just a supercut of us

Лето перед семнадцатилетием Джисона становится самым коротким летом на его памяти. Большую его часть он снова работает в местном кафе, обслуживая столики и разливая лимонады с холодным чаем до боли в ногах. Кафе находится недалеко от бассейна, и, как и в прошлом году, он слишком хорошо знакомится с постоянным потоком клиентуры из измождённых и раздражённых родителей с капризными малышами. Он пытается наладить контакт с несколькими — менеджер говорит, что клиенты дают дополнительные чаевые, если их запоминаешь — но в половине случаев они смешиваются, заказывая одни куриные стрипсы и газировку за другими. Впрочем, всё нормально; теперь, когда ему шестнадцать, он может законно работать больше часов, а значит, недостающие чаевые он компенсирует частотой смен. Ещё одним изменением этим летом, помимо того, что он перестал подпадать под законы о детском труде, становится то, что он и Феликс вновь начинают общаться. Не так, как раньше — теперь они оба слишком заняты и слишком разные для этого — но всё же время от времени проводят время вместе. В одни выходные они выбираются в местный кинотеатр на ужастик, в другие — в парк аттракционов, в третьи — на пляж в часе езды отсюда. Но чаще всего они просто тусуются у Феликса дома, играют в видеоигры и смотрят квиддич на десятилетнем плоском телевизоре семьи Ли. И вот так молниеносно пролетает лето. Поначалу, в те первые несколько недель, Джисон немного сопротивляется общению с ним. Он чересчур ясно помнит, что в их последний настоящий разговор, глубже всяких формальностей, Феликс назвал его мудаком, а Джисон ответил, что они больше не друзья. И не то чтобы Джисон нуждался в Феликсе так же сильно, как прежде — у него появилась целая компания друзей: Джемин, Рюджин, Хэчан, Ёнджун, Санха и остальные. Если бы он действительно хотел, то мог бы просто игнорировать все предложения Феликса встретиться, и всё лето торчать в своей комнате, рассылая сов с письмами своим друзьям-гриффиндорцам и отчаянно ждать сентября. Джисон подумывает так сделать. Правда. Как только он возвращается на летнюю работу, воспоминания прошлого года нахлынивают на него с головой: то ужасное, тяжёлое ощущение в груди, когда Феликс покинул его в кафе, и дрожащими губами произнёс, знаешь, Хан Джисон, ты ещё тот мудак. Но есть ещё кое-что: в ту самую первую ночь, возвращаясь домой после смены и тупо глядя на сообщение от Феликса, он вспоминает что Чан сказал ему ещё на четвёртом курсе. Как там было? Что быть гриффиндорцем означает уметь выбирать, за что бороться? Впервые услышав это от Чана, Джисон не поверил. Ведь большинство знакомых ему гриффиндорцев, включая его самого, без колебаний бросаются в спор, независимо от ставок. Они по определению не такие терпеливые, как хаффлпаффцы, не такие рассудительные, как слизеринцы, и не такие логичные, как рейвенкловцы. И многие годы, по мнению Джисона, подобная дальновидность считалась неотъемлемой чертой трёх других факультетов. Но дело в том, что он знает, каким будет это лето, если он поддастся первой реакции и проигнорирует просьбы Феликса встретиться: бесконечная полоса из двенадцати недель, в течении которых он разговаривает только с коллегами и родителями, проводит длинные выходные в одиночестве в гостиной и сидит по ночам в кровати с желанием поскорее вернуться в школу, в круговорот уроков, домашки и стресса, чтобы не оставалось времени думать обо всём, что он старается избегать. Он знает это лето. Он уже дважды проживал его. И, если честно, он не уверен, что готов заставить себя опять пережить его, даже если это означает шаткое перемирие с тем, с кем ему ещё только предстоит заново учиться дружить. Поэтому этим летом он выбирает своё сражение и позволяет любой ссоре с Феликсом, которую он мог бы начать, просто сойти на нет. С каждым вечером, что они проводят вместе, неловкость понемногу рассеивается, и, в конце концов, они могут более-менее общаться так, как раньше. Будто они вновь друзья. Однако, порой по ночам, под тяжестью тёмного пустого пригородного неба, Джисон чувствует тягу той маленькой полости в животе, которую раскрыл их разлад с Феликсом. Взрослея, он всё лучше узнаёт это, эту форму и вес, но лишь в самые измотанные моменты признаётся себе, что это такое — одиночество. Его старый спутник. Он слишком хорошо знаком с его вкусом, и как оно давит на грудь. Рациональная его часть понимает, что бывало и хуже. Что в прошлом году было немало моментов, которые прогоняли это одиночество прочь. Но сейчас лето, факультет Гриффиндор в сотнях миль отсюда, а они с Феликсом только восстанавливаются, так что он всё равно чувствует его. Ещё одно важное событие этого лета — получение оценок за экзамены СОВ, которые он сдавал прошлой весной. В первую неделю июля ему приходят результаты в плотном, белоснежном конверте. С тревогой он оставляет конверт лежать в глубине комнаты почти на неделю, пока родители в итоге не находят его и не заставляют открыть. Уважаемый мистер Хан Джисон, гласит письмо идеальным курсивом, прилагаем Ваши результаты последнего цикла экзаменов Стандартов Обучения Волшебству... Далее в письме содержится напоминание, что оценки ниже «Удовлетворительно», такие как «Слабо» и «Отвратительно», равносильны провалу и означают, что вы не сможете продолжить изучение предмета на шестом курсе или готовиться к экзаменам седьмого курса, ЖАБА. Две высшие оценки, «Превосходно» и «Выше ожи­даемого», гарантируют зачисление на программу шестого курса. «Удовлетворительно», уточняет письмо, может означать как провал, так и успешное зачисление на программу шестого курса, в зависимости от предмета и профессора, но в любом случае считается проходной оценкой. С бешено колотящимся сердцем Джисон читает первые три оценки в письме: Заклинания — Превосходно, Трансфигурация — Превосходно, История магии — Превосходно. Он сразу расплывается в улыбке и принимается читать дальше, обнаруживая, что получил «Выше ожидаемого» по Защите от Тёмных искусств и Травологии. А затем ниже письмо сообщает, что он получил «Удовлетворительно» по Уходу за магическими существами и… Зельеварению. Стоп, что? Всё ещё пребывая в шоке Джисон перечитывает. Но нет, всё верно — там, идеально чёрными чернилами выведено: Зельеварение — Удовлетворительно. Каким-то образом он сдал, и эйфория от этого открытия сглаживает и уменьшает следующий шок, когда он читает мелким шрифтом ниже: Изучение Древних рун — Слабо. Слабо, означает провал. Но это нормально. Оценки «Удовлетворительно» недостаточно, чтобы продолжить продвинутую программу Зельеварения шестого курса, но он сдал. Он сдал. А Древние руны — ерунда, факультатив, который в любом случае берёт лишь половина студентов. Ему не особо важно, что он провалился. В следующем году он обязательно продолжит предметы, которые ему небезразличны — Заклинания и Трансфигурацию. Также будут и другие предметы, которые он блестяще сдал — История магии, Защита от Тёмных искусств и Травология. Кто знает, принимает ли профессорка Чан, преподавательница Ухода за магическими существами, оценку «Удовлетворительно» на шестой курс, но Джисон не уверен, что его это сильно волнует. Я стану студентом уровня