ликующие, но куда более внимательные. А позади всех, медленно спускаясь последними каменными ступеньками склона, Хёнджин идёт бок о бок с Йеджи. Рюджин строит кислую мину. — Разве вы не должны готовиться к игре? — А где мы по-твоему находимся, милая? — восклицает Бомин, расплываясь в кривой улыбке и разведя руки. — Ты на нашей территории. Скорее, это нам стоит спрашивать, что вы здесь делаете. — Если ты не заметил, мы на лужайке, а не в гостиной Слизерина, — парирует Рюджин, засовывая руки в карманы. — И ещё раз назовёшь меня «милой», я тебя ударю. Чтобы не было недопониманий. Бомин равнодушно пожимает плечами. — Хотелось бы на это посмотреть. Рюджин открывает рот, собираясь что-то ответить, но её немедленно перебивает Сынмин, одетый в смесь голубого Рейвенкло и зелёного Слизерина. — Смело с вашей стороны приходить сюда, — нейтрально комментирует он, подходя к Бомину. Он оценивающе осматривает их троих и подсказывает: — Разве вы не должны учиться? — Заткнись, Ким, — вклинивается Джисон. Он не может заставить себя глянуть на Хёнджина, который всё ещё шагает по тропинке, поэтому фиксирует взгляд на Сынмине. — Что ты вообще знаешь? Сынмин пожимает плечами. — О, дай подумать. Что ты никогда не сдашь Зельеварение — или Защиту от Тёмных искусств, если уж на то пошло? В сердце Джисона что-то кольнуло. Он и Сынмин когда-то были напарниками по Зельеварению, в тот единственный год, когда он не работал с Хёнджином, но это было так давно, и Джисон надеялся, что Сынмин забудет, насколько ужасно у него получалось. Видимо, не забыл. Не успевает Джисон и моргнуть, как рука Джемина сжимает его плечо как тиски. — Не надо, — торопливо шепчет Джемин ему на ухо. — Это того не стоит. — Я просто хотел… — начинает Джисон, даже не пытаясь говорить тише. Он знает, что Сынмин, вероятно, и так его услышит. — Хотел что? — переспрашивает Джемин. В его голосе улавливается паника, и Джисон видит это по его лицу, по широко распахнутым глазам. — Ударить его? И что дальше? Это ужасная идея, и ты сам это знаешь. Он бросает взгляд на Бомина, затем отворачивается, но не продолжает. Ничего страшного — Джисон в силах заполнить пробелы: Ты же знаешь, насколько они крупнее. Насколько они сильнее. Это, конечно, правда, но ему плевать. Он не может вынести взгляд Сынмина, что-то среднее между высокомерностью и чем-то похуже. Его бесит, когда на него так смотрят. И, вообще, слова Сынмина неправда — он не отстаёт в учёбе. Он преуспевает в Заклинаниях. Он преуспевает в Трансфигурации. Проклятье, да иногда он преуспевает и в Уходе за магическими существами. Просто некоторые предметы даются ему не так легко. Краем глаза он видит, как Хёнджин и Йеджи останавливаются за Чонином, Сынмином, Бомином и двумя прихвостнями. Какую бы беседу они не вели, она обрывается внезапно, и это заметно только из-за резкого перехода. Их губы двигаются, и вдруг перестают. Не то чтобы Джисон обращает на это внимание. Джисон поворачивается к Сынмину. — Иди нахуй, — отрезает он, его лицо горит. — Как будто я годами не уделываю тебя в Заклинаниях. Сынмин снова пожимает плечами, не вынимая рук из карманов — воплощение отчуждённости. Он встречается взглядом с Джисоном. — Да. Пожалуй, это правда. Но кто наймёт волшебника, который семь лет подряд проваливал Зельеварение? Джисон сглатывает. На периферии зрения он подмечает, как Хёнджин переминается с ноги на ногу. Отвечать нечего, поэтому он просто повторяет, чувствуя как пылает лицо: — Иди нахуй. Это не… Я не… — Знаешь, — лениво вставляет Бомин, — мой отец говорит, что через десять лет из тебя выйдет отжившее себя ничтожество, которому придётся вымаливать работу в «Дырявом Котле». У Джисона перехватывает дыхание на ужасное мгновение, во время которого он осознаёт произошедшее, прежде чем, к счастью, друзья берут всё на себя. Он ощущает, как Джемин коротко сжимает его плечо в лёгком утешительном жесте, а затем Рюджин делает шаг вперёд, почти вплотную к Бомину и едко выплёвывает: — Как будто кому-то из нас есть дело до того, что думает твой безмозглый ублюдок-отец. — Может, и нет, — по лицу Бомина пробегает нечто тёмное. Его глаза блестят. — Но, кстати, забавно другое — я слышал, что профессорка Заклинаний согласна. Рюджин отступает на шаг. На её лице мелькает что-то вроде шока, и она косится на Джисона, безмолвно спрашивая, может ли это оказаться правдой. — Что? — вырывается у Джисона, мозг пустеет до того, как он успевает себя сдержать. Он чувствует, как рядом Джемин готовится ответить, но кто-то его опережает. — Эй, Бомин, — гладко вмешивается Хёнджин. — Разве ты только что не рассказывал мне, что твой отец и профессорка Чо вообще не общаются? Джисон до сих пор не смотрит на него, но напряжение разом покидает его тело. Бомин корчит кислую мину, резко оборачиваясь, чтобы злобно посмотреть на Хёнджина. — Ох, ты вечно портишь всё веселье, — он, полный многопоколенной надменности чистокровных слизеринцев, вновь оглядывается на Джисона, и добавляет: — Мне это надоело. Увидимся, Хан. Или нет. Мне пофиг. С этими словами он проталкивается мимо Джисона, увлекая прихвостней за собой. Миг спустя Сынмин и Чонин тоже уходят, одаряя Джисона одинаковыми нейтральными взглядами, направляясь к стадиону. Рюджин скрещивает руки, отражая позу Йеджи, и прожигает слизеринку каменным взглядом. Джисон вспоминает, почему — они соперницы, так же как он и Хёнджин. Рюджин почти не умолкает, когда речь заходит о Йеджи. — Я так полагаю, тебе нечего сказать? — обвиняет Рюджин. Йеджи всё ещё стоит рядом с Хёнджином; её глаза мечутся между ними троими, будто разбирая головоломку. Её левая рука соприкасается с рукой Хёнджина. Будь Джисон другим человеком, он, возможно, смог бы обмануть себя и притвориться, что не замечает этого последние пятнадцать минут. Они почти прислоняются друг к другу, хотя непонятно, бессознательно или