just a supercut of us

Хёнджин ведёт Джисона за пределы Большого зала. Там они находят Ханбина, забившегося в угол так глубоко, будто он пытается скрыться от нескончаемого потока студентов, направляющихся на ужин. Он почти не изменился с лета, разве что волосы стали прямее, словно он делал химзавивку, и она как раз начала сходить. У Джисона внутри всё стягивает при виде его. Как бы ему ни было ненавистно это признавать, тот вечер уже несколько месяцев крутится у него в голове. Он никогда не делал ничего подобного ни с кем, тем более с парнем, и теперь не может перестать об этом думать. — Привет, — выпаливает Ханбин. Он кажется нервным. — Привет, — медленно говорит Джисон. — Эм, Хёнджин сказал, что ты меня искал? В глубине сознания он перебирает список причин, по которым Ханбин хотел бы его видеть, и не может решить, что чувствует по поводу каждой из них. С тех пор как Бомин подошёл к нему в первый день, он снова и снова воспроизводил в голове ту сцену: как Ханбин сразу же отпрянул, едва Джисон назвал своё имя. Он потратил бесконечные часы, размышляя, почему — дело в том, как он его произнёс? Или, в затаённом неодобрении поцелуя? Может, он просто ужасно целовался, и Ханбину не терпелось от него избавиться. Но нет. Дело в том, что Ханбин слизеринец, а Джисон гриффиндорец, и слизеринцы много лет передают имя Джисона друг другу. — Да, — отвечает Ханбин. — Слушай, я тебя не задержу. Мы оба знаем, что это было на один раз. Но теперь, когда слизеринцы… — он замолкает, избегая взгляда Джисона. — Что? — безучастно произносит Джисон через мгновение. — Теперь, когда слизеринцы что? Вместо ответа Ханбин смотрит поверх его плеча. Обеспокоенным голосом он резко спрашивает: — Э, ты собираешься уходить, или… Джисон вздрагивает. Он даже не заметил, что Хёнджин до сих пор здесь, но теперь, из-за указания Ханбина на это, он ощущает присутствие парня у себя за спиной. Когда он оглядывается, взгляд Хёнджина суровый и неодобрительный. — Нет, — отрезает Хёнджин. — Не собираюсь. Джисон считает, что у них недостаточно времени разбираться с этим. Его слегка раздражает то, что Хёнджин остаётся, но по какой-то причине недостаточно, чтобы попросить его уйти. Тем временем Ханбин хмурится ещё сильнее. Его взгляд мечется от Джисона к Хёнджину и обратно, будто он пытается решить особенно сложное уравнение. — Э-э-э… ладно, — тянет он. — Неважно. В общем... как я уже говорил, теперь, когда слизеринцы знают, я просто хотел удостовериться, что ты не расскажешь кому-то ещё. Джисону перехватывает дыхание. Теперь, когда слизеринцы знают? Он подавляет желание оглянуться на Хёнджина и подтвердить. После мгновения ужасающей тишины он выдавливает: — Все слизеринцы знают? Ханбин опускает глаза. — Ну, не совсем. Просто… некоторые. Может, многие. Я не в курсе. Джисон лишается воздуха. — Мне жаль, — шепчет Ханбин. — Клянусь, это было не нарочно- — Почему, чёрт побери, они знают? — говорит Джисон. Его голос становится громче, но ему всё равно, что они в коридоре. Он продолжает: — Какого хрена... зачем ты вообще что-то им рассказал? — и тут его пронзает острая и болезненная мысль. Дыхание учащается. — Боже мой. Это было… ты что… ты меня подставил? — Нет-нет-нет-нет! — лепечет Ханбин, в шоке расширяя глаза. Он решительно, почти умоляюще добавляет: — Ни за что. Я бы никогда так не поступил. Просто один мой друг увидел, как мы разговаривали, и, похоже, узнал тебя, потому что он всем растрепал. Затем всё всплыло, и ты же знаешь Бомина, ему невозможно отказать- — Стой, — резко обрывает Ханбина Джисон. У него скручивает внутренности. — То есть… ты сказал, твой друг узнал меня? Почему не ты? — Понятия не имею, — горько отвечает Ханбин. — Я узнал тебя после того, как ты представился, — он указывает на лицо Джисона. — Ну, у тебя волосы длиннее, и ты, типа, выше, и, может, я выдавал желаемое за действительное, — он делает паузу, морщась. — Пожалуйста, пообещай, что ты никому не расскажешь? Джисона тошнит. Они все знают, повторяет он про себя. Они все знают. Но я даже не уверен… гей ли я. Я ведь даже не знаю- — Ладно, — отрешённо говорит Джисон. — Хорошо. Как угодно. Глаза Ханбина загораются. — Спасибо, — выпаливает он. — Огромное спасибо. Эм… — он запинается, вновь взглянув на Хёнджина. — До скорого, хён. Как только Ханбин уходит, Джисон разворачивается к Хёнджину. — Ты, блин, издеваешься, — недоверчиво произносит он. — Ты привёл меня сюда ради этого? Хёнджин поднимает руки, мол, засуди меня. — Эй, я понятия не имел, что он хочет поднять эту тему, — отвечает он. — Я думал, речь пойдёт о школе. Джисон прищуривается. — Ты думал, что… — повторяет он, осекаясь. — Боже, это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышал. Он буквально только что сказал, что весь Слизерин знает, что мы- Знает, что мы замутили, хочет сказать он, но взгляд Хёнджина тяжёлый, и он не может закончить предложение. С пылающим лицом он сжато продолжает: — Очевидно, ты уже знал о нас, и он сообщил тебе, что хочет поговорить наедине, а ты подумал, что это связано со школой? Хёнджин долгий момент неразборчиво смотрит на него. Наконец, он тихо отвечает: — Нет. Не думал. — Ага, — огрызается Джисон. — Вот именно. Он не понимает, почему злится на Хёнджина из-за всего этого. Спорить из-за пустяка, по сути, бессмысленно. Ханбин попросил Хёнджина найти Джисона, и тот его нашёл. У него нет причины злиться на него за то, что тот просто выполнил просьбу. Но он всё равно злится. Возможно, дело в стыде, который он испытывал, когда Хёнджин стоял у него за спиной, пока Ханбин признавался в том, чем они занимались летом. Ему ненавистно, что Хёнджин всё слышал. Это ощущается иначе, чем когда тот