ЖАБА по Заклинаниям и Трансфигурации, думает он, ухмыляясь. И я сдал Зельеварение. Я справился. — Всё норм, бэйб? — окликает Чанбин Феликса с дальней стороны пляжа, щурясь и прикрывая глаза ладонью. На нём тёмно-синие плавки и чёрная гидромайка, обрезанная на уровне бицепсов, и Джисону кажется, что это сделано намеренно. В последнее время Чанбин стал накачаннее, чем когда-либо и очень явно это осознаёт. — Ага, — чуть приглушённо отвечает Феликс. Скрючившись, он роется в кустах на краю пляжа, якобы в поисках фрисби, которым они с Чанбином перекидывались. Стоит пекучий августовский полдень, одна из последних суббот перед началом учебного года, и все трое решили воспользоваться остатками каникул, выбравшись на пляж в сорока минутах езды от родного города Феликса и Джисона. Даже Джисон, обычно избегающий пляжа как чумы, вынужден признать, что приятно быть вне дома. Его семейный дом, бездушный образец викторианской архитектуры, прискорбно не оборудован для выдержки температуры выше чем «слегка тепло», поэтому этими днями Джисон проводит почти всё свободное время на улице, сидя в тени крыльца и потея как проклятый. Пляж же приятное разнообразие. По крайней мере, ледяной Атлантический океан предлагает убедительную альтернативу плавлению от жары. Они бывали здесь втроём всего несколько раз, в основном потому, что Чанбин живёт в четырёх часах езды от пляжа и до недавнего времени был слишком молод, чтобы легально трансгрессировать самостоятельно. Но на этой неделе ему исполнилось восемнадцать, а значит, он теперь может трансгрессировать куда угодно, фактически телепортироваться. — Нашёл! — объявляет Феликс, с ухмылкой вылезая из кустов. — Наконец-то. На нём красные шорты спасателя, а кожа загоревшая до бронзы. Россыпь веснушек на щеках потемнела — подарок лета, проведённого под прямыми солнечными лучами. Пробираясь от края пляжа, ему приходится лавировать между шестью-семью девушками примерно их возраста, загорающими на разноцветных полотенцах. Рядом сидит небольшая компания парней, тоже подросткового возраста, громко болтающих и украдкой поглядывающих на девушек. Одним взмахом запастья Феликс запускает фрисби обратно Чанбину. Летит оно быстро, куда быстрее, чем, по мнению Джисона, способен словить даже спортивный Чанбин, и слишком высоко. Чанбин тянется за ним, но, ожидаемо, фрисби пролетает прямо над его головой. — Какая жалость, — кричит Джисон. — Может, будь ты повыше. Закатывая глаза, Чанбин показывает ему средний палец. — Знаешь, не уверен, что хочу слышать это дерьмо от тебя, — бросает он через плечо, бежа за фрисби. — Мистер метр семьдесят. — Эй! — возмущается Джисон. — У меня минимум метр семьдесят три. Это шутка, и оба это знают. Он и Феликс уже много лет одного роста, а Феликс — гордый метр семьдесят. Подняв фрисби с песка, Чанбин фыркает. — Конечно, — отвечает он, лёгким движением бросая фрисби обратно своему бойфренду. — Как скажешь, чувак. Феликс бежит ловить его, но на чуть-чуть не успевает, и фрисби проскальзывает мимо его пальцев. — Я думал, тебя не заботит рост, — ухмыляется он, косясь в сторону Джисона. Джисон пожимает плечами. — Так и есть. И это правда — он никогда не беспокоился о своём росте, в отличие от большинства знакомых ему парней. Почему-то перспектива отчаянно желать быть выше только ради того, чтобы на пару дюймов превосходить какую-нибудь гипотетическую девушку, никогда особо не привлекала его. Тем временем Феликс разворачивается, отвлекаясь на то, как Чанбин делает дикий прыжок за улетевшим в сторону броском. — Бэйб, — зовёт Феликс, улыбаясь. — Поверь, всё не настолько серьёзно. Чанбин падает в песок, зажав фрисби в руке. — Ага, конечно, — он с трудом поднимается на колени с идентичной улыбкой. — Теперь сколько? Три к четырём? Феликс что-то отвечает, но Джисон не слышит — как раз в этот момент группа парней справа от него разражается смехом, и на секунду становится слишком шумно, чтобы разобрать слова Феликса. Однако он замечает тень его дразнящей ухмылки, и это подсказывает, что, вероятно, и к лучшему, что он всё пропустил. Вопреки здравому смыслу, он смотрит в сторону. Один из парней, ближе к любительницам солнечных ванн, закрывает лицо руками; загорелые плечи напряжены. На нём сосредоточено внимание всех парней и большинства девчонок, хотя девочки выглядят куда менее впечатлёнными. — Жёстко, братан, — смеётся один из других мальчиков. — Вот это жёстко. Когда тот парень наконец отнимает руки от лица, оно пунцовое. — Неважно, чувак, — бормочет он, пробегая пальцами по путаным, влажным тёмным кудрям. Капли воды с его волос стекают по шее и ключицам, а синие узорчатые плавки прилипают к бёдрам. — Дело не в тебе, — говорит девушка рядом с ним, тоже краснея. Она балуется со своими ногтями — длинными акриловыми в пастельных тонах, с которыми и заниматься чем-либо невозможно. — Просто ты не совсем в моём вкусе, — добавляет она через секунду. — Извини. Оу, осознаёт Джисон. Неужели он только что пригласил её на свидание? Это объяснило бы, почему он вроде как избегает её взгляда. Его даже немного поражает то, что она отказала — тот явно, очевидно красив, и, похоже, не слишком зазнавшийся, раз реагирует на отказ лишь румянцем, внутренне смущаясь. — Так дело в нём, — подхватывает ещё один его друг, ухмыляясь. — Ты же это имеешь в виду. Он тоже мокрый, вода с его светлых волос капает на плечи. Должно быть, они плавали вместе. — Ну, да, — отвечает девушка. — Но это, типа, не его вина. Смеющийся парень поднимает брови. — Чёрт, как жестоко, — он качает головой в притворном ужасе. — Добиваешь лежащего, да? — Он сам меня пригласил, — девушка пожимает плечами. Она опускает голову, улыбаясь, щёки всё ещё заметно красные. — Вот эта часть точно его вина. Мальчишки взрываются хохотом. Тем временем темноволосый парень качает головой. — Забейте, ребята, — произносит он чуть громче, чем прежде. Не встречаясь с девочкой взглядом, он добавляет в её сторону: — Прости, если я как-то поставил тебя в неловкое положение. Виноват. Звучит неожиданно уважительно, совсем не то, чего Джисон ожидал от случайных парней на пляже, и от этого у него в животе происходит что-то странное. — Нет, всё в порядке, — заверяет девушка, отводя взгляд. Она пересекается глазами с одной из подруг и улыбается, словно пытаясь сдержать смех. Темноволосый парень кивает. — Круть, — он смотрит на своих друзей, а затем, будто чувствуя взгляд Джисона, поднимает голову. Джисон замечает, что его глаза тёмно-карие, и в них читается вопрос, что-то типа кто ты и почему пялишься на меня. На секунду он предполагает, что парень собирается сцепиться с ним, но тот лишь криво улыбается, одновременно дружелюбно и застенчиво. Почти всеобъямляющий взгляд, которым Ёнджун мог бы одарить других гриффиндорцев из-за неудачного покорения. После короткой паники Джисон кивает так, как это делает Ёнджун. Потом, необъяснимо смущённый, он поворачивается к Феликсу и Чанбину, которые всё ещё перебрасываются фрисби, и пытается игнорировать юношу, чувствуя как гудят конечности, пока не убеждается, что тот, должно быть, потерял интерес. Когда парни наконец уходят, Феликс возвращается к их шезлонгам; его игра во фрисби