намеренно. Йеджи просто смотрит на неё. — Оставь меня в покое, — в конце концов говорит она, с тем же интересом, с каким бы наблюдала за высыханием краски. Она обменивается нечитаемым взглядом с Хёнджином, а затем почти шёпотом произносит: — Увидимся через минуту. После чего скользит пальцами по руке Хёнджина и, скучающе помахав, удаляется вслед за остальными слизеринцами к стадиону. — Мне нужно с тобой поговорить, — сообщает Хёнджин, удивительно сложно глядя на Джисона. Пульс Джисона тут же учащается. О боже. Он поворачивается на Джемина и Рюджин, которые вопросительно смотрят на него, и кивает. — Всё нормально. Идите. — Ты уверен? — Рюджин приподнимает бровь. Джисон пожимает плечами. Намного увереннее, чем чувствует себя на самом деле, он поясняет: — Мы были напарниками по лабораторным четыре года. Если бы он хотел со мной что-то сделать, то сделал бы уже давно. Хёнджин издаёт звук, похожий на сдавленный смешок, но он тут же гаснет. Джисон провожает друзей взглядом. И вот, когда друзья всё-таки ушли и выбора не осталось, Джисон первый раз за, как минимум, пару недель по-настоящему рассматривает Хёнджина. Джисон не только впервые в этом году видит Хёнджина в квиддичной мантии вблизи, но и в принципе впервые видит его в мантии так близко. Первым Джисон замечает, что квиддичная форма словно создана для него. Некоторых сокомандников Хёнджина тёмно-зелёные мантии поглощают целиком, настолько они мешковаты в области торса и рук, что Джисону можно было бы простить мысль, будто на них просто накинули рулон ткани, прорезали отверстие для шеи и завершили. Но Хёнджину… она подходит. И, типа, Джисон сознательно понимает, что форму действительно сшили под него — по словам Ёнджуна, они все индивидуально подгоняются. Но это не то, что он имеет в виду. Не совсем. Вторым Джисон замечает то, что кто-то заплёл волосы Хёнджина. Не так много — всего две маленькие косички, пробегающие по обе стороны от его скальпа в полухвост, плюс ещё одна тонкая косичка из прядки, спадающая вдоль шеи. Какая-то отвратительная, ужасная часть Джисона гадает, заплела ли их Йеджи. Он также гадает о том, как близко ей пришлось сесть, чтобы сделать это — скрестив ноги на полу позади него? Наклонившись к нему на коленях? У него на коленях? Слишком поздно Джисон осознаёт, что уставился. Снова. Взгляд Хёнджина дрогает. — Ты собирался что-то сказать, — ровно спрашивает он, — или планировал пялиться всё это время? Джисон игнорирует его. — Милые у тебя теперь друзья, — говорит он, не заботясь о том, как язвительно звучит. — Для вступления тебя заставили принести в жертву детёныша животного, или это был стандартный кровавый договор? Хёнджин супится. — Что? — Твои друзья, — повторяет Джисон. — Бомин и остальные. Те парни, которые выпрашивают у девушек обнимашки и списывают на каждом тесте. Я предполагаю, что ты в культе. Следует короткая пауза. — О чём ты говоришь? — Хёнджин прищуривается. Джисон продолжает, голос обостряется: — О культе, в котором ты, очевидно, состоишь. Иначе зачем бы ты добровольно тусовался с кучкой детей, которые раньше буквально буллили тебя? Взгляд Хёнджина тускнеет. — Ты не понимаешь, — напряжённо заявляет он. — Всё гораздо сложнее. — На самом деле, я так не считаю! — возражает Джисон, разводя руками. Горло першит. — Знаешь, иногда ты бываешь мудаком, но… Ты никогда не был хулиганом, думает он, но не произносит вслух. Вместо этого он продолжает: — Если ты не в курсе, в таких вещах всегда виноваты и соучастники. А Бомин, Сынмин, остальные твои тупые друзья — дрянные, отвратительные и просто… — Джисон останавливается. — В общем, не думаю, что всё так уж сложно. Либо ты дружишь с ужасными людьми, либо нет. Грудь Хёнджина вздымается и опускается, вздымается и опускается. Он долго молчит, изучая Джисона с выражением, похожим на смесь гнева и чего-то ещё. — Не то чтобы тебя интересовало моё мнение, разумеется, — добавляет Джисон. Сердце колотится, колотится, колотится в груди, быстро, как барабан. — Учитывая то, что последние пять лет мы ненавидели друг друга. Хёнджин открыто реагирует. — Не приписывай мне чужие слова, — выпаливает он. — Мне на тебя плевать. Это другое. Пульс Джисона усиливается, если это вообще возможно на данном этапе. — Ну, взаимно, — бросает он, слишком потрясённый, чтобы звучать достаточно язвительно или сердито. — Мне на тебя тоже плевать. Хёнджин вновь замолкает, а затем говорит медленно и осторожно: — Слушай, Хан. Я… — он осекается. — Ты бы сказал, что Со Чанбин ужасный человек? Джисон хмурится. — Что? Хёнджин склоняет голову набок. — Ты сказал, что либо дружишь с ужасными людьми, либо нет. Вы ведь дружили раньше? Джисон хмурится сильнее. — Откуда, чёрт побери, ты знаешь, кто он? — Сынмин, — отвечает Хёнджин так, будто это очевидно. И, конечно — они с одного факультета. Оба рейвенкловцы. Оба гении. Неудивительно, что Сынмин, похоже, рассказывает о Чанбине. Джисон вспоминает ту ночь, когда врезал Чанбину, и те откровенно гомофобные вещи, которые тот посылал в адрес Феликса. Он также вспоминает о сегодняшнем моменте в Большом зале: рука Чанбина обнимала Феликса за плечи, а их пальцы переплетались. Сказал бы он, что Чанбин ужасный человек? — Всё сложно, — в итоге отвечает он. Когда Хёнджин открывает рот, он быстро уточняет: — Но Чанбин не хулиган и не какое-то конченое подобие человека. Не как Бомин. — Знаешь что? — голос Хёнджин опять гладкий и чуждый, а взгляд странный и простой. Его глаза искрятся. — Ты прав. Но я устал быть пешкой. Если уж приходится быть шахматной фигурой в их долбаной партии, я буду слоном, ладьёй или чёртовым конём. Внезапно он снова превращается в того нового Хёнджина, каким стал за последние два года, с лёгким тоном, лёгкой уверенностью и улыбкой, которая не достигает глаз, но тем не менее кажется яркой. Джисон даже не заметил, что Хёнджин был… нормальным, но