уловил, как Бомин почти обозвал его гомофобным оскорблением. Меньше похоже на слух. Скорее на правду. — Слушай, Хан, — говорит Хёнджин. Джисон видит по глазам, что тот тоже раздражён; отчего-то это даёт ему извращённое чувство удовлетворения. — Что? — отрезает Джисон. — Слушай, — напряжённо повторяет Хёнджин. — Просто… притормози. Какого чёрта ты злишься на меня? Он попросил меня найти тебя, и я нашёл. Ты бы предпочёл узнать от долбаного Бомина, что половина Слизерина знает о вас, ребята? — Я... — Джисон запинается. — Нет, я только... — Он делает вдох, а затем срывается: — На кой хер ты стоял рядом всё это время? Это была явно личная, блять, беседа, и ты не имел права просто стоять там- Хёнджин скрещивает руки на груди. — А, то есть это моя вина, что тебе стыдно? — грубо отвечает он. — Да это вообще фигня, Хан, остынь- — Конечно это твоя вина, что мне стыдно! — резко бросает Джисон, лицо всё ещё горит. Пульс стучит в ушах, и не сдержавшись, он тихо и яростно добавляет: — Ты просто стоял там, и теперь все узнают, и ты совершенно не имел права- — Я думал, он обзовёт тебя тем… тем словом, понятно? — перебивает его Хёнджин. — Поэтому я и остался. Господи, Хан. Джисон не может вымолвить ни слова. Позади них в Большой зал направляется стайка младших рейвенкловок, бросая им странные взгляды. Хёнджин косится на них, что-то пробегает по его лицу, и понизив голос, он произносит: — Он и некоторые другие ребята уже много лет используют это… слово в гостиной. Но он мой младший, и он меня слушается, — лицо Хёнджина искажается. — И я знаю, что ты скажешь, но ему плевать на тебя. На самом деле. Но меня он выслушает. Джисон открывает рот, и потом закрывает. Он не может поверить своим ушам. Хёнджин остался, потому что… что, переживал? Нахрена ему это? — Зачем ты это делаешь? — слегка оцепенело бормочет Джисон, не отыскав иных слов. — Мы ведь не друзья. — Я знаю, что нет, — отвечает Хёнджин. В этом свете закат давно скрылся за горизонтом, а пламя свечи в бра за головой Джисона отбрасывает тени на лицо, плечи, изгиб шеи Хёнджина. На задворках сознания Джисон отмечает, что Хёнджин за весь диалог ни разу не использовал этот свой голос, тот электрический. Он выглядит и звучит почти нормально — по крайней мере, насколько это возможно для Хван Хёнджина. — Тебе стоит держаться подальше от Сон Ханбина, — наконец сообщает Хёнджин, когда становится ясно, что Джисон не собирается отвечать. Он смотрит настолько пристально, что Джисон отводит глаза. Джисон скрещивает руки на груди. С некой опасностью, он тихо произносит: — Я не понимаю, почему тебя это заботит. Как ты сам подтвердил, мы не друзья. На этот раз Хёнджин отводит глаза. — Закройся, Хан, — беззлобно говорит он. — Просто прими совет. Увидимся на занятиях. Джисон сразу понимает, когда его отшивают. Пульс учащённый, он всё ещё слишком зол на Хёнджина, чтобы ответить, так что всего лишь провожает его взглядом по коридору к главной лестнице, пока тот в конце концов не исчезает в боковом пролёте. Он идёт так, как всегда — целенаправленно, перескакивая длинными ногами через две ступени за раз. Значительную часть последующих октябрьских недель Джисон наблюдает за красно-оранжевым шотландским горизонтом из окна спальни общежития или из дальнего угла библиотеки. Первые две-три недели поддразнивания насчёт Йеджи продолжаются. Всё это время Джисон ждёт неизбежного — когда остальные узнают о нём и Ханбине через сарафанное радио Хогвартса и тревога точит его изнутри, как грызущее животное. Но в одну неделю поддразнивания внезапно прекращаются. Поначалу кажется, что слухи о Джисоне и Ханбине известны только парням, потому что всякий раз, когда девчонки упоминают Йеджи, мальчики косятся на них, будто отчитывают за то, что те играются с гранатой без чеки. А спустя несколько дней и они перестают. Но они это не обсуждают. Никто не поднимает эту тему. Она повисает странным грузом между ними, тяжким бременем на плечах Джисона, особенно ощутимым теперь, когда все относятся к теме его личной жизни как к оголённому проводу. Всех продолжают дразнить — даже стоическую Рюджин, которая отшучивается — но Джисона больше не трогают. У него едет крыша: о чём думают его друзья? Видят ли они его по-другому? Есть ли им дело? В итоге Джисон начинает пропускать ужины, якобы для изучения Заклинаний и Трансфигурации. Не все ужины, конечно, но достаточно, чтобы у него было правдоподобное отрицание. Это не ужасная отмазка — оба предмета быстро становятся тем, на что он тратит львиную долю своего времени — но он понимает, что остальные ему не особо верят. Он всё чаще зависает с Феликсом, единственным, кроме Чанбина, кто совсем не относится к нему иначе. Они тоже это не обсуждают — пару раз Феликс даёт ему возможность начать разговор, но Джисон сразу же заминает тему — и всё же это гораздо более комфортное соглашение, чем с гриффиндорцами. С Феликсом это ощущается не так, будто тот избегает темы, потому что ему неудобно, а скорее так, словно он просто осознаёт, как неудобно самому Джисону. Что нормально. Это нормально. Всё в порядке. Несмотря ни на что, ни одна его дружба ни в коем случае не стала неловкой, а значит, всё более или менее продолжается в обычном ритме. Вероятно, только он один чувствует себя иначе — даже нервно — каждый раз, когда Ёнджун или Санха упоминают своих девушек. Но это нормально. Может быть, чем чаще Джисон будет повторять себе это, тем сильнее он поверит. — Кстати, ребята, — ухмыляется Феликс. — Чуть не забыл. Никогда не угадаете, что Чан написал в своём последнем письме. — Выкладывай, — отвечает Джисон. Они продираются сквозь снег, двигаясь среди густых зимних толп студентов и взрослых. Большинство