с Чанбином давно перешла в возню в бурной воде. Он садится с тихим выдохом, весь мокрый, а волосы липнут к его лбу. Долгое время они молчат. Джисон сонно моргает, глядя на воду; его кожа настолько разогрета солнцем, что, скорее всего, ею можно обжечься. Пот лениво и медленно стекает по шее и меж лопатками. В конце концов, когда проходит достаточно времени, что Джисон почти забывает о присутствии Феликса, хаффлпаффец беззаботно спрашивает: — Эй, ты слышал, что Хёнджин стал новым капитаном квиддичной команды Слизерина? Джисону требуется пару секунд, чтобы это обработать. Он понятия не имеет, где Феликс мог такое узнать, и замешательство заставляет его на мгновение замереть. Наконец, нахмурив брови, он отвечает: — Нет, откуда бы я мог это услышать? Ёрзая на шезлонге, Феликс косится на него широко раскрытыми глазами. — Чан тебе не сказал? Вдруг до Джисона доходит, что Феликс не в курсе, что они с Чаном не настолько близки, чтобы обмениваться письмами все каникулы. Одной вечеринки в конце года было недостаточно, чтобы снова стать бестиками или чем-то в таком духе. Так что, разумеется, Джисон ничего не слышал от Чана. Но даже если бы они были так близки, это не объясняет, почему Чан, гриффиндорец и выпускник, должен знать новости о команде Слизерина по квиддичу. Насупившись, Джисон спрашивает: — С хрена ли Чану знать, кто новый капитан квиддичной команды Слизерина? — А, он и Минхо вместе стажируются в Министерстве, — объясняет Феликс. — В Отделе международного магического сотрудничества, вроде? — Но я думал, Министерство не нанимает студентов? Феликс поднимает брови. — Да, ну, судя по всему, отец Минхо — заместитель главы отдела. Я поинтересовался, потому что точно не понял, что это значит, и, полагаю, он достаточно важная шишка, чтобы обходить правила. Минхо уже много лет работает там каждое лето. — Ого, — говорит Джисон, разрываясь между неприязнью и горьким благоговением. Внезапно его осеняет мысль. — Ой, погоди-ка. А почему Минхо не стал новым капитаном? Хотя Минхо и не так хорош, как Хёнджин, он состоит в квиддичной команде Слизерина гораздо дольше, поэтому у него есть преимущество в старшенстве. К тому же, капитанов квиддичных команд выбирают деканы факультетов, а у Слизерина это никто иной, как отец Бомина. Джисон не представляет, почему человек, столь явно повёрнутый чистокровностью, не выбрал бы Минхо, влажную мечту любого чистокровного, тем более что Хёнджин — полукровка. Ухмыляясь, Феликс заговорщически шепчет: — Ты ни за что не поверишь, но Чан говорил, что Минхо покинул команду. — Да ладно? — недоверчиво спрашивает Джисон. — Минхо точно врёт. Не может быть. Феликс пожимает плечами. — Не знаю. Возможно. Чан казался довольно уверенным, — он какое-то время вопросительно вглядывается в Джисона. — Знаешь, я думал, ты будешь более раздражён этим. — Чем? — Тем, что Хёнджин новый капитан, — отвечает Феликс со сложным взглядом. — Ты странно спокойно реагируешь. Почему ты, ну, не бесишься? Джисон косится на него. — Почему я должен беситься? — Не знаю, — в выражении Феликса что-то мелькает. Ветерок развевает его волосы, от чего капельки воды попадают ему на нос. Однако у него такое лицо, будто он сам не до конца верит тому, что говорит. Он продолжает с тем же непонятным взглядом: — Просто, кажется, ты всегда раздражаешься из-за Хёнджина? Это заявление настолько сбивает Джисона с толку, что ему необходима секунда, чтобы вспомнить: он и Феликс по-настоящему разговаривали о Хёнджине, когда были на четвёртом курсе, и тогда Джисон всё ещё считал слизеринца чем-то сродни заклятого врага. Странно; он почти забыл, что когда-то так чувствовал. Сейчас его отношение к Хёнджину несомненно изменилось, хотя он и не может точно описать, почему. — Уже не так сильно, — признаётся Джисон. — Не с тех пор, как… Он замолкает. Не с тех пор, как мы перестали быть друзьями? В какой-то мере верно, но он сомневается, что выдержит эмоциональную тяжесть, если это прозвучит вслух, вот так открыто. Феликс долго щурится на солнце. — Я знаю, что ты собираешься сказать. — Оу, — выдаёт Джисон после паузы. — Джисон, послушай, — внезапно говорит Феликс, всем телом разворачиваясь к Джисону. Тихим голосом, отводя глаза, он произносит: — Эм, прости за всё произошедшее в прошлом году. — …Оу, — мягко повторяет Джисон. Отчасти потому, что его сердце уходит в пятки. В основном потому, что он не может придумать ничего другого. Феликс морщится, словно почувствовав перемену настроения Джисона. Он выпаливает: — Просто… Всё между нами было таким неудобным и непривычным, и я знаю, что мог бы попробовать что-то исправить, но, честно, мне было страшно, понимаешь? — глаза Феликса округлены, будто он сам удивлён собственной поспешностью. Он добавляет, почти бессвязно, не давая Джисону и рот открыть: — И я осознаю, что вроде как избегал тебя, это было реально по-скотски с моей стороны, но как только у меня появился, э-э-э, краш в Кихо, я ужасно боялся признаться тебе и потерять тебя, так что молчал, потом мы поссорились, а потом как бы перестали дружить, и я знаю, что игнорировал тебя и всё такое, но мне действительно важно, что ты обо мне думаешь, и я- Феликс осекается, мышца его челюсти заметно напряжена. Голос становится отрывистым, будто ему трудно говорить: — Я… я решил, что проще потерять тебя постепенно, чем признаться в том, что я гей, и, возможно, потерять тебя навсегда, — он спешит уточнить: — Я в курсе, что это тупо! Просто так казалось, не знаю, менее болезненно. Оу, вяло проносится в мыслях Джисона в третий раз. Грудь стягивает, он хрипло спрашивает: — Чёрт, каким образом ты мог бы меня потерять? Ты думал, я, типа, гомофоб или что? — Нет! — восклицает Феликс. Затем тише: — Нет. Сложно объяснить. Это… — он опускает голову и смотрит на песок. — Мы так давно знакомы, и мне казалось, что ты имеешь какое-то своё представление обо мне, которое, честно говоря, оказалось довольно точным, но была ещё одна часть меня, которую я скрывал, и мы не обсуждали такие вещи, так что я не знал. Наверное, я… просто боялся, — он поднимает голову, широко распахнув глаза. — Это хоть немного имеет смысл? Может быть, шепчет сердце Джисона прежде, чем он успевает остановить себя. Может быть. — Да, — говорит Джисон. Желудок словно налит свинцом. — Да. Имеет. Я просто… Почему тогда ты рассказал Чану? Феликс тянется к руке Джисона. Джисон позволяет ему. — Чан замечательный, — тянет Феликс. — Правда. Но он не ты. Мы же знаем друг друга сколько, девяносто процентов наших жизней? А с Чаном мы тогда дружили только четыре года. Я бы справился с его потерей. Но я не помню времени, когда в моей жизни не было тебя. К своему изумлению, Джисон замечает, что щёки Феликса влажные. Его волосы развеваются на ветру, синяя краска наконец-то вымывается, и на макушке взъерошенных обесцвеченых прядей снова проступают тёмные корни. Джисон немного удивлён, что тот плачет, но куда больше его поражает, что его собственное лицо тоже слегка влажное. — Ты мог поговорить со мной, — практически шепчет Джисон. — Когда все твои друзья сплетничали обо мне, ты мог поговорить со мной. Тебе не обязательно было признаваться, что ты гей. Лицо Феликса искажает