теперь, когда это исчезло, он не может не замечать. По какой-то причине у него возникает неожиданное желание кивнуть, сказать Хёнджину да, да, я понимаю, хотя у него не получается объяснить, откуда берётся эта потребность. Нетрудно прочитать между строк: Хёнджин, давно вымотавшись от травли, играет по системе, карабкаясь по социальной лестнице Слизерина. Но как ему это удаётся, Джисон не представляет. Честно говоря, у Джисона своё мнение на подобные вопросы. Он осторожно отвечает: — Ладно. Хорошо. Ты больше не собираешься быть пешкой. Это всё равно не оправдывает общение с Бомином. Это всё равно кое-что говорит о тебе. — Конечно, ты так думаешь, — мягко произносит Хёнджин. — Ты же гриффиндорец. Для вас люди либо абсолютно хорошие, либо полностью никчёмные. — Ох, да пошёл ты, — шипит Джисон, чувствуя, как сердце сжимается, словно в тисках. — Ты наверняка в курсе, как все высказываются о слизеринцах. Мораль, принципы и всё такое дерьмо для вас просто опция, верно? Воцаряется ужасная тишина. Долгий момент Хёнджин просто смотрит на него с каким-то отрешённым выражением лица. Вдалеке Джисон улавливает голоса, спускающиеся со склона — их хватает, чтобы составить впечатление небольшой толпы. Этот разговор вот-вот перестанет быть приватным. — Ладно, — ровно бросает Хёнджин. — Что ж, мне нужно выиграть матч. Увидимся, когда увидимся По крайней мере, Джисон понимает, когда его отшивают. Взбешённый, зная, что у него нет другого выхода, он просто смотрит Хёнджину вслед. Слизерин побеждает Гриффиндор. Очевидно. Джисон, Джемин и Рюджин морщатся на протяжении всей игры, пока гриффиндорские охотники отчаянно гоняются за молниеносными слизеринцами, изо всех сил пытаясь предотвратить неизбежное. Хёнджин, в частности, почти как бог, быстрее всех, а его знакомая белокурая голова плавно виляет и обходит загонщиков, вражеских охотников и бладжеры. Хотя большую часть игры Джисон не видит его лица (он и остальные пятикурсники Гриффиндора, как обычно, оказываются на верхних трибунах), нетрудно разглядеть, как он обменивается лёгкими рукопожатиями с другими слизеринцами после забитого очка, или то, как они все стремятся похлопать его по спине. В течении многих лет до Джисона доносились слухи — обычно от перевозбуждённых первокурсников — что Хёнджин может податься в профессионалы, и чем старше они становятся, тем сильнее и сильнее он начинает в это верить. К концу матча слизеринцы набирают почти восьмидесятиочковое преимущество, и буквально милостью ощущается то, когда ловец Слизерина наконец-то ловит снитч, завершая игру для обоих команд. Не успевает Джисон опомниться, как привычная рутина учебного года возвращается на круги своя, и бесконечные занятия в библиотеке с гриффиндорцами и пятничные вечера за магловскими карточными играми с Джемином, Рюджин и всеми, кто решит присоединиться, сливаются воедино. Ноябрь сменяется декабрём, кампус то белеет, то сереет от снега и слякоти, затем настаёт январь, а за ним и февраль. Тем временем Ёнджун и остальная команда Гриффиндора по квиддичу пробиваются через ещё шесть игр, в основном против Рейвенкло и Хаффлпаффа, и в итоге проигрывают лишь половину из них. На этот раз кажется, что у Слизерина не будет соперника к финалу. Лично Джисон размышляет, не связано ли это с тем, что другие команды потеряли лучших игроков на прошлогоднем выпуске, но Слизерину, видимо, безразлично. Чем дальше идёт учебный год, тем чаще он слышит о Хёнджине, Хёнджине, Хёнджине. В один день первокурсники и второкурсники Слизерина и Рейвенкло сплетничают о нём в коридорах; в другой день Джисон подслушивает, как несколько пятикурсниц Гриффиндора упоминают его имя между хихиканьями за обедом; в ещё один день он сталкивается в коридоре с игроками по квиддичу из Хаффлпаффа, которые жалуются на то, насколько они раздражены присутствием Хёнджина в команде. Его имя повсюду, и вскоре три новых прихвостня превращаются в четырёх, затем в пятерых, а потом и в куда большее количество. Это совсем не значит, что Хёнджин — король социальной иерархии Хогвартса. Есть по-прежнему гораздо более популярные студенты — например, Чан, любимчик Гриффиндора; Ёнджун, подающий надежды плейбой Гриффиндора; Феликс, всеобщий фаворит Хаффлпаффа; и, конечно же, Минхо, возглавляющий факультет Слизерин, независимо от того, насколько популярным становится Хёнджин. К слову — ещё один человек, о котором Джисон постоянно слышит, это Феликс. Его крайне публичный роман с Чанбином становится школьной сенсацией, когда Чанбин приглашает Феликса на Святочный бал, обычно предназначенный для шестых и седьмых курсов. Какой-то период все только о них и говорят — в конце концов, гей-роман между одним из самых умных студентов Рейвенкло и одним из самых популярных парней Хаффлпаффа — событие, которое случается раз в жизни (по крайней мере, если верить гриффиндоркам). Со временем ажиотаж утихает, но Джисон всё ещё иногда видит их в Большом зале или в коридорах, с переплетёнными пальцами или прислонёнными друг к другу так легко, будто неосознанно. Но они не разговаривают. Конечно, нет. И это нормально — у Джисона наконец-то вновь есть друзья, с которыми он проводит время: Джемин, Рюджин, Хэчан, Ёнджун и порой даже Чэрён. Но он всё же изредка думает о них, задаётся вопросом, какое у них мнение о восхождении Хёнджина по социальной лестнице, что бы они сказали бы о трудностях на Зельеварении. Были бы они озлоблены? Чанбин, вероятно, да — он всегда был нетерпеливым. Феликс же вряд ли — он, скорее, предложил бы помощь. Чан тоже. Он также вспоминает то, что сказал Хёнджин в тот день под тенью квиддичного стадиона: Ты же гриффиндорец. Для вас люди либо абсолютно хорошие, либо полностью никчёмные. Конечно, он не считает это правдой, но по какой-то причине никак не может выбросить эти слова из головы. Неужели он слишком поспешно списал