студентов идут маленькими группами, укутавшись так плотно, что едва можно разглядеть лица, а шарфы в цветах факультетов развеваются на ветру. Это последнее посещение Хогсмида перед рождественскими каникулами, и Феликс умудряется убедить и Чанбина, и Джисона составить ему компанию в безумный поход в «Сладкое королевство», единственный в деревне магазин сладостей, за две недели до Рождества. Они находятся за четыре или пять витрин, но Джисон уже видит очередь, тянущуюся от дверей к пешеходной дорожке. — Ну, на самом деле это не совсем то, что он написал, — уточняет Феликс, делая очень длинный шаг через брошенный пакет конфет из «Сладкого королевства», и почти поскальзывается. Чанбин вовремя хватает его, подтягивая вверх. — Прям накаляешь интригу, да? — фыркает Чанбин. — Давай уже, рассказывай. Одет он легче их обоих, лишь в плотный чёрный зимний плащ и перчатки. На голове нет шапки, маленькие снежинки ложатся на его тёмные волосы, и он один из немногих студентов без факультетского шарфа. Джисон задаётся вопросом, является ли повышенное тепло тела побочным эффектом всех его недавних тренировок, но вслух не говорит, на случай если Чанбин воспримет это неправильно. Между тем Феликс усмехается. — Я полагаю, Чан встречается с кем-то с работы. — Боже мой, — ухмыляется Чанбин, хлопая кожаными перчатками. — С кем? Джисон же резко поворачивает голову, чтобы уставиться на Феликса. — Ни за что, — возражает он. — Я думал, всем его коллегам по восемьдесят, или типа того. Насколько помнит Джисон, Чан работает в Министерстве, в Отделе международного магического сотрудничества, когда его приняли после летней стажировки. Судя по рассказам Феликса, все кто там работает либо нарциссические непо-бейби среднего возраста, либо более приземлённые сотрудники, стремительно приближающиеся к пенсии. — Да, я тоже так думал, — взволнованно отвечает Феликс. — Но он сообщил два письма назад, что собирается поужинать с кем-то с работы в рождественские каникулы, и я спросил, с кем именно, а он проигнорировал меня. — Наверное, это ужин с боссом, — предлагает Чанбин, как всегда выступая за голос разума. — Вероятно, ему просто не хотелось объяснять. Ты же знаешь, как он ненавидит того мужика. — Или, — немедленно говорит Феликс, всё ещё усмехаясь, — и выслушайте меня, это может быть свидание. Он произносит это с тем же энтузиазмом, как если бы заменил слово свидание на «лимитированная футболка с концерта» или «билеты на финал Чемпионата мира по квиддичу». — Не знаю, Ликс, — Джисон морщится. Он обходит сугроб, хрустя ботинками по снегу. — По-моему, он не увлекается дамами постарше. Или, ну, богатыми дамами, которые ещё и поехавшие. — Верно, — соглашается Феликс, игнорируя тон Джисона. — Именно так. Значит, это должен быть кто-то с лета. Тогда как раз все недавние выпускники проходили стажировку. На мгновение все затихают, словно обдумывая, кто это может быть. Чан не говорил о многих людях со своей летней стажировки, в основном только о ужасном боссе и паре надоедливых пожилых женщин, но он упоминал ещё одного человека. У Джисона возникает ощущение, что они осознают это одновременно, потому что троица обменивается одинаковыми взглядами. Минхо. Феликс как-то рассказывал, что Минхо работал там летом, преимущественно благодаря родственным связям. Через миг Чанбин фыркает. — О боже. Прикиньте, если это Минхо. Феликс молчит, на губах играет лёгкая улыбка. Он пожимает плечами, словно говоря, Возможно. Джисон и Чанбин синхронно поворачиаваются к нему. — Нет, — произносят они в унисон. — Я шутил, — добавляет Чанбин, широко раскрыв глаза. — Это безумие. Он не встречается с чёртовым Ли Минхо. Феликс поднимает руки в перчатках, словно его арестовывают. — Им необязательно, типа, встречаться, — защищается он. — Это может быть просто свидание. — Да, конечно, — Джисон закатывает глаза. — Хорошо. Тогда он не ходит на свидания с Минхо. Он его жесть как ненавидит. Всегда ненавидел. К его удивлению, Феликс и Чанбин издают неопределённые звуки. Впереди витрина магазина всё приближается, мягкая мелодия «Сладкого королевства» льётся из открытой двери. — Что? — прищуривается Джисон. — Что это значит? — Я бы не сказал, что ненавидел, — уклончиво отвечает Чанбин. Он обменивается взглядом с Феликсом. — Не может быть, — выпаливает Джисон. — Они же ненавидели друг друга, я точно знаю. Чанбин пожимает плечами. — Честно говоря, под конец всё стало странным. В основном это было, когда ты отсутствовал — они, очевидно, грызлись годами, но потом просто перестали разговаривать друг с другом, и очень непонятным образом. Я пытался расспросить об этом, но Чан всегда одаривал меня тем взглядом. Будто подчёркивая это утверждение, Чанбин содрогается. Джисон понимает, о каком взгляде речь — взгляд замолчи, пока не поздно. Он засвидетельствовал его всего несколько раз, в основном применённым к Минхо или другим слизеринцам, которые пересекали допустимые границы. От него пробирало до костей — ледяной взгляд в сочетании с выражением лица, ясно показывающим, что вы сделали ошибку. Неудивительно, что Чанбин, столкнувшись с этим, перестал спрашивать. Но… — Это не значит, что они встречаются, — парирует Джисон. Когда Феликс косится на него, он уточняет, опять закатывая глаза: — Или ходят на свидания, разницы нет. Это просто значит, что всё было… — он осекается, не находя нужного слова. В конце концов, он выбирает то же, что они уже использовали. — Странно. Чанбин снова мельком смотрит на Феликса и тут же отворачивается. Он осторожно произносит: — Вообще, если подумать, это не совсем исключено. То есть, мы же знаем… — вдруг он замолкает, но Джисон получает чёткое впечатление, что