боль. Он горько отвечает: — Хан Джисон, не знаю, заметил ли ты, но я чёртов трус. После тихого мгновения, Джисон хмурится: — Я не понимаю. Выражение лица Феликса странное. — Я не такой, как ты. Хотел бы, но я не такой. Может, поэтому я и хаффлпаффец. Не знаю. Но суть в том, что я понимал, что неправильно просто сидеть там, как грёбаный мудак, пока мои друзья сплетничали о тебе на четвёртом курсе. Все это время я только и прокручивал в голове, что ты бы никогда так со мной не поступил. Но я трус, мне было страшно из-за того, что обо мне думают другие люди и ты, и я ничего не сделал, — он сглатывает. — Это было тупо и по-идиотски, мне очень жаль. У меня нет оправдания. Следует длинная пауза. Джисон не уверен в своих чувствах. Он всё ещё зол на Феликса, зол на Чанбина и даже зол на самого себя. Однако где-то глубоко в мозгу Джисона отлунивает фраза: Я не помню времени, когда в моей жизни не было тебя. Где-то в доме семьи Хан, на каминной полке среди рядов более свежих фотографий, находится покрытая пылью рамка с золотистым тиснением, что-то между квадратом и кривоватым прямоугольником, с мятой фотографией за стеклом. На ней мамы Феликса и Джисона стоят и смеются практически вне снимка, пока малыши Феликс и Джисон играют в песочнице на детской площадке местного парка. Рядом находится аналогичная фоторамка Феликса и Джисона в первый день обучения в магловской школе: маленький шестилетний Феликс улыбается, а Джисон рядом с ним ворчит что-то давно забытое, но теперь навсегда увековеченое. Как бы он не злился на Феликса, он понимает, почему его друг так поступил — почему отдалился. Феликс всегда определял себя через отношениями с другими, некоторые были важнее остальных, и несмотря на свою дружелюбность и экстравертность, он одновременно оставался замкнутым. Поэтому для Джисона логично, что Феликс боялся ему рассказать. Джисону также логично, почему Феликс боялся восстановить связь, после того, как она ускользнула. Сможет ли Джисон вновь отдалиться? Превратить всё в ссору, как он делал последние два года? Те фотографии на каминной полке яркие в его памяти. Как и та фраза: Я не помню времени, когда в моей жизни не было тебя. Он больше не хочет ссориться. Он устал от ссор. И слова Феликса имеют для него смысл, хоть он не до конца понимает, почему. К тому же он знает, что Феликс всегда боялся. Это то, что он всегда знал о Феликсе, и с чем уже давно смирился. Он не уверен, способен ли винить Феликса, ведь и сам Джисон тоже боялся, пусть и по-другому. В конце концов он знает, что если превратит это в конфликт, та каминная полка навечно наполнится горькими воспоминаниями, а сейчас их тепло каким-то образом ярче ужасной боли последних двух лет. Он помнит тот первый день магловской школы с Феликсом, даже если то, что он сказал на той фотографии стёрлось из памяти, и думает, что не вынесет версию себя, которая хочет это забыть. Внезапно он осознаёт, что Феликс всё ещё держит его за руку. — Я хочу, чтобы мы опять были друзьями, — просто говорит Джисон. — Настоящими друзьями. Не всё в порядке, или ты прощён, ничего из этого. Нет — он может быть только самим собой. Феликс рвано вдыхает, словно с облегчением. — Да, — шепчет он, крепко сжимая руку Джисона. — Прошу. Джисон обнимает смеющегося сквозь слёзы Феликса, и на какое-то время всё снова становится правильным. Позже, когда солнце начинает садиться, Чанбин подходит и, чтобы не капать водой на полотенце Джисона, пытается буквально затащить Феликса в волны. Феликс вырывается как может, отпечаток мокрой гидромайки Чанбина пропитывает его футболку, надетой ближе к вечеру, но он слишком сильно смеётся, чтобы всерьёз сопротивляться. В конце концов Чанбин, улыбаясь до ушей, уносит его на руках как невесту в волны, где сразу роняет. Спустя миг Феликс выныривает из воды, отбрасывая мокрые волосы с глаз. Он всё ещё задыхается от смеха, а Чанбин просто мягко наблюдает за ним — так мягко, что через секунду Джисон вынужден отвести взгляд, чувствуя как сжимается грудь. Прежде чем он успевает остановиться, он ловит себя на мысли, каково это — когда парень смотрит на тебя вот так, нежнее всего. — Они вместе? — небрежно спрашивает мужской голос, так близко, что Джисон подпрыгивает. — Господи, ты меня напугал, — выдыхает Джисон. Он поднимает голову и видит того самого темноволосого парня прямо за своим плечом, с засунутыми руками в карманы плавок. Он смотрит на волны, скользя взглядом по резвящимся Феликсу и Чанбину. Джисон колеблется достаточно долго, чтобы мальчик глянул на него сверху вниз. — Просто любопытно, — уточняет парень, пожимая плечами. Затем улыбается. — Они милые. — Так и есть, — наконец отвечает Джисон. Его сердце до сих пор колотится, хотя прошло уже какое-то время с того момента, как юноша его испугал. Он понятия не имеет, почему. Почти не раздумывая, он спрашивает: — Откуда ты узнал? — когда парень просто таращится на него, Джисон добавляет: — Что они вместе, я имею в виду. Парень приподнимает брови. — Ты же не всерьёз задаёшь мне этот вопрос. У него пронзительные глаза, замечает Джисон, янтарно-карие, почти золотые в заходящем солнце. Джисон пожимает плечами. — Как по мне, большинство парней просто предположили бы, что они бро или типа того. Губы парня дёргаются. — Может, я не такой, как большинство парней. — Я видел, как ты клеился к девчонке пару часов назад, — отвечает Джисон, указывая на пустой участок песка, где раньше загорали девушки. — Извини, если я принял тебя за одного из таких. Юноша на мгновение замолкает, изучая Джисона с нечитаемым выражением. В этом свете его чёрные волосы, высохшие и вьющиеся у лба, кажутся почти синими. Джисон ощущает себя так, будто попал под психоанализ и поражается, что ему не неприятно. — Говоришь так, будто сам не как большинство парней, — произносит мальчик. Его выражение лица по-прежнему нечитаемое, но на губах играет лёгкая улыбка, которая подсказывает Джисону, что тот не совсем серьёзен. Он чуть смещается, перенося вес на бедро ближе к Джисону, и Джисон невольно следит за этим. — Не знаю, — отвечает Джисон. — Может, я такой же. Парень фыркает. — Судя по тому, как ты на меня пялился раньше, я бы сказал, что нет. Лицо Джисона тут же вспыхивает. Не в силах встретиться глазами с парнем, он опускает взгляд на песок. Сглотнув, он запинается: — Я- — Эй-эй-эй, — перебивает юноша. Уголки его губ дёргаются в улыбке. — Я вовсе не критиковал. — Тогда что это было? — выпаливает Джисон, не успев остановиться. Он одаривает Джисона долгим взглядом, задерживаясь так, что Джисон краснеет ещё пуще, а потом тихо спрашивает: — Не знаю. Скажем так… Ты увидел что-нибудь, что тебе понравилось? С бешено стучащим сердцем, Джисон отвечает неровным голосом: — Возможно. Парень ухмыляется. — Я так и думал. Он оглядывается назад, туда, где находится парковка и где лес встречается с пляжем. Джисон в курсе, что там есть тропинки, уходящие так глубоко в лес, что их невозможно увидеть с пляжа. Понизив голос, парень невероятно непринуждённо предлагает: — Знаешь, у меня есть идея, если тебе интересно. Джисон просто кивает. Слова не идут — голова кружится. Он не понимает, что происходит. Он не знает, что происходит. Он