Феликса? А Чана? Или Чанбина? Неужели он сразу прыгнул к худшему сценарию, не потрудившись дать людям второй шанс? В конце концов, он убеждает себя, что это не важно. И через некоторое время начинает в это верить, хотя бы настолько, чтобы загнать эти мысли в глубины своего сознания. В марте Слизерин обыгрывает Хаффлпафф со счётом 140:60, и в знак солидарности, квиддичная команда Гриффиндора устраивает утешительную вечеринку в своей гостиной. Чаще всего позор очередного поражения слизеринцам не повод для вечеринки, но перед приближающимися экзаменами СОВ всем пятикурсникам нужен перерыв. Остальные гриффиндорцы целый день накануне вечеринки пытаются уговорить Джисона пойти, и только к ужину он смилостивился. Я не тусовщик, продолжает твердить он. Это не моё. Конечно, это твоё, продолжают настаивать Ёнджун и Хэчан, как будто от многократного повторения это станет правдой, хоть и каждый в своей интонации — Ёнджун слегка озадачен, а Хэчан весёл. Ты же гриффиндорец. Почему не твоё? И вот в субботу, в одиннадцать вечера, Джисон оказывается зажатым в дальнем углу гостиной, держа в руке почти полный стакан какого-то отвратительного на вкус алкоголя, и наблюдает за разворачивающейся вокруг вечеринкой. С места у двери его то и дело ненароком задевают плечами хаффлпаффцы, входящие и выходящие с вечеринки в разной степени опьянения. Это раздражает, но не настолько, чтобы протискиваться сквозь толпу в поисках места получше. — …и потом этот Бомин запустил в меня бладжер, — пылко рассказывает Ёнджун группе хаффлпаффок и гриффиндорок неподалёку от себя. — Если бы я не следил, клянусь, он бы разнёс мне голову. — Ты был очень храбрым, — поддразнивает одна из девушек, слегка толкая его локтем. — Мой герой. Глаза Ёнджуна загораются. — О, хочешь героя? Я покажу тебе героя… — он подаётся вперёд, и Джисон отсюда не видит, что происходит, но девушки визжат. Джисон отворачивается. Дело не в том, что он не замечает привлекательности — у Ёнджуна есть определённый магнетический шарм, даже Джисон может это отметить, плюс соответствующее симпатичное лицо — но то, как он взаимодействует с девочками подобным образом, всегда оставляет странную тяжесть в желудке. Каждый раз, когда он видит, как тот висит на плече девушек в коридорах или что-то шепчет им на ухо на лужайке, он чувствует себя отчуждённо, словно наблюдает за пьесой, реплики которой никогда не выучит. Это не значит, что Джисону не нравятся девушки. В конце концов, большинству парней нравятся, и девушки кажутся ему вполне приятными. Он не ощущает непреодолимого желания отстраниться, когда Рюджин закидывает руку ему на плечо, или отгородиться, когда Чэрён заговаривает в его сторону. И он знает, как должны выглядеть красивые девушки. Он более или менее понимает, когда Ёнджун говорит, что эта девушка красивее другой. И если ему неловко слушать рассказы Ёнджуна и Санха о том, чем они занимаются со своими девушками, это ведь совершенно нормально, верно? Так же нормально, как не хотеть флиртовать с девушками. Он всё ещё может любить девушек и не хотеть с ними встречаться. — Джисон, — мягко говорит знакомый голос. — Ты в порядке? Вдруг Джисон выныривает из своих мечтаний. И, от нечего делать, просто смотрит. Перед ним стоит ни кто иной, как Феликс Ли, держа в одной руке красный пластиковый стаканчик, а через другую переброшен сине-серый жакет Рейвенкло. Он перекрасил волосы, с тех пор как Джисон видел его в последний раз, и теперь они ярко-синие. Веснушки на его лице необычно бледные — последствия долгой зимней учёбы, если судить по мнению Джисона. Выражение лица Феликса странно неуверенное. Когда Джисон не отвечает, он тихо спрашивает: — Эй, ты тут? Сердце Джисона подпрыгивает. — Да, — выдавливает он из себя. — Я в порядке. Эм… а ты? На лице Феликса мелькает что-то вроде удивления. — О, я тоже в порядке. Год был неплохой, — он делает паузу, опускает взгляд на стаканчик, и снова поднимает. — Как дела с Зельеварением? Джисон понятия не имеет, почему Феликс с ним разговаривает, но он воспользуется этим. Неловко отвечает: — Ну, знаешь… как обычно. Э-э-э... Хёнджин в этом году в паре с Йеджи, так что я с Рюджин. Феликс моргает, а затем наклоняется вперёд. — Извини, с кем? — Рюджин, — громче повторяет Джисон. — Шин Рюджин. Она гриффиндорка. Эм, пятикурсница. — А, извини, — отвечает Феликс, морщась. — Я её не знаю. Она… хорошая? — Да. Да, м-м-м, мы очень сблизились. Она классная, — Джисон прикусает губу, сердцебиение внезапно учащается. Прежде чем струсить, он поспешно спрашивает: — Эм, как Чанбин? Я слышал… э-э-э. Я слышал новости. Феликс нерешительно улыбается. — О, у него всё хорошо. На самом деле очень хорошо. А откуда ты узнал о нас? Джисон пожимает плечами, чувствуя, как теплеют щёки. — Оу. Эм. Все вроде как знают. Девочки обсуждают это уже несколько месяцев. Феликс опять наклоняется вперёд. — Извини, девочки? — Да, девочки из Гриффиндора. Эм, нашего курса, — когда нарочито вежливое выражение лица Феликса не меняется, Джисон уточняет: — Рюджин, Чэрён, и ещё пара. Феликс кивает. Его выражение остаётся прежним. — А, круто. Они погружаются в странную тишину. Джисону вдруг приходит в голову, что это, пожалуй, первое неловкое молчание, которое им когда-либо приходится переживать вместе за всю жизнь. Странно ощущается эта пропасть, образовавшаяся между ними за два года: необходимость объяснять упоминания друзей, которых они не разделяют, обсуждать нового парня Феликса так, словно ни один из них не может решиться назвать вещи своими именами. — Итак… — наконец осмеливается Феликс. Его щёки чуть розовеют. — Я хотел пригласить тебя кое-куда. И я полностью пойму, если ты не захочешь идти, — спешит добавить он. — Просто Чан уже семикурсник, он выпустится, и мы пытаемся устроить для него что-то особенное. Что-то вроде вечеринки-сюрприза. Я знаю, что мы в последнее