причина не в том, что ему нечего сказать. — Ладно, забудь, — быстро бросает Чанбин. — Что такое? — спрашивает Джисон, не скрывая любопытства. Чанбин молчит. На мгновение Джисон задаётся вопросом, не потому ли это, что кто-то подслушивает, но после беглого осмотра, становится ясно, что поблизости никого нет. — Наверное, можно сказать ему, — спустя паузу говорит Феликс. — Не думаю, что Чан будет против. Сузив глаза, Джисон повторяет: — Наверное, можно сказать мне что? Чанбин вздыхает. Неохотно он сообщает: — Чан спал с Ыну на их пятом курсе. — Что? — разум Джисона пустеет. — Типа, с его другом Ыну? — Да, — смиренно подтверждает Чанбин. — Говорил, что они были пьяны. Тем не менее, суть в том, что Чан не то чтобы не любит парней. Всё, что когда-либо говорил Чан, переосмысливается в голове Джисона. Почему-то для Джисона Чан всегда был образцом гетеронормативности, символом харизматичных, популярных гетеро гриффиндорцев. Но, как оказалось, это вовсе не так. Джисон вяло размышляет, каково было Чану скрывать эту часть себя все эти годы. Он, конечно, помнит, что у Чана были девушки, к которым он, казалось, испытывал искренние романтические чувства, но за все пять лет совместной учёбы, ни от самого Чана, ни от слухов Хогвартса, не было ни малейшего упоминания о его интересе к парням. И, учитывая то, насколько популярен был Чан, ему приходилось скрывать это от большего числа людей, чем Феликс и Чанбин. Джисон не представляет, как ему удалось держать это в секрете. Внезапно Джисону вспоминается осень четвёртого курса, когда стало ясно, что Феликс открылся Чану, а не ему. Он осведомлён, что частично это было потому, что Феликса меньше заботило мнение Чана, но теперь он задумывается… Он замечает, что и Чанбин, и Феликс уставились на него. Что ж, нет смысла ходить вокруг да около. — Вот почему ты открылся ему, верно? — обращается Джисон к Феликсу. — Ты знал. Феликс не утруждается опровергать. Скривившись, он отвечает: — Прости, Сони. Не мне было рассказывать эту историю. — Нет, я понимаю, — тут же говорит Джисон. И он действительно понимает. — Но это не главное. Даже если Чан по парням, это ещё не значит, что он увлекается Минхо. И мне плевать, что под конец всё стало странным, — поспешно добавляет он. — Ни за что. Чанбин пожимает плечами, на его губах играет улыбка. — Ну, сам знаешь, как говорят. Между любовью и ненавистью тонкая грань. Джисон стонет. — И ты туда же. Феликс смеётся. — Видишь, милый, — он ухмыляется Чанбину. Его чёрно-жёлтый шарф поднимается на ветру, почти соскальзывая с плеча, но его бойфренд успевает придержать его. Феликс уходит чуть вперёд, к концу очереди в «Сладкое королевство», и восклицает через плечо: — Я-то знаю, что прав. Пробраться по «Сладкому королевству» занимает почти целый час. Внутри так тесно, что им приходится стоять плечом к плечу, протискиваясь мимо посетителей в чёрной одежде, чтобы достигнуть контейнеров для развесных сладостей у задней стены. Там Чанбин и Джисон проталкиваются сквозь — а Феликс вежливо обходит — огромные толпы третьекурсников и четверокурсников, чтобы наполнить коричневые бумажные пакеты пёстрыми пчёлками, шоколадными котелками и мышками-ледышками. Феликс, любитель всего необычного, направляется к контейнерам с кислотными шипучками, а Чанбин и Джисон ограничиваются менее экстремальной солёной карамелью. К тому времени, как они доходят до кассы, все трое уже измотаны. — Мы думаем… — перекрикивает шум Феликс, когда они расплачиваются за сладости. Джисон не разбирает последнюю часть — позади него хохочет компания младшекурсников — но видит, как Феликс шевелит губами. — Что? — громко отвечает Джисон. Феликс наклоняется к уху Джисона, и повторяет: — Мы с Чанбином думаем потом зайти в «Три метлы» за сливочным пивом. Ты с нами? Джисон задумывается, правда, всего на мгновение. Он бы не отказался пообщаться с ними подольше, но перспектива быть третьим лишним, пока Феликс и Чанбин хихикают за угловым столиком над кружкой сливочного пива — уже слишком. Поэтому вместо попытки крикнуть в ответ, он просто качает головой. Феликс отстраняется, состраивая грустное лицо, но скорее игривое, чем настоящее. Затем он шепчет на ухо Джисону: — Тогда увидимся позже? Джисон показывает большой палец вверх. Увидимся, беззвучно говорит он. Потом, как можно осторожнее, он проталкивается сквозь толпу, направляясь навстречу резкому холоду, проникающему из-за двери. Будь Джисон более прилежным, он, вероятно, уже возвращался бы в замок — в конце концов, в общежитии его ждёт гора домашних заданий: проект по Травологии, по два эссе для Заклинаний и Трансфигурации, мучительно длинные главы для чтения по Защите от Тёмных искусств, Истории магии и Уходу за магическими существами. Но по какой-то причине он пока не может заставить себя вернуться. В дальнейшем он свалит вину на праздничное настроение. В декабре ещё не так уж холодно, ветер шепчет, лишь предвещая январские и февральские морозы. Снег тоже начинает идти, но слегка, так что Джисон всё ещё видит далеко внизу главную улицу Хогсмида, пока снежинки цепляются за его волосы и покрывают плащ белыми крупицами. Итак, некоторое время Джисон бесцельно бродит, прислушиваясь к болтовне студентов вокруг и ровному свисту ветра. Холод достаточно ощутимый, чтобы засунуть руки в перчатках в карманы, но его это не особо беспокоит. В этот поздний час рождественские огни вовсю сияют, развешанные по вывескам магазинов и вдоль подоконников, мигая зелёным и красным в тёплом свете распахнутых дверей и ярко освещённых витрин. Он изо всех сил старается избегать самые многолюдные места, обходя лавку «Зонко», когда та появляется на пути, и петляет между группами