даже не знает, нравятся ли ему парни. Но он и не хочет останавливать происходящее. Мальчик направляется к тропинкам. Джисон влезает в сандалии, и следует за ним с грохочущим сердцем. Прогулка короткая, так что они оказываются на месте в мгновение ока. Парень ведёт его по одной из боковых тропинок, смотря на него тепло и пристально, и прежде чем Джисон успевает опомниться, они целуются и неумело возятся. Они делают немногое — в основном просто целуются — но в конце концов его мысли полностью испаряются, уступая приятному белому шуму. — Я Ханбин, — выдыхает парень, когда они отстраняются друг от друга. — Сон Ханбин. — Хан Джисон, — отвечает Джисон, пытаясь восстановить дыхание и возобновить работу сердца. Его разум до сих пор затуманен. Вдруг становится неловко, что странно, ведь секунду назад всё было иначе. Парень тут же освобождается от него, выпрямляя одежду. — Оу, — тянет он. — Эм. Блять. Прости, мне пора идти. Джисон не может отделаться от ощущения, что сказал что-то не то (своё имя? Почему это не то?), но голова всё ещё кружится. — Окей, — тупо произносит он. Как только парень уходит, Джисон находит момент, чтобы прийти в себя. Вечерний бриз настолько прохладный, что по его рукам бегут мурашки. В итоге он возвращается к своему шезлонгу один, где его ждёт Феликс. Только когда Джисон плюхается в шезлонг, Феликс буднично интересуется: — Ты шею ударил? Джисон резко оборачивается. — Что? Феликс смотрит на него едва секунду. — У тебя там… — он указывает на его шею. Джисон тянется рукой. Как что-то невероятное, он вспоминает губы на своей коже. — А, — ляпает он без необходимости. — Эм, да. Я просто, э-э, просто прогуливался. Должно быть, задел обо что-то. Ему остаётся только догадывается, как выглядит его шея. Наверняка красная. Лицо горит. — Хм, — губы Феликса дёргаются. Он снова косится на Джисона, а потом отводит взгляд. Спустя несколько мгновений он будто совершенно забывает об этом, и разговор перетекает на другие темы. Оставшееся лето Феликс больше ни разу не вспоминает об этом, хотя иногда Джисон замечает, как Феликс смотрит на него, нахмурившись, словно Джисон — головоломка, которую он не может разгадать. ✦ Начало шестого года Джисона, и он опаздывает. Это уже стало своеобразной традицией. Каждый год тридцать первого августа он, как по расписанию, ставит будильник на восемь утра, за три часа до отправления поезда с вокзала Кингс-Кросс к холмистым горам и высоким шпилям Школы Чародейства и волшебства Хогвартс. Каждый год он проводит почти всю ночь без сна, с гудящим телом. Каждый год он засыпает за час или два до сигнала будильника и пропускает его. В десять утра родители будят его в панике. В 10:30 он покидает дом с завтраком в одной руке и оплатой за такси в другой. И так, каждый год он приезжает всего за несколько минут до одиннадцати и вынужден мчаться через весь Кингс-Кросс, чтобы успеть на поезд. Человек поразумнее попытался бы найти решение такой очевидно решаемой проблемы. Будь он кем-то другим, то поставил бы будильник громче, или попросил бы родителей разбудить его или принял бы снотворное накануне вечером, чтобы не ворочаться всю ночь. Но он этого не делает. Хотя Джисон никогда никому в этом не признается, ему нравится ностальгия этого момента: чемодан, гремящий по тротуару позади него, свист поезда, клубы дыма в воздухе, оседающие в лёгких, голоса родителей плачущих первогодок, махающих им на прощание, и болтовня друзей из вагона. Сегодня, в первый день своего шестого курса, он пробивается сквозь толпу и запрыгивает на поезд всего за несколько мгновений до того, как тот трогается, как и каждый год за последнее почти десятилетие. Проводник с силой захлопывает перед ним дверь. — Хан Джисон, — нехотя ворчит он. — Рад видеть, что ты добрался. Раздаётся оглушительный свист. Спустя секунду поезд резко трогается, и Джисону приходится вцепиться в поручень над головой. Он чувствует, как гул двигателя отдаёт вибрацией по металлу под ногами. Джисон не отвечает проводнику. Его мысли уже далеко, заполнены воспоминаниями о холмистых горах за окном спальни, о ветре, свистящем за окнами башни Гриффиндора. О ожидающих его уроках Заклинаний и Трансфигурации. О завтраках с Рюджин, Джемином, Ёнджуном и остальными. О учёбе с Феликсом и Чанбином. И о многом другом, о людях, о которых нельзя думать, о людях, из-за которых сердце бьётся чаще. Да, улыбается он самому себе. Этот год будет хорошим. Джисону недолго приходится искать нужное купе. Ёнджун и Санха развалились по одну сторону сидений, на коричневой обивке между ними разбросаны карточки от шоколадных лягушек, а их голоса повышены. Однако взгляд Ёнджуна бегает, что ясно даёт понять — спор несерьёзный. Напротив них сидят Джемин и Хэчан. Глаза Хэчана закрыты, голова прислонена к окну купе, а Джемин, сгорбившись, яростно что-то строчит на куске пергамента, балансируя толстым учебником промеж коленом и стенкой. Как только дверь раздвигается, ручка Джемина замирает, и он поднимает голову с ухмылкой. — Привет! — Привет, — Джисон ухмыляется в ответ. — Рад всех видеть. — Привет, идеальный тайминг, — тут же произносит Ёнджун. Он встаёт, и Джисону едва удаётся среагировать, как мальчик повыше уже хлопает его по спине в том странном гибриде рукопожатия и объятий, который делают некоторые парни. — Ты ведь слушаешь Историю магии, да? — О боже, — отвечает Джисон, настороженно прищурившись. — Эм, вроде? А что? — Малодора Гримм была волшебницей, верно? — выжидающе говорит Ёнджун. Он снова разваливается на сиденье, упираясь локтем в окно и глядя на Джисона. — Что? — отрешённо роняет Джисон. — Малодора Гримм, — нетерпеливо повторяет Ёнджун. — Ну, знаешь, та дама с отравленным яблоком. Мы проходили её где-то на втором году. Она была волшебницей или нет? Джисон морщится. Он смутно помнит длинную лекцию о ней во время их мини-модуля по ведьмам ещё на первом или втором курсе, но не знает на каком именно уроке это было. Зато он помнит вздохи маглорождённых, когда профессор назвал тип магического существа, к которому она относилась. — Оу, эм… — наконец бормочет он, замолкая. — Разве она не была ведьмой? Ёнджун отмахивается. — А, да какая разница. Одно и то же. Напротив него Джемин фыркает. — Не дай бог твоя девушка услышит подобное. Его значок старосты блестит на солнце, льющемся из окна, приобретая бронзовый оттенок. — Суть в том, что она не была чёртовой вейлой, — Ёнджун игнорирует Джемина и бросает взгляд на Санха, улыбаясь. — Это просто безумие. Ведьмы обязаны быть уродливыми. Вейла? с любопытством думает Джисон. Что это такое? Впрочем, не успевает он спросить, как вмешивается Санха: — Но в этом-то весь смысл! — возражает он, хмурясь. — Она не была уродливой, поэтому тот король и влюбился в неё. — Но она была ведьмой, — безучастно отвечает Ёнджун. — Она должна была быть уродливой. — Король влюбился в неё, — повторяет Санха, словно от этого Ёнджун поверит ему. — Значит, она не могла быть уродливой. — Ребята, она могла быть и тем, и другим, — внезапно вклинивается Джемин, отрываясь от домашки и звуча чуть раздражённо. Его ручка стучит по бумаге раз, второй. Когда оба парня просто смотрят на него, он уточняет: — Она использовала