время… — он на мгновение замолкает. — Эм, не в самых лучших отношениях, но думаю, для него будет очень значимо, если ты придёшь. Глаза Феликса немного расширены, а слова вырываются торопливо, словно он сам себя подбадривает, чтобы их произнести. Но Джисона поражает тон: почти полный надежды. Как будто он хочет, чтобы Джисон пришёл. Как будто хочет его увидеть. Джисон сглатывает. — Да. Глаза Феликса расширяются ещё сильнее. — Да? Джисон кивает. Уже увереннее он повторяет: — Да, я приду. Наконец-то Феликс расплывается в искренней улыбке. — Отлично. Я найду тебя и расскажу подробности в ближайшие недели. Только никому не говори! Мы хотим сделать сюрприз. — Не переживай, — обещает Джисон, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Я ни словом не обмолвлюсь. После того как Феликс уходит, видимо, снова искать Чанбина в толпе, Джисону приходится опереться на стену, чтобы прийти в себя. В груди гудит, тепло всё ещё разливается по ней. Два года без общения. Ну, конечно, в прошлом году, на четвёртом курсе, до их грандиозной ссоры, они время от времени перебрасывались парой фраз, но не общались. Не по-настоящему. И, если честно, они до сих пор не общаются. Но это похоже на начало. Словно, каким-то образом, они с Феликсом снова отыщут путь к дружбе. И, разумеется, он понимает, что если это случится, всё будет неизбежно иначе; у Феликса теперь друзья с Хаффлпаффа, а у Джисона — с Гриффиндора. Они тоже стали другими людьми, по крайней мере Феликс, со своим бойфрендом и крашенными волосами. Но всё это сейчас не имеет значения для Джисона. Важно вот что: ощущение гудящей груди. Как будто Феликс бросил ему верёвку, и теперь остаётся только поймать её. В конце концов, как он всегда поступает после таких вечеринок, Джисон отправляется на прогулку к Астрономической башне. На данный момент прошло почти три года с тех пор, как он посещал уроки Астрономии, и названия созвездий, а также формулы для вычисления планетарного вращения и электромагнитных полей давно стёрлись из его памяти. Попасть в Астрономическую башню ночью стало гораздо сложнее, и сочетание этих двух факторов означает, что он уже где-то четыре или пять месяцев даже не пытался преодолеть сотню ступеней к смотровой площадке. Он не уверен, почему именно сегодня, из всех ночей, он собирается попробовать ещё раз. Может быть, это из-за вечеринки, влюблённости других студентов и звона музыки в ушах. А может быть, из-за ностальгии от разговора с Феликсом, и того запутанного клубка эмоций в груди. По пути туда, прямо перед тем, как свернуть в коридор с боковой лестницы, ведущей в подземелья, он слышит признаки вечеринки Слизерина раньше, чем видит её: знакомые голоса, которые он не может опознать, звук падающего пластикового стаканчика и пьяный смех. Само собой, он идёт в обход. К счастью, дверь в Астрономическую башню приоткрыта. Осторожно, чтобы не шуметь, он проскальзывает сквозь щель, а затем, тихо, как мышь, поднимается по винтовой лестнице на смотровую площадку. Когда он, тяжело дыша, наконец добирается до вершины, площадка оказывается пустой. Тут неизменно красиво: шотландские холмы пестрят лунным светом на горизонте, голубовато-серая дымка Млечного Пути — бледная борозда на тёмном небе. Луны нигде нет. Если Джисон правильно помнит, профессорка Астрономии называла это новолунием. Что всегда казалось Джисону странным: в этом нет ничего нового. Новолуние про концы и начала, завершение одного лунного цикла и старт следующего. Продолжение цикла, а не старт незнакомого. В новолунии нет сюрпризов — только то, что ты давным-давно предвидел, пусть и не представлял как всё случится. Как сказала бы мама Джисона, дьявол кроется в деталях. — Оу, опять ты, — раздаётся за его спиной голос Хёнджина, звучащий почти развеселённым. Он сидит в тени под потолком обсерватории, достаточно далеко от перил, чтобы Джисон его совершенно не заметил. Он упирается локтями на колени, сцепив пальцы вокруг стеклянной бутылки. Джисон резко оборачивается. Его лицо невольно краснеет. — О боже, как долго ты здесь сидишь? Хёнджин лениво пожимает плечами. — Не… не долго, — отвечает он. — Дольше тебя. Он пьян, сразу понимает Джисон. Он бы узнал эту медлительную манеру речи где угодно. Уже не столь скованно, он интересуется: — Почему тогда ничего не сказал? Хёнджин снова пожимает плечами. — Ты казался занятым. Джисон переводит взгляд обратно на звёзды. Постукивает костяшками пальцев по металлической перекладине перил раз, другой, а потом говорит: — Нет, не то чтобы. Просто думал. Ненадолго повисает уютная тишина, нарушаемая лишь звоном стеклянной бутылку, которую Хёнджин ставит на бетонные ступени. Джисон неспешно изучает созвездия, пытаясь угадать какие из них связаны, используя те немногие остатки знаний по Астрономии. А эта звезда не соединяется с той, вон там? И с той? — Почему ты здесь? — в конце концов резко спрашивает Хёнджин. — Разве тебе не надо идти на ту вечеринку? Джисон коротко оглядывается на него. — Откуда ты знаешь? — удивляется он. — Я не думал, что слизеринцы приглашены. Хёнджин молчит. Через мгновение он отвечает: — У меня свои источники. Джисон фыркает. — Нисколько не стрёмно. — Нет. Я просто знаком с людьми, — исправляется Хёнджин. — И люди болтают, что Гриффиндор устраивает чёртову… — он замолкает. — Не знаю, утешительную вечеринку. — Точно, — признаёт Джисон, не успев остановиться. Вдруг его осеняет мысль. — Погоди, а почему ты не на вечеринке Слизерина? Она же ещё идёт? — Не могу поверить, что ты это знаешь. И кто тут стрёмный? Джисон не оборачивается, но слышит насмешку в его голосе. — Да уж, — чуть раздражённо отвечает он из-за намёка Хёнджина. — Мне же не нужно проходить мимо боковой лестницы, чтобы сюда попасть. Всё-таки он не уделяет Слизерину особого внимания. Просто так совпало, что у него есть уши. Хёнджин мычит, скорее, для