хихикающих студентов. Где-то неподалёку слышны колядующие, исполняющие последние куплеты «Гимна колокольчиков»: On, on they send, on without end, their joyful tone… В конце концов, после столь долгой прогулки, что его уши окоченели даже под шерстяной шапкой, Джисон натыкается на компанию, которую знает. Он находится прямо у «Фолиантов и свитков», на самом краю деревни, как вдруг видит их: знакомую группу из пяти старшекурсников, четверо в шапках и шарфах с зелёной подкладкой, один в синей. Даже если бы он не рассмотрел характерные светлые волосы Хёнджина, он бы сразу узнал их всех — это первоначальная компания друзей Хёнджина, плюс один: Хёнджин, Сынмин, Чонин, Йеджи и, каким-то чудом, Минхо. Джисон застывает как вкопанный. Слава богу, они достаточно далеко, чтобы пока не заметить его, поэтому он просто созерцает, как пятеро прощаются — двое пониже в зелёном, Минхо и Чонин, машут им, направляясь по дороге к замку, а Сынмин следует за ними. Остаются Хёнджин и Йеджи, смотрящие друг на друга с улыбками. Грудь сдавливает. Джисон наблюдает, как они крепко обнимаются, что одна нога Йеджи отрывается от земли, а голова Хёнджина утыкается в изгиб её шеи. Когда они отстраняются, Хёнджин ухмыляется. Джисон не уверен, что когда-либо видел Хёнджина таким, и это странно действует его сердце, заставляя его трепетать и подпрыгивать. Он не может дышать и просто смотрит, замерший, как Йеджи что-то говорит, чего он не расслышал, и хватает Хёнджина за руку так, что это выглядит кокетливо. Может, они встречаются, тупо думает Джисон. Они определённо близки. Он никак не может выбросить из головы сияющую и тёплую ухмылку Хёнджина, и как его руки вытянулись для объятия, в которое Йеджи его сразу же заключила. Ответ приходит мгновенно, потому что едва Хёнджин открывает рот, чтобы что-то сказать, Йеджи целует его. Джисон отворачивается как раз перед тем, как их губы соприкасаются. Если от объятия у Джисона кольнуло сердце, то это гораздо, гораздо хуже. Не столько укол, сколько яркая, ужасная боль, не похожая ни на что, что он испытывал ранее в своей жизни. Это резкий, жгучий родственник другого чувства, которое жило в нём годами всякий раз, когда он видел Хёнджина и Йеджи вместе, которое он ощущал, когда замечал тонкие косички в волосах Хёнджина — явные знаки ловких, маленьких пальцев и того, кто любит его достаточно, чтобы украшать. Нет, если быть честным с собой, он знает это чувство, то, что горячо бурлит в его желудке, как раскалённое железо. Это ревность. Он ревнует, и не к Хёнджину. В конце концов, он не испытывает того же к Йеджи — раздражающей своим присутствием, безусловно красивой и весёлой Йеджи, которая способна рассмешить Хёнджина и намного, намного популярнее Джисона. Нет. Он ревнует к ней. Он не хочет Йеджи. Он хочет прекрасного, обаятельного Хёнджина, который пленил Джисона ещё с первого года. Хёнджина, который отстраняется от Йеджи; Хёнджина, который позволяет Йеджи схватить его за руку и глупо улыбаться; Хёнджина, который долго смотрит вслед Йеджи после того, как она убегает за мальчиками, а её ботинки исчезают в снегу. Хёнджин стоит один, свет от книжного магазина освещает его сзади, отливая золотым на кончиках его белокурых волос под шапкой, и отбрасывая мягкие тени на лицо, подчёркивая скулы. Он выглядит резко, до боли красиво. И вдруг, почти невероятно, он поворачивает голову и встречается взглядом с Джисоном. По его лицу пробегает удивление, а затем отражается что-то ещё, чего Джисон не может описать. Джисон в отчаянии опускает глаза, но слишком поздно. Он понимает это, ведь на периферии зрения замечает, что Хёнджин по-прежнему смотрит на него и не перестаёт, даже когда Джисон отворачивает голову на целых девяносто градусов. Щёки пылают, он собирается уйти. Может, просто притвориться, что ничего не произошло. Что он не открыто таращился на Хёнджина, с бог знает каким выражением лица. Что не видел, как Хёнджин обнимал Йеджи, что не видел их поцелуй- И вновь в сердце Джисона вспыхивает яркая боль, острая, как свежее ранение. Не в силах удержаться, он оглядывается в сторону Хёнджина и с изумлением видит, как слизеринец, засунув руки в карманы, пробирается сквозь снег к нему. — Хан, — неразборчивым тоном зовёт Хёнджин. — Что ты здесь делаешь? — Привет, — слабо откликается Джисон. — Эм, как ты? К тому времени, как Хёнджин подходит к нему, Джисон успевает разыграть в голове все возможные сценарии. Разозлится ли Хёнджин? Будет ли он озадачен? Как много, по его мнению, Джисон лицезрел? А что, если он заметил в выражении Джисона что-то, что выдало, как сильно он ненавидит видеть Хёнджина и Йеджи вместе? В реальной жизни ничего из перечисленного не происходит. Вместо этого Хёнджин останавливается в паре футах и совершенно обыденно произносит: — Привет. — Привет, — отвечает Джисон. Его сердце колотится, колотится. — Где твоя команда? — спрашивает Хёнджин, указывая рукой в кожаной перчатке за спину Джисона. Через секунду он добавляет: — Феликс и Чанбин-хён, не гриффиндорцы, — словно отвечая на замешательство, которое, по предположению Джисона, отражается у него на лице. Джисон не может решить, польщён он или смущён тем, что Хёнджин знает так много о его друзьях. — На свидании, — бормочет он. Он всё ждёт, когда Хёнджин упомянет тот факт, что он наблюдал за ним, но этого не происходит, оставляя сердце беспричинно сбиваться с ритма. — А, — Хёнджин изучает его. — Выглядишь не особо радостным. Джисон пожимает плечами. — Ну, как бы, всё нормально. Они подходят друг другу, — тема свиданий кажется ему минным полем, поэтому он спешит её поменять. — Это с тобой Минхо-хён был? — Ага, — ровно отвечает Хёнджин. — А что? — О, — говорит