заклинание красоты, чтобы скрыть, что она ведьма. К тому же, это было на уроке по Уходу за магическими существами, а не на Истории магии. — Ох, — одновременно произносят Ёнджун и Санха, но в абсолютно разных интонациях. Что характерно, Санха не впечатлён; по розовым щекам Ёнджуна ясно, что ему немного стыдно. — Пофиг, — бурчит Ёнджун. — Я это знал. Очевидно. — И вообще, — добавляет Санха. — Ведьмы и вейлы не так уж различаются. Обе отвратительные, злые, и всё такое дерьмо. На это Ёнджун одаривает его насмешливым взглядом. — Громкие слова от парня, который бы с удовольствием позволил вейле соблазнить себя. — Ни за что, — защищается Санха. — Не позволил бы. Я не хочу, чтобы меня, ну, съели. — Да, позволил бы, — ухмыляется Ёнджун. — Я знаю, что позволил бы. Ты хочешь, чтобы вейла выела- Санха гримасничает, и прежде чем Ёнджун успевает договорить, он обрывает его, краснея: — Чувак, это совсем не то, что я имел в виду… Санха продолжает — наверняка оправдывается, что он хотел бы и не хотел, чтобы вейла с ним делала — но Джисон перестаёт обращать на них внимания. Поворачиваясь к Джемину, он бормочет: — Эй, а что за вейла? Вместо ответа Джемин удивлённо смотрит на него. — О, ты не знаешь? Это- Но тут Чэрён раздвигает дверь, восклицая что-то о своём новом парне, и всё сразу же истощается, что к тому моменту, когда Джисону вновь удаётся привлечь внимание Джемина, вопрос уже давно вылетел из его головы. Остаток поездки проходит незаметно. После ухода Чэрён, гриффиндорцы примерно семь оставшихся часов попеременно болтают, играют в карточные игры, дремлют или, в случае Джемина, отчаянно пытаются закончить летнее домашнее задание по Зельеварению. Когда Санха и Ёнджун не препираются, они по очереди рассказывают о своих каникулах; как и в прошлый раз, они провели больше месяца в летнем доме семьи Санха в Марселе, а потом гостили у старшего брата Ёнджуна в Испании, гуляя по пляжам и флиртуя с девушками, когда не заводили знакомства с местными магловскими ребятами. И загар у них соответствующий, что щёки Санха и Ёнджуна слегка покрасневшие, едва не обгоревшие. Как оказалось, Джемин и Хэчан тоже провели вместе почти всё лето. Закончив мучаться над своим эссе по Зельеварению, Джемин объясняет, что устроил Хэчана работать в ресторан своих родителей. Когда Ёнджун озадаченно интересуется, как Хэчан справлялся с ежедневной часовой поездкой между его и родными городами Джемина, чтобы добираться на роботу, Джемин уточняет, что Хэчан оставался у них в квартире. К концу разговора у Джисона складывается впечатление, что Хэчан и вовсе не ездил домой на лето. Он понимает, что Ёнджун и Санха думают то же самое, потому что ловит их переглядывания, как только Хэчан опять погружается в сон. Но никто не задаёт вопросов. Джисон уже много лет знает, что отношения Хэчана с его родителями довольно напряжённые — если память Джисона не изменяет, он самый младший из семи детей в чистокровной, преимущественно слизеринской семье. Он может по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за последние пять с половиной лет их знакомства, Хэчан упоминал свою семью. Но об этом легко забыть, когда остальные мальчики гораздо громче — о своих семьях, о каникулах, да буквально обо всём. Кроме того, Джисон солгал бы, если бы сказал, что порой не чувствует раз родители Хэчана до сих пор вместе и оба чистокровные, то тот должен быть как Минхо или Бомин, которые, казалось бы, излюбленны. Это делает его благодарным за своих родителей, какими бы несовершенными они ни были. Его семья может находиться намного ниже в худшей из социальных иерархий волшебников — всё-таки его мать-волшебница вышла замуж за маглорождённого — но, по крайней мере, ему никогда не приходилось сомневаться, где он будет спать каждое лето после возвращения из школы. Почему-то разговор о Хэчане в конечном итоге приводит его к мыслям о Хёнджине. С их первого года сплетни о том, что он принадлежит к Священным Двадцати Восьми, давно утихли, но Джисон о них не забыл. Священные Двадцать Восемь, двадцать восемь самых могущественных чистокровных семей страны, фигурирующих во множестве учебников по истории магии, что теперь он уже выучил все их имена: Хон, О, Хван… Невольно Джисон задаётся вопросом, означает ли быть полукровкой, что семья Хёнджина не считается полноценной частью их древнего чистокровного рода. Он также гадает, что это должно означать для самого Хёнджина — как выглядят семейные собрания, когда практически все родственники считают тебя отпрыском предателя крови и виновным лишь из-за происхождения твоего родителя? В этом году, избавивишись от груза Зельеварения, его расписание стало куда более управляемым. После праздничного пира, когда старшекурсники Гриффиндора ведут за собой восторженных первогодок по бесконечным лестницам в башню Гриффиндора, Джисон узнаёт от самых сплетничающих сокурсников, что шестикурсники будет посещать Уход за магическими существами и Защиту от Тёмных искусств вместе со Слизерином. Джисон, который как минимум целый календарный год не имел ни одного из этих предметов с Хёнджином, испытывает странное волнение от этой перспективы, хотя он уверен, что увидит Хёнджина на занятиях лишь с другого конца комнаты. Давно прошли те времена, когда они были напарниками во всём — у Хёнджина теперь слишком много друзей для этого. И это нормально. Они же не друзья. Никогда не были друзьями. Джисон просто объединится в пару с Рюджин, как в прошлом году, если только она сдала СОВ по тем предметам. А если нет, то его приставят к какому-то бедняге, который оказался не в ладах со слизеринскими сокурсниками. Всё нормально, убеждает себя Джисон. Совершенно нормально. Ему ведь всё равно. (Хотя после того поцелуя с парнем на пляже в уголке его сознания затаилась маленькая мысль, всплывающая всякий раз, когда он думает о Хёнджине, заставляя сердце биться чаще, а щёки — краснеть.) Утро первого учебного дня складывается примерно так, как он и ожидал. Он зевает за завтраком с Джемином, в то время как остальные мальчики-шестикурсники, как обычно, дрыхнут, а затем отправляется на двухчасовую Трансфигурацию. В этом году шестикурсники Гриффиндора делят урок с Хаффлпаффом, и он просиживает лекцию бок о бок с Феликсом, отчаянно строча заметки, пока их профессор говорит со скоростью около двух миллионов миль в час. Потом они с Феликсом немного болтают в коридоре — оказывается, Феликс прошёл на шестой курс Зельеварения, чему Джисон ничуть не удивляется — и расходятся: Феликс спускается в недра замка, в класс Зельеварения, а Джисон отправляется в лес на Уход за магическими существами. Путь от Трансфигурации довольно долгий: через целое крыло замка и вниз по тридцати-сорока ступеням, потрескавшимся от времени и вмурованными в холм, чтобы студенты случайно не скатились, но день хороший, так что Джисон не против прогулки. К позднему утру неожиданно, но отнюдь не неприятный подарок осеннего шотландского солнца проникает сквозь окна замка, усеивая яркими узорами каменные полы и деревянные двери классов. Когда Джисон выходит наружу, осторожно спускаясь по ступеням холма, солнце светит так ярко, что ему приходится щуриться, чтобы видеть. Белые пушистые