вида. На мгновение Джисон решает, что разговор окончен, но затем тот добавляет, всё той же медленной манерой: — Я тебя не задел, да? Джисон оборачивается, нахмурившись. — Что? — У стадиона, — уточняет Хёнджин. — Когда я сказал то, что сказал. Он странно смотрит на Джисона — почти сожалеюще. Вдруг Джисон понимает, что он говорит о их ругани у квиддичного стадиона ещё в ноябре. Почему-то удивительно, что Хёнджин вообще это помнит. — Ты меня не задел, — автоматически отвечает он. — Я просто… злился. Склонив голову, Хёнджин оценивающе разглядывает Джисона. — Честно говоря, я не уверен, что верю тебе. — Ладно, — бросает Джисон. — Хорошо. Верь или нет. Мне всё равно. Его грудь сжимается. Взгляд Хёнджина неудобен, и проходит долгое мгновение, прежде чем он отворачивается, подперев подбородок руками. Глядя вдаль, он неопределённо произносит: — Ты уже несколько месяцев смотришь на меня как побитый щенок. Не знаю, наверное… Я не хотел тебя задеть. Джисон настолько шокирован этим заявлением, что ему требуется время для осмысления услышенного. К счастью, Хёнджин достаточно пьян, чтобы даже не заметить внезапную тишину, продолжая смотреть вдаль с затуманенным выражением лица. Он настолько не в себе, что Джисон пользуется редкой возможностью понаблюдать за ним какое-то время, чего он никогда не сможет сделать с трезвым Хёнджином. Легкий ветер колышит волосы Хёнджина и светлая прядь мягко скользит по его щекам. Он выглядит погружённым в мысли, что само по себе не ново, но сейчас кажется, что все его барьеры исчезли. Будто та ужасная напряжённость, что была в нём весь год, высвободилась вместе с его злостью, угрюмостью и отстранённостью, которую Джисон привык ожидать. Джисон понимает, что ему нравится такой Хёнджин. Ему нравится Хёнджин без прикрас. Ему это очень, очень, очень нравится. Внезапно он больше не может смотреть на Хёнджина. Отводя взгляд, он грубо говорит: — Не принимай это на свой счёт. Все рано или поздно задевают меня. — Может, ты просто чувствительный, — отвечает Хёнджин, до сих пор глядя в никуда, с тоном человека, разгадывающего уликy в детективном расследовании. Джисон, не оглядываясь, показывает ему средний палец. — Иди нахер, — устало роняет он. Хёнджин поднимает взгляд. — Нет, это хорошо, — уточняет он. Слова выходят чуть торопливо — или, во всяком случае, не так медленно, как остальные его фразы. Он продолжает: — Это значит, что у тебя есть сердце. Это значит, что там что-то есть. На это Джисон вынужден повернуться. Он поднимает брови. — Где? Хёнджин лениво указывает пальцем на его грудь. — Не придуривайся. Там. Наступает многозначительная пауза. Чёрт, он реально пьян, думает Джисон. И, не сдержавшись, выпаливает: — Ладно. Значит, ты меня задел. Не понимаю, почему тебя это волнует. — Не волнует, — бормочет Хёнджин. Странно лишь то, что это явная ложь. Он выводит пальцем круги на ткани своих джинсов. — Мне просто любопытно. Опять же, странно — Джисон никогда не считал Хёнджина плохим лжецом. Не успев остановиться, Джисон добавляет: — Что насчёт… эм. Я тебя задел? Хёнджин строит непонятное лицо. — Знаешь, мама рассказывала мне одну историю. Джисон моргает. — О…кей. Если память ему не изменяет, Чанбин назвал бы такое предложение нон секвитур — такое, на которое невозможно нормально ответить и которое возникает из ниоткуда. На секунду Джисон задумывается, правильно ли Хёнджин его вообще услышал. К его потрясению, Хёнджин смеётся. — Просто послушай, ладно? Пожимая плечами, Джисон поднимает руки. — Ладно, как хочешь. — В общем, — продолжает Хёнджин, словно Джисон ничего не говорил. — Мама рассказывала историю, где все люди вроде меня были сделаны из зефирной массы, но, типа, не из вкусной, а из какой-то плохой, несъедобной, — он опять строит то непонятное лицо. — Они бродили, все такие зефирные, а люди их кусали, и понемногу поедали, кусочек за кусочком, пока они им не надоели. Потому что, ну, сахар портит зубы. Так что у тех, кто кусал, выпадали зубы. И это больно, когда люди кусают, но понемногу. К этому, наверное, привыкаешь, если ты сделан из зефира. Джисон таращится на него. — Господи, насколько же ты пьян? Хёнджин показывает ему средний палец. — Окей, — сдаётся Джисон. — Допустим. Но, эм, какое это имеет отношение к… Хёнджин закатывает глаза. — У тебя нет воображения. Это значит, что нет смысла спрашивать, задел ли ты меня. Я сделан из… — на этот раз, вместо молчания из-за неспособности подобрать слова, он, кажется, колеблется. — …мягких вещей, — договаривает он, уставившись в пол. — Слишком мягких вещей. Ни с того ни с сего у Джисона сдавливает грудь. Долгое мгновение он просто смотрит на него и, на удивление, Хёнджин отвечает тем же, оторвавшись от вывода кругов по ткани своей одежды; он здесь, но и не здесь одновременно, лицо спокойное, лишённое привычной язвительности. Джисон хочет… он не знает. Он не знает, чего хочет. Он знает только то, что пропасть между ними вмиг стала безмерно огромной. Ему хочется сесть рядом с Хёнджином. И он садится. Он замечает шок на лице Хёнджина в тот момент, когда становится понятно, что он собирается сделать, и это почти заставляет его струсить. Он садится, обняв колени, справа от Хёнджина, с достаточным пространством между ними, чтобы они ненароком не соприкоснулись. — Что ты имел в виду под «люди вроде тебя»? — наконец спрашивает он, когда тишина затягивается. Он оборачивается на Хёнджина, но тот избегает его глаз. Взгляд Хёнджина меняется. — О, наверное, полукровки. Или что-то ещё. С моей мамой никогда не поймёшь. — Ты полукровка? — поражается Джисон. Хёнджин снова пожимает плечами. — Более или менее. — Я тоже, — делится с ним Джисон. Он сам не уверен, почему. Может быть, просто захотелось. — Нет, ты не полукровка, — странно отвечает Хёнджин. Прежде чем Джисон успевает исправить его, он быстро добавляет: — Не такой, как