Джисон спустя миг. — Просто я думал- — Что мы ненавидим друг друга? — заканчивает за него Хёнджин. На его лицо до сих пор странное выражение, будто он старается что-то скрыть. Вдалеке Джисон слышит, как колядующие переходят на «Тихую ночь», и первые ноты отлунивают по улицам. — Да, — подтверждает Джисон. Бессмысленно отрицать. — Ну, он же, типа, буллил тебя. Хёнджин отводит глаза. — Было такое. Джисон настолько шокирован тем, что Хёнджин готов это признать, что ему требуется секунда, чтобы обработать сказанное. Затем он осторожно спрашивает: — Но ты его простил? Хёнджин вздыхает. — Не всё так просто, — его взгляд ускользает прочь. — К тому же, мы похожи больше, чем ты думаешь. Джисон фыркает. — Нет, не похожи, — когда Хёнджин странно смотрит на него, он торопливо уточняет: — Я имею в виду, что ты никогда не был мудаком. Не как он. — Я никогда не был мудаком? — недоверчиво повторяет Хёнджин. — Какое безумие говорить мне такое. Ты забыл первые три года нашего знакомства? Джисон знает, что оба вспоминают года, проведённые в роли врагов. Хёнджин правда говорил ужасные вещи в то время, начиная с того дня, когда им едва исполнилось по одиннадцать, и Минхо избил их в переулке, а Хёнджин выплюнул Джисону предатель крови, словно не мог дождаться, чтобы поскорее уйти. Наверное, тогда он оговорился. Дело не в том, что Хёнджин не был мудаком. Дело в том, что он никогда не был хулиганом. Какая бы грань не существовала между этими двумя понятиями, Хёнджин ни разу её не пересекал. И теперь, спустя шесть лет знакомства, какая-то часть Джисона уже не винит его за те времена, когда он был мудаком. Джисон тоже был таким, хотя, возможно, не настолько сильно и, кроме того, люди меняются. Хёнджин, стоящий перед ним сейчас, с глазами, сверкающими в свете зелёных и красных мерцающих рождественских гирлянд, отчего-то совсем не похож на того мальчика шесть лет назад. Конечно, он выше, лицо вытянулось, скулы заострились, но он также стал тише, почти задумчивым. Хёнджин повзрослел. Джисон понимает, что слишком долго молчит. Он видит это на лице Хёнджина, в том, как тот изучает его, словно перед ним таинственная головоломка. — Это другое, — наконец произносит Джисон. Он хочет сказать больше, объяснить, что имеет в виду, но не доверяет себе, а то вдруг ляпнет что-то, о чём пожалеет. К счастью, Хёнджин, кажется, всё понимает. — Слушай, — на его губах играет лёгкая улыбка. — Я ценю, что ты за меня заступаешься. Но я справлюсь сам. — Очевидно, — язвит Джисон, не успев остановиться. Ветер проносится мимо, обдавая щёки холодным воздухом. Он до сих пор не чувствует ни ушей, ни носа, и, судя по красноте лица Хёнджина, тот тоже. Тем временем Хёнджин хмурится. — Что это должно значить? — Ничего, — выпаливает Джисон. Его щёки горят, но не от холода. Он практически себе под нос добавляет: — Просто забей на меня. — Нет уж, скажи, — настаивает Хёнджин. — Что, блин, значит это очевидно? — Поздравляю с отношениями, — защищается Джисон. — Вот что это значит. Ты справляешься лучше, чем Минхо, наверное, так что молодец, или что-то в этом роде. Хёнджин таращится на него. На его лице что-то мелькает, и тут же исчезает. — Оу. Я... — начинает он, но обрывается. Вдруг хмурится. — Что? Джисон таращится в ответ. — Твои отношения, — повторяет он. — С Йеджи. Поздравляю. Подобно мазохисту, его мозг переигрывает тот момент: Йеджи и Хёнджин ухмыляются друг другу, потом Йеджи приближается вплотную. Остальное он не смотрел, да и не нужно было. И так всё ясно. — Какого хрена ты несёшь про мои отношения с Йеджи? — безучастно повторяет Хёнджин. Джисон не верит, что Хёнджин заставляет его это сказать. С силой он произносит: — Господи, Хван, поздравляю с девушкой. Вот что я имею в виду. К крайнему потрясению Джисона Хёнджин морщит нос. — Боже мой, я не встречаюсь с Йеджи, — говорит он тоном человека, которому приписали потребление жука. — Фу. С какого перепугу ты так решил? — Что? — ошарашенно выдаёт Джисон. — Но я только что видел, как ты её целовал. В смысле? Хёнджин выгибает бровь. — Эм, что? — Я... — Джисон замолкает, внезапно смутившись. — Просто все говорят, что вы вместе. По какой-то причине лицо Хёнджина мгновенно цепенеет. — Йеджи моя подруга, — холодно произносит он. Ах, так они друзья с привилегиями, думает Джисон. Его мутит. Не сдержавшись, он резко бросает: — Ты целуешь своих друзей? — Нет, — отвечает Хёнджин. Его тон категоричен. — Не целую. Джисон не понимает. — Но вы целовались, — настаивает он. — Она поцеловала меня в щёку, идиот, — Хёнджин сильно хмурится. — Да и вообще, она лесбиянка. Я думал, всем это известно. То, как он смотрит на Джисона… странно, будто впервые видит его. Будто анализирует. Мир останавливается. — О, — шепчет Джисон. — Нет. Я не знал. Он отстранённо возвращается к тому моменту, который прокручивал в своей голове. Он видел, как Йеджи приближается, явно намереваясь поцеловать Хёнджина, а затем видел, как они отстраняются секунду спустя, как только он набрался смелости снова взглянуть. Технически, он не видел соприкосновения их губ, и у него нет причин думать, что Хёнджин врёт. Значит, они не целовались. Они не встречаются. И учитывая явное отвращение Хёнджина к самой идее отношений с Йеджи, можно смело предположить, что они никогда и не встречались. Хёнджин всё ещё изучает его с тем странным выражением лица. Наконец, он спрашивает грубее, чем ожидает Джисон: — А тебе-то какое дело? — Мне всё равно, — отрезает Джисон через мгновение. Но это звучит как ложь, и он сам это знает; он замечает по лицу Хёнджина, что тот тоже это знает. — Ага, — отвечает Хёнджин. Его взгляд дрогает. — Конечно, тебе всё равно. Тебе же плевать на