облака бесцельно плывут по глубокой синеве неба, а бесконечные ряды деревьев изгибаются вдоль горизонта. И стоит такое тепло, что Джисон в итоге снимает свою чёрно-красную гриффиндорскую мантию в пол, обнажая мятую белую рубашку. — Эй, грязнокровка! Джисон вздрагивает при этом слове. Даже самые отъявленные сторонники чистокровности в школе редко осмеливаются произносить такое вслух, и уж точно не в пределах слышимости массы студентов, спускающихся с холма. Несколько из них, в основном в красных и жёлтых галстуках или мантиях, оборачиваются на это слово, широко раскрыв глаза от любопытства, но тут же отворачиваются, и этого более чем достаточно для Джисона. Кажется, он и так знает этот голос. В противном случае он, возможно, остался бы и заступился за того, на кого кричит парень, но сегодня ему не хочется вмешиваться. По крайней мере, не через четыре часа после начала учебного года. Джисон спускается ещё на три-четыре ступеньки, когда голос снова раздаётся, теперь более жёстко: — Эй, Хан, я к тебе обращаюсь. Джисон так рястерян, что чуть не скатывается вниз по холму. Что за херня? Он в принципе не слышал, чтобы полукровку называли так, вообще ни разу, а значит, голос либо ошибается, либо кто-то распускает о нём слухи. Едва он твёрдо встаёт на ноги, как резко поворачивает голову, и тут же встречает знакомую, приводящую в бешенство ухмылку, так близко к себе, что чуть не отшатывается назад. Это Бомин, пожалуй, самый нелюбимый Джисоном человек свете. Он по-прежнему высокий, и всё усугубляется тем, что он стоит на ступеньку выше Джисона, и постороннему наблюдателю может показаться, что у Бомина преимущество на целую ногу. К своему удивлению, Джисон также узнаёт мальчика позади него: Минхо, с прищуренными глазами, полный высокомерия семикурсника и с классическим мерзким взглядом слизеринца. — Я предполагал, что тебя вышвырнули, — губы Бомина изогнуты в улыбке, не совсем достигающей глаз. Его руки скрещены на груди, бицепсы напряжены под чёрной тканью мантии. Он продолжает, щурясь: — Разве ты не получил «Удовлетворительно» по Уходу за магическими существами? Как тебя вообще допустили дальше? — О, почему бы тебе не отъебаться? — огрызается Джисон. Он понятия не имеет, откуда Бомин это взял. (На самом деле, имеет — отец Бомина декан факультета Слизерин — но от количества непотизма, заключённого в этом заявлении, у него чуть не начинает раскалываться голова.) Он разворачивается, пытаясь ускользнуть, пока ситуация не ухудшилась, но Бомин хватает его за плечо. — Эй, мы ещё не закончили, — хватка Бомина настолько сильная, что почти причиняет боль. Он наклоняется к уху Джисона. На лице играет ужасная, насмешливая улыбка. — Поразвлекался этим летом на пляже? От этого Джисон правда отшатывается. — Что? Бомин скалится. — Ханбин сказал, что да. Страх, острый и холодный, как лёд, разливается по венам Джисона. Он вспоминает ночь на пляже, руки на его плечах, кудрявые чёрные волосы, плавки с якорями и тяжело дышащий голос, Я Сон Ханбин. Он хрипит: — Какой, к чёрту, Ханбин? — О, ты не в курсе? — Бомин округляет глаза. — Ну, он примерно такого роста, пятый курс, чёрные кудри, Слизерин, офигенный пресс... — он делает паузу, внезапно ухмыляясь. — Замутил с тобой летом… Джисону кажется, что он свободно падает. Пятый курс, оцепенело повторяет мозг. Пятый курс, Слизерин, Ханбин. Ханбин из Хогвартса. Теперь понятно, почему он так странно отреагировал на имя Джисона. Рядом с Бомином Минхо переминается с ноги на ногу, и по его лицу пробегает странная эмоция. На долю секунды он выглядит неловко. — Эй, — предупреждает он. — Помнишь, мы говорили- — Да-да, хён, как скажешь, — пренебрежительно перебивает Бомин. — Мне плевать. Это пиздецки смешно, — внезапно он ухмыляется. — Ханбин замутил с грязнокровкой, можешь в это поверить? Не сдержавшись, Джисон толкает его. — Я вообще не понимаю, что ты несёшь, — рычит он. Сердце бешено колотится. — Кроме того, я не грязнокровка, грёбаный идиот. Я полукровка. — Тогда предатель крови, — невозмутимо говорит Бомин. Его глаза сверкают. — Ты предатель крови и замутил с Ханбином, а значит, ты ещё и пи- Джисон прекрасно знает, что скажет Бомин. Он закрывает глаза, как будто это предотвратит эмоциональный удар, но по какой-то причине удар не наступает. Он не наступает, потому что через секунду знакомый баритон, грубый и яростный, произносит: — Чхве Бомин, достаточно. Джисон открывает глаза. К своему крайнему поражению, он видит, как Хван Хёнджин мчится по ступеням, перескакивая через две за раз. Разогнавшись, он оказывается позади Бомина за считанные секунды, хлопая того по плечу так, что чуть не сшибает со ступеньки силой движения. Хёнджин долго смотрит на него, а затем говорит тем же грубым голосом: — Если я ещё хоть раз услышу, что ты пытаешься использовать это слово, я расскажу твоему отцу, что ты списывал на финальном экзамене по Зельеварению. Его взгляд подобен статическому электричеству, мощный в своей интенсивности. — Да брось, Хёнджин, — шипит Бомин, пытаясь стряхнуть его руку с плеча, но безуспешно. — Ты же знаешь, я не всерьёз- — Заткнись, — мгновенно отвечает Хёнджин. К шоку Джисона, Бомин замолкает. Или, точнее, Джисон не так уж шокирован. В конце концов, Хёнджин использует этот голос, который, похоже, всегда приносит ему желаемое, и смотрит так, как Джисон не смог бы описать, даже если бы постарался. Наконец, сумев стряхнуть Хёнджина, Бомин указывает на Минхо. — Пошли, — бормочет он себе под нос. Он стреляет в Джисона взглядом ошеломляющей ненависти, а затем проходит мимо, толкая плечом так, что Джисон чуть не падает с холма. За миг Минхо идёт следом, оставляя безопасное расстояние между собой и Джисоном. Он тоже бросает Джисону взгляд, но отрешённый, практически нечитаемый. После ухода остальных, Джисон и Хёнджин секунду просто смотрят друг на друга. Конечности Джисона до сих пор гудят. Он не знает, сколько Хёнджин услышал, но голос Бомина громко разносился эхом по холму, и Хёнджин, казалось, точно понимал, какое ужасное слово Бомин собирался произности, а значит, Хёнджин слышал многое. Но, может, и нет. Может, он просто услышал, как Бомин сказал «предатель крови», и что Джисон замутил с Ханбином, а потом сделал логический вывод к следующему оскорблению- Стоп, одёргивает себя Джисон. Стоп. Прекрати думать об этом. Вместо этого он замечает, что у Хёнджина закатаны рукава белой рубашки, обнажая предплечья и полосы бледной кожи. Его зелёно-серебряный галстук тоже немного скошен, будто он спешил этим утром и так и не удосужился его поправить. По краям воротника ложатся светлые волосы, в этом году снова достаточно длинные, чтобы касаться плеч. У уха в неудобном расположении болтается косичка, из-за чего Джисон сомневается, что Хёнджин сделал её сам, и настолько крошечная, что человек, который заплёл её, должен был быть очень близко. Йеджи, вероятно? Или кто-то ещё? Другая девочка? …Опять то, о чём Джисону не следует думать. К счастью, есть другие вещи, на которые стоит обратить внимание — например, какого чёрта Минхо, семикурсник Слизерина, спускался по ступеням в класс по Уходу за магическими существами вместе с шестикурсниками. Как можно более