я. Но да, я в курсе. Я помню. Он не вдаётся в подробности, и Джисон, уже усмиряя учащённое сердцебиение, не настаивает. Вместо этого они просто сидят молча, глядя на звёзды, пока Джисон старается не слишком остро ощущать присутствие Хёнджина. Он гадает, не думают ли они оба о том дне перед первым курсом, когда Джисон попытался заступиться за Хёнджина в переулке и получил от Минхо и его банды за свою смелость. Когда Хёнджин назвал его предателем крови. К своему удивлению, он осознаёт, что не вспоминал об этом дне месяцами, а то и годами. Но каким бы это не было удивлением, его полностью затмевает неверие в то, что Хёнджин хранит в памяти тот день достаточно хорошо, чтобы даже сейчас вспомнить, кем является Джисон. Он задаётся вопросом, извинится ли Хёнджин и за тот случай, но чем дольше тянется молчане, тем очевиднее становится, что этого не произойдёт. Поэтому это просто висит между ними, их общее воспоминание. — Ты знаешь названия каких-нибудь звёзд? — в конце концов спрашивает Джисон, когда напряжение достигает невыносимости. Хёнджин фыркает. — Ой, да ладно. Ты же в курсе, что я годами получаю отличные оценки по Астрономии. Щёки Джисона вспыхивают. — Ага, неважно. Просвети меня, — глупый вопрос, доходит до него в ретроспективе, но соображает он плохо. Пауза. — Я тебе не скажу, — отвечает Хёнджин через мгновение. — Если бы ты хотел знать, то не бросал бы Астрономию. — Боже, ну ты и придурок, — Джисон закатывает глаза и тянется, чтобы пихнуть его. Его рука касается плеча Хёнджина. Хёнджин отстраняется. На его лице так быстро мелькает тень, что Джисон едва не пропускает её. — Сам не лучше, — бормочет он, опоздав на секунду. После этого оба замолкают, и Джисон вновь любуется звёздами, выводя узоры глазами и слушая ровное дыхание Хёнджина. Когда всё-таки настаёт время возвращаться, Джисону приходится помогать пьяному Хёнджину спуститься по сотне с лишним ступеней, и правая сторона его тела продолжает покалывать от очертаний того места, где Хёнджин прижимался к нему, ещё долго после того, как они расходятся. В понедельник, когда вечеринка уже всего лишь воспоминание о выходных, Хёнджин снова превращается в того, кем стал, вечно окружённый своей растущей группой слизеринцев и рейвенкловцев. Больше всего они взаимодействуют на Зельеварении — их единственном общем предмете — обмениваясь случайными взглядами, когда заходят в класс из коридора или собирают ингредиенты, чтобы отнести на рабочие места. Всё возвращается в норму — по крайней мере, в основном. Потому что это не значит, что вообще ничего не меняется. Внезапно Джисон странным образом осмысляет присутствие Хёнджина, что не смог бы описать каким, даже если бы попытался. Если раньше их пересекающиеся взгляды лишь слегка учащали его сердцебиение, то теперь же заставляют его лицо гореть. Половину времени, когда он в курсе, что Хёнджин в комнате, ему становится неловко, почти неудобно, не в состоянии избавиться от осознания того, где находится Хёнджин и чем занят. Что, разумеется, ничего не значит. Очевидно. Он просто… наблюдательный. Это вовсе не обязано что-либо значить. Наконец-то весна сменяется летом, и экзамены СОВ из далёкого события превращаются в вполне реальную, стремительно приближающуюся угрозу. Джисон так много торчит в библиотеке, готовясь с другими гриффиндорцами, что начинает видеть это во сне. Пару раз он просыпается среди ночи в холодном поту после сна о провале на Заклинаниях, Трансфигурации, Уходу за магическими существами — или, чаще всего, на Зельеварении. Как-то так он достигает уверенности, что сможет вымучить проходной балл на письменном экзамене по Зельеварению, но практическая часть продолжает уклоняться от него. Независимо от того, сколько раз он прокручивает шаги в голове перед лабораторным занятием, он всегда зависает, как только ингредиенты оказываются перед ним. И вот, им предстоит две последовательные недели экзаменов СОВ, назначенные на последние две недели их пятого года. Ожидаемо, как письменные, так и практические экзамены по Заклинаниям и Трансфигурации оказываются пустяковыми, и он заканчивает их с большим запасом времени. Травология проходит нормально, как и Защита от Тёмных искусств; Джисон уверен, что сдал оба, но не знает точно, насколько хорошо. Изучение Древних рун... нормально — он понимает, что едва ли наберёт проходной балл, но разве он собирался быть рунологом? История магии даётся легко, как и Уход за магическими существами, а значит, остаётся только Зельеварение. В день экзамена Джисон просыпается с тошнотой от тревоги, и чем дольше он бодрствует, тем хуже становится. Он всё время представляет, что будет при провале экзамена; всё-таки Зельеварение — один из основных предметов в Хогвартсе. Но он также не может представить версию будущего, где ему удаётся сдать экзамен. Неожиданно для самого себя, Джисон покидает письменный экзамена примерно с теми же чувствами, как и после экзамена по Изучению Древних рун — думает, что сдал, но еле-еле, что в его мозгу просто фантастика. А затем, в тот же день, Джисон возвращается в класс Зельеварения после обеда в последний раз за пятый курс, чтобы сдать практический экзамен. И это ужасно. На самом деле, просто кошмарно. Его Зелье взрыва получается скорее коричневым, чем синим, но всё же вызывает маленькие воспламенения, если капнуть на траву, как и положено, так что это хотя бы что-то, верно? Однако долго размышлять об этом некогда — сразу после практического экзамена он мчится обратно в гостиную Гриффиндора на прощальную вечеринку для Чана. После пары месяцев бесконечной смены места проведения вечеринки, Феликс, с помощью нескольких соседей Чана по комнате, в итоге решает провести её в комнате семикурсников Гриффиндора. После некоторых уговоров Феликсу даже удаётся убедить самых колючих ребят таинственно исчезнуть из комнаты в нужную дату. В