всё. Джисон не понимает, шутит Хёнджин или нет. Он решает, что шутит, в основном потому, что не вынес бы второе. — Ну и кто теперь мудак? — подтрунивает он, позволяя лёгкости скользнуть в голосе. Долгий миг Хёнджин просто пялится на него, и Джисона накрывает ужасная мысль, что он допустил ошибку. О боже, панически думает он, о боже, о боже, о боже… И тут Хёнджин улыбается. — Это ты зря сказал, — небрежно сообщает он. Джисон наблюдает, как тот поправляет кожаные перчатки, длинными пальцами подтягивая их края под рукава пальто. — Почему? — настороженно спрашивает Джисон. — Потому что… — мягко выдыхает Хёнджин, опуская руку в снег. — Думаю, ты об этом пожалеешь. — Ох, дерьмо, — бормочет Джисон, осознавая, что происходит. — Постой. Нет. Погоди. Я не это имел в виду, клянусь... — он прерывается, начиная убегать, но Хёнджин быстрее, и он вскоре разражается смехом и мольбами. — Стой, — задыхается он, когда Хёнджин зажимает его предплечье стальной хваткой. — Стой, я сдаюсь- Хёнджин не щадит его. Секунду спустя он уже заталкивает снег Джисону за воротник, крепко удерживая за бицепс, чтобы тот не вырвался. Когда он отстраняется, Джисон пытается вдохнуть, а Хёнджин улыбается от уха до уха. — Вот так, — пыхтит Хёнджин. — Я победил. — Ах так, ну держись, — выпаливает Джисон, возвращая самообладание. Он всё ещё чувствует давление руки Хёнджина на себе, хотя тот уже давно её убрал. Сердце бешено стучит, он опускает руку в снег и формирует снежок. — Да ты что, Хан? — дразнит Хёнджин. Он широко разводит руки. — Давай, поймай меня. — Что ж... — Джисон вновь осекается и кидается за ним. Почти сразу Хёнджин срывается с места, а снег хрустит под его ботинками. — Эй, Хван, нечестно! — кричит Джисон ему вслед, тяжело дыша. Он осторожно пробирается между группами студентов, слыша, как их болтовня становится всё громче, по мере прохождения. Впереди Хёнджин лавирует среди людей, как вода. Уловив голос Джисона, Хёнджин разворачивается к нему лицом. Пятясь назад, лишь иногда оглядываясь, чтобы не столкнуться с кем-то, он уверенно заявляет: — Ты меня никогда не догонишь. Он медленно нагибается за новым снегом, отводя взгляд только на секунду. Джисон слегка дрожит — мышечная память. — Да ты что? — повторяет он. — Да? Сердце вот-вот выпрыгнет. Хёнджин несётся к нему, и разум Джисона пустеет. Через миг инерция Хёнджина сбивает его с ног. Спина с глухим звуком падает в снег, и на долю секунды весь вес Хёнджина оказывается на нём. Он задыхается, хотя не может понять, от удара ли это, от веса Хёнджина или от чего-то ещё. Возможно, от всего сразу. Когда он открывает глаза, Хёнджин уже отползает от него и вскакивает на ноги, блестя глазами. В воротнике Джисона столько снега, что вся шея мокрая. — Господи, — стонет Джисон. Он закрывает глаза. — Напомни мне никогда не играть с тобой в квиддич. Хёнджин издаёт громкий смешок. — Даже не надейся. А теперь давай. Джисон снова открывает глаза. Перед ним рука Хёнджина. После секундного колебания он замечает весёлье на лице Хёнджина и решает принять помощь. К его удивлению, на этот раз никакого подвоха — Хёнджин просто поднимает его. Пока Джисон отряхивает снег с одежды, Хёнджин вновь говорит обычным голосом: — Эй, пока не забыл, ты начал читать те главы по Защите от Тёмных искусств? Джисон ещё раз стонет. — Ух, нет. Но спасибо, что напомнил, — он вытаскивает снег из-под воротника, и, поморщившись от холода, машинально спрашивает: — А ты? — Ага, вчера вечером, — пожимает плечами Хёнджин. — На самом деле, всё не так уж плохо. Послав ему игриво-укоризненный взгляд, Джисон закатывает глаза. — Конечно, ты так скажешь. Выпендрёжник. — Громкие слова от самого большого выпендрёжника здесь, — почти дразня парирует Хёнджин. — Ведёшь себя так, будто я не видел тебя на Заклинаниях. Джисон толкает его — не так, чтобы причинить боль, но ощутимо. — Знаешь что, пошёл ты, — отвечает он, сдерживая ухмылку. — Ничего не могу поделать с тем, что у меня так хорошо получается. Не теряя времени, Хёнджин говорит: — Тогда ты должен помочь мне с эссе, которое задавали на следующую неделю. Я уже несколько дней пытаюсь начать. — Реально? — отвечает Джисон после паузы. Он не понимает, серьёзен ли Хёнджин. Секундой позже он прищуривается и добавляет: — Или ты издеваешься надо мной? — Такой подозрительный, — губы Хёнджина растягиваются в ухмылке. — Да, Хан, правда. Мне бы пригодилась помощь. Заклинания — не моя сильная сторона. — Знаешь что? — Джисон обнаруживает себя отвечающим. — Хорошо. Он чувствует пульсацию в ушах. Похоже, что он по случайности наткнулся на счастье. Словно подхватил его невольно. Он не понимает, как так вышло, но совсем не хочет, чтобы это заканчивалось. — Отлично, — слегка улыбается Хёнджин. — Спасибо, Хан. Джисон чувствует, что мог бы опьянеть от этой улыбки, тёплой, дружелюбной, без той наэлектризованной жёсткости, к которой он привык за последние годы. Что-то снова трепещет в груди, и ему приходится заставить себя отвести взгляд. — Конечно, — тихо произносит он, стараясь успокоить пульс. — Без проблем. Тем же вечером, вернувшись в замок, Хёнджин и Джисон находят уголок в библиотеке, чтобы поработать. Сначала немного неловко, но прежде чем Джисон успевает опомниться, пролетают часы. Оказывается, у них почти одинаковый подход к учёбе, своего рода метод грубой силы, благодаря которому Джисону удавалось справиться даже с самыми утомительными заданиями. Кроме того, всё, что Джисон теряет из-за своей отвлекаемости, Хёнджин компенсирует завидным уровнем сосредоточенности. В сочетании со знаниями Джисона в области Заклинаний это создаёт мощную комбинацию, и к полуночи они оба практически заканчивают запланированные