непринуждённо, Джисон спрашивает: — Эй, эм, Минхо-хён учится на шестом курсе по Уходу за магическими существами? — А ты так хочешь знать? — отвечает Хёнджин, пожимая плечами. Джисон закатывает глаза. Медленно он начинает спускаться по ступеням к Уходу за магическими существами. — Да, — отзывается он, не оглядываясь. — Очевидно. Поэтому я спросил. Хёнджин догоняет его через пару секунд. — Ладно, — говорит он. — Учится. Идя вниз по холму в одном темпе, они едва соприкасаются плечами. — Почему? — быстро спрашивает Джисон, ошарашенный открытостью Хёнджина и, как следствие, совершенно не способный скрыть своё любопытство. Он всегда считал, что Минхо хорош в учёбе — во всяком случае, большинство слизеринцев такие. Ещё сильнее ему любопытно, почему Хёнджин и Минхо даже не признали друг друга и почему они вообще шли вместе, но он не может спросить об этом. Хёнджин поднимает бровь. — А ты как думаешь, гений? — Без понятия, — пожимает плечами Джисон. — Он влюблён в профессорку Чан? Хёнджин бросает на него забавленный взгляд. — Ага, определённо. Джисон так изумлён, что ему нужен момент чтобы понять: он шутит. — Вау, не знал, что ты умеешь шутить, — отвечает он. — Кто ты и что сделал с Хван Хёнджином? Наконец они достигают подножия ступеней. Хёнджин слегка ускоряется. — Не привыкай, — кидает он через плечо, с улыбкой в голосе. — Увидимся в классе, Хан. — Увидимся, — откликается Джисон. Он наблюдает, как Хёнджин проскальзывает в толпу шестикурсников, и его белокурые волосы исчезают в море чёрных голов. Так недели начинают пролетать. Не успевает Джисон оглянуться, как наступают их с Феликсом дни рождения, прямо накануне третьей недели в школе. Как и раньше, они устраивают двойную вечеринку, отмечая ровно в полночь субботы, когда семнадцатый день рождения Джисона перетекает в семнадцатый день рождения Феликса. Они приглашают несколько человек — в основном друзей Джисона и Феликса из Гриффиндора, и Чанбина — и пьют сливочное пиво и огненный виски до самых ранних часов. Это буквально лучший день рождения Джисона за много лет, что ему кажется, будто он спит. После этого сентябрь проносится вихрем занятий и ночей, посвящённых учёбе до самого утра. Вскоре все его уроки набирают темп, далеко за пределами привычного. Расслабленные субботние вечера канут в прошлом, сменяясь бесконечными часами в библиотеке. К нему часто присоединяются Джемин, Феликс и Рюджин, а также другие гриффиндорцы, когда те не заняты своими девушками или, в случае Ёнджуна, тренировками по квиддичу. Что, кстати, ещё одна большая перемена в этом году. У Джисона такое чувство, что куда бы он ни повернулся, люди повсюду находят себе вторых половинок. Теперь и Ёнджун, и Санха пропадают на половину недели, проводя время со своими девушками. Джемин начинает флиртовать с шестикурсницей старостой Рейвенкло, которая, по всей видимости, нравится ему уже несколько лет. Даже Хэчан, типичный ненавистник отношений, однажды появляется на ужине и объявляет, что встречается с кем-то. Так что неудивительно, когда в один вечер Ёнджун, откусывая кусок еды, спрашивает: — Итак, Джисон, какой тип девушек тебе по вкусу? Джисон давится едой. — Эм… — хрипит он, кашляя. — Я… — Дай угадаю, — Санха прищуривается и вглядывается в Джисона так, словно видит на нём ответ. Он делает паузу, а потом предлагает: — Ботаники? Хэчан качает головой. — Ни за что, — говорит он. — Не Джисону. Я думаю, ему нравятся спортивные. Сердце Джисона уходит в пятки. — Что? — выдавливает он, хотя горло першит. Ёнджун и Санха моментально поворачивают головы, как совы. — Типа... парни? — безучастно спрашивает Ёнджун. — Ты думаешь, Джисону нравятся парни? Хэчан быстро осматривает стол, где все шестикурсники-гриффиндорцы вдруг замолчали. Он сглатывает. — Эм… нет? — Нет, подожди, — вмешивается Санха. — Постой. Почему ты так решил? Он что-то тебе сказал? Хэчан устанавливает зрительный контакт с Джисоном. Каким бы ни было его выражение, оно явно беспокойное, потому что кое-что мелькает на лице Хэчана — смесь тревоги и задумчивости. — Нет, — спокойно произносит он, откусывая кусок еды. — Я просто дурачился. Я имел в виду девчонок-спортсменок. Вроде Йеджи. — О боже, — говорит Джисон, одновременно раздражённый упоминанием Йеджи и благодарный за жест доброй воли. — Даже не называй её имени. Терпеть её не могу. Ёнджун, Санха и куча гриффиндорок тут же начинают тараторить все разом. Они такие громкие, что Джисону нужна секунда, чтобы понять, о чём речь. — Погодите, — вдруг говорит он, разобрав слова влюблён и проецирует. — Стоп, стоп, стоп. Я не влюблён в Йеджи. Это безумие. — Не знаю, дружище, — ухмыляется Ёнджун. — Это объяснило бы, почему ты всегда так раздражён ею. Знаешь поговорку, да? Что между любовью и ненавистью тонкая грань? Прежде чем Джисон успевает вставить хоть слово, Санха добавляет с той же самодовольной ухмылкой: — Это безусловно объяснило бы, почему ты последние пару лет бесишься на Хёнджина. — Боже мой, да! — ликует Ёнджун, победно стукаясь кулаком с Санха, что быстро перерастает в сложное рукопожатие. — Это точно оно, чувак. Грудь Джисона сжимается. Нет, хочет возразить он. Нет, не оно. Совсем не оно. Но он не может заставить себя сделать это. Так что он просто слушает, как Ёнджун и Санха продолжают обсуждать Йеджи — до тех пор, пока его не осеняет мысль. — Постойте, — вмешивается он, а затем повторяет, когда Ёнджун и Санха не сразу его слышат. — В смысле, поэтому я так бешусь на Хёнджина? Ёнджун пялится на него. — Ты серьёзно? — Да, — говорит Джисон чуть более настойчиво, чем намеревался. — Да, я серьёзно. Что, блин, это значит? При чём тут Хёнджин? Вновь воцаряется тишина, такая тишина, что Джисон чувствует на себе взгляды всех шестикурсников-гриффиндорцев, даже не оглядывая стол, чтобы проверить. Его лицо странно тёплое. — Ты не слышал? — тихо произносит Джемин. Через мгновение, видимо, заметив озадаченное выражение Джисона, он осторожно добавляет: — Между Йеджи и Хёнджином что-то есть. У Джисона внутри всё обрывается. — Что? — О боже, она тебе реально нравится, — потрясённо шепчет Ёнджун. — Это сумасшествие. — Ради всего святого, заткнись про Йеджи хоть на секунду, — отрезает Джисон. Обращаясь к Джемину более спокойным тоном, он уточняет: — Что ты имеешь в виду под «между ними что-то есть»? Джемин пожимает плечами. — Да ничего толком не подтверждено. Просто люди говорят, что они встречаются. Кто знает, насколько это правда, — он поднимает взгляд через плечо Джисона и бормочет себе под нос: — Э-э, стоит помянуть черта. Джисон знает это выражение лица. Сердце падает, щёки уже горят, и он оборачивается. — Знаете, я никогда не принимал гриффиндорцев за сплетников, — говорит Хёнджин, пересекаясь глазами с Джемином. Он стоит на фут-два позади Джисона, засунув руки в карманы. Невозможно понять, как долго он там находится. — Прости, — выпаливает Джемин через мгновение. Его лицо красное. Взгляд Хёнджина скользит к Джисону. Он даже не пытается отрицать слухи о Йеджи. Вообще ничего не пытается отрицать. Он встречается с Йеджи, напоминает мозг Джисону. Его слегка мутит. Как будто Джемин и не говорил ничего, Хёнджин спокойно добавляет: — Сон Ханбин ищет тебя.