конце концов, в тёплый майский день, он, Чанбин и Джисон составляют список гостей: они двое (естественно), Чанбин, и целая куча друзей Чана с седьмого курса: Ыну, Джэхён и Лиса, все гриффиндорцы; Джейми с Рейвенкло; Конпимук, слизеринец, более известный как БэмБэм. Присутствуют также студенты помладше, включая Чэрён, и Джисон совершенно не подозревал, что Чан с ней знаком. С такой тонной приглашённых семикурсников вечеринка перерастает в общие проводы для всей компании друзей Чана, и Джисон чувствует, что сюрприз долго не продержится. Одна часть подготовки удивляет его — друг-слизеринец, главным образом потому, что он и представить не мог, что Чан знаком с кем-то из Слизерина. Он точно никогда не видел, чтобы они общались. Когда он спрашивает Феликса, хаффлпаффец объясняет, что они были друзьями с детства, и БэмБэм всегда был немного одиночкой. — Вроде Хёнджина, — добавляет Феликс. Джисон косится на него. — Я имею в виду Хёнджина до четвёртого курса, — уточняет Феликс. Чанбин смеётся. — Я только хотел сказать. Джисон соврал бы, если бы сказал, что снова проводить время с ними двумя не кажется странным. Но, в каком-то смысле, это хорошая странность смешанная с ностальгией, надеждой и оттенком грусти. Как минимум, ему не ненавистно. И к концу он уже задаётся вопросом, когда же увидит их снова, а это лучшее, на что он может надеяться. Вот так Джисон оказывается в самой высокой комнате башни Гриффиндора, пока Чан, Ыну и Джэхён, её обитатели, умело совмещают болтовню и упаковку вещей на заднем плане. Предвечернее солнце льётся через окна, создавая яркие, танцующие узоры на шести комплектах бордовых простыней. Дубовая дверь на лестничную клетку приоткрыта, и сквозь шум комнаты Джисон слышит, как хлопают шкафы, а студенты волочат чемоданы по древним ковровым покрытиям общежитий Гриффиндора. В этот момент Джисон сидит на краю кровати Чана, окружённый со всех сторон полусложенными стопками одежды. Прислонившись к кроватному столбу, Чан держит в руках горсть одинаковых чёрных футболок и смеётся. — Как будто ты когда-нибудь станешь аврором, — дразнит он Ыну, который уже открыл рот, чтобы ответить. Ыну скрещивает руки на груди. — А вот и стану! — протестует он. Затем добавляет, ухмыляясь: — В конце концов, всем известно, что у меня шансов больше, чем у тебя. Не после того, что ты сотворил на наших ЖАБА по Зельеварению. Чан делает неприличный жест, но это выглядит шутливо. — В чужом глазу соринку видим, а в своём бревна не замечаем. Разве твоя Сыворотка правды не дымилась? И вообще, если кто и станет аврором, так это Бэм. И Ыну, и Джэхён издают одинаковые звуки согласия. — Справедливо, — признаёт Ыну. Он бросает взгляд на БэмБэма и ухмыляется. — Ты же обгонял нас по Защите от Тёмных искусств все семь лет. Классический слизеринец. Обычно, когда гриффиндорцы говорят подобное, это звучит грубо. Но не в этот раз — Джисону Ыну кажется почти ласковым. БэмБэм, сидящий, скрестив ноги, на кровати Джэхёна и потягивающий газировку из разноцветной бутылки, вдруг оживляется. — О, это напомнило мне! Я получил стажировку в Аврорате. Лиса, болтающая с Чэрён, резко разворачивается. — Боже мой, с каких пор? БэмБэм, подавляя улыбку, отвечает: — С сегодняшнего утра. Комната тут же наполняется вихрем переполоха. Чан, Джэхён, Лиса и Ыну обступают его, тараторя все разом. Джисон не в силах разобрать отдельные слова, но видит улыбки на лицах каждого. Когда они успокаиваются, Ыну вмешивается: — Ладно, раз уж мы знаем, чем займётся Бэм, теперь давайте по очереди расскажем о своих планах после выпуска. — И оставьте адреса, чтобы мы могли поддерживать связь, — добавляет Чан. — Не хочу через полгода искать всех вас по жёлтым страницам «Придиры». Джисон понимает, что Чан отчасти шутит, но сложно не заметить, как тёплая атмосфера в комнате мгновенно улетучивается. Джисон в реальном времени наблюдает, как улыбки семикурсников медленно тают. — Боже, — шепчет Лиса. — Вот и всё, да? У Джисона першит в горле. Он оглядывается на Чана, всё ещё прислонённого к кроватному столбу и держащего ту стопку чёрной одежды, и впервые осознаёт, что Чан не вернётся в Хогвартс. Что дни, когда он сидел рядом с Чаном за обедом, наблюдал за его игрой в квиддич в классических красно-золотых цветах Гриффиндора, не вернутся. Что для Чана детство окончательно и бесповоротно закончилось. — Нет, — наконец произносит Чан. — Не совсем. Не если у меня есть слово в этом вопросе, — он улыбается. — А теперь, — продолжает он уже обычным голосом. — Ну же, Лиса, расскажи нам, что ты собираешься делать со всем этим свободным временем? Вечеринка длится до поздней ночи. В какой-то момент бутылки из-под газировки сменяются пивными, а яркое полуденное солнце — в лунный свет, струящийся сквозь окна. Чанбин, отвлечённый, по-видимому, искрящейся остроумием беседой с Джейми из Рейвенкло о древних рунах, исчезает где-то в центре комнаты. Вскоре после его ухода Джисон, Чан и Феликс устраиваются в углу, играя в плюй-камни и потягивая пиво. — Не хочешь потусоваться с друзьями? — удивляется Джисон, как только Чан подсаживается к ним. Чан улыбается. — Я с друзьями. И кроме того, — добавляет он через мгновение, — нам необходимо многое наверстать. Феликс пихает Джисона в плечо. — Да, — тихо подтверждает хаффлпаффец. — Очень многое. Суббота наступает раньше, чем Джисон к этому готов, и похмелье с прошлой ночи помогает заглушить большую часть бури эмоций в его груди. Он проводит последние моменты пятикурсника, хаотично запихивая одежду в чемодан под звуки Ёнджуна и Санха, отчаянно ищущих пропавшие вещи в беспорядке в углу комнаты. Затем все прощаются, обнимаются, дают обещания писать друг другу. И вот они уже оказываются на Хогвартс-экспрессе, где впервые за несколько лет Джисон едет обратно в Лондон с тремя своими друзьями: Чаном, Чанбином и, наконец-то, Феликсом.