эссе. После Рождества они вновь берутся учиться вместе — не слишком часто, поскольку оба заняты, но достаточно регулярно, чтобы Джисон начал вести нормальные, настоящие разговоры с Хёнджином, пусть и поверхностные, и они ни разу не ссорятся. Словно оба как-то успокоились, и прежняя двойная нестабильность уступила место чему-то более взрослому. Это не значит, что они стали лучшими друзьями — они всё ещё расходятся во мнениях, причём гораздо чаще, чем Джисон спорит с кем-либо ещё в своей жизни. Но это не тот ужасный тип разногласий, и Джисон не особо раздражается. Постепенно декабрь сменяется январём, а затем февралём. Джисон проводит значительную часть долгих зимних месяцев шестого курса за учёбой — когда старшекурсники говорили ему, что шестой год будет худше пятого в плане нагрузки, они не шутили. Он тратит бесконечные часы с Феликсом, Рюджин и Джемином, корпя над самыми трудными предметами, плюс бессонные ночи в общежитии Гриффиндора с другими шестикурсниками, листая конспекты и занимаясь до раннего утра. Слава богу, он не только учится. Он ходит на несколько игр по квиддичу, в основном на матчи Гриффиндор-Слизерин, и наблюдает, как капитан Слизерина, не кто иной, как буквально легендарный охотник Хогвартса Хван Хёнджин, доминирует на поле. Ёнджун и остальная команда Гриффиндора стараются изо всех сил, но Слизерин выигрывает практически каждую игру, и к концу февраля всем становится ясно, кто получит Кубок. На последнем матче сезона Слизерин-Гриффиндор, Джисон с опозданием осознаёт, что не видел Бомина на играх уже несколько месяцев. С любопытством он расспрашивает окружающих, но другим гриффиндорцам приходит на ум лишь то, что после стычки с младшим студентом старший загонщик Слизерина был вынужден покинуть команду. Имя Сон Ханбин всплывает не раз, как и слово домогательство, которого достаточно, чтобы Джисон тут же прекратил расспросы. Он способен додумать остальное. Единственный вопрос, не дающий ему покоя, кто — кто же в Слизерине решился бы донести о домогательстве Чхве Бомина, главного непо-бейби в школе? — Вейла, — плавно объясняет профессор Юн, — это разумное магическое существо. Одно из немногих магических созданий с человекоподобными чертами. Вейлы — женщины, часто светловолосые, практически идентичные людям. Вместе с тем, они известны своей необычайной красотой, почти нелюдской. На дворе ленивая мартовская пятница и Джисон сидит в заднем ряду на Уходе за магическими существами, скучающе постукивая карандашом по столу, и слушая профессора Юна, читающего очередную странно личную лекцию о последнем из длинного списка опасных существ по версии Министерства. Один из парней сзади выкрикивает: — Ещё бы, профессор. — Если я ещё раз поймаю вас на болтовне без разрешения, мистер Кан, вам светит недельное наказание, — спокойно отвечает профессор Юн. Взглянув на слайд, он продолжает: — Вейлы также невероятно опасны. Они обладают способностью без труда очаровывать любого мужчину, на которого положат глаз, и вынуждать его исполнять их волю, будь то во благо или во вред. Вейлы не могут использовать волшебные палочки и владеют исключительно беспалочной магией. По этой причине лучше избегать столкновений с вейлами, и правительства исторически пытались максимально сепарировать их от волшебного общества. Он нажимает на пульт, и появляется следующий слайд: рисунок красивой светловолосой женщины, рычащей в камеру. Её зубы чуть длиннее человеческих. — Однако на практике так было не всегда. Поскольку чистокровные вейлы — женщины, им обычно выгоднее проникать в популяцию человеческих мужчин, как маглов, так и волшебников. От этих неестественных союзов рождаются чистокровные или полукровные женщины-вейлы. Иногда такие союзы могут привести к рождению полукровных мужчин-вейл, хотя это случается гораздо реже. Вейлы также часто светловолосые. Джисон выпрямляется. Что-то на этом слайде кажется ему непонятно знакомым. Вдруг его осеняет, что это те самые существа, о которых Санха, Ёнджун и Джемин говорили в поезде прошлым сентябрём, те самые, которых Санха принял за ведьм. Но почему-то он думает, что дело не только в этом. Профессор Юн переключает на следующий слайд. На нём фото таблицы классификации существ с обратной стороны их учебника. Чёрными чернилами на видимой строке написано: НАЗВАНИЕ: ВЕЙЛА, УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ: Н/Д (ВЫСОКИЙ). — Из-за их человекоподобного интеллекта и облика, вейл зачастую не включают в рейтинги опасности, публикуемые Отделом магической классификации, — почти разочарованно объясняет профессор Юн. — Тем не менее, многие из нас считают, что их следует включать. В конце концов, даже полукровные вейлы известны своими способностями к внушению, соблазнению и зачаровыванию. Один из мальчиков в задней части класса говорит что-то, чего Джисон не разбирает. Профессор Юн тут же отрезает: — Мистер Бэ! Когда мальчик мгновенно умолкает, он продолжает обычным голосом: — Так, на чём я остановился… Ах да. Чистокровные и полукровные женщины-вейлы способны к беспалочной магии, как и большинство низших существ. Вдобавок у них увеличенная продолжительность жизни, порой до ста пятидесяти лет. Из-за редкости полукровных мужчин-вейл, магизоологам пока неясно, распостроняется ли это и на них. Он выключает слайд-шоу, и тихое гудение проектора сразу стихает. С хлопком закрыв учебник на столе, он добавляет своим отрывистым, идеально отточенным голосом: — К следующему занятию я ожидаю два свитка пергамента на тему плюсов и минусов включения вейл в систему магической классификации. Дополнительные баллы тем, кто сможет предоставить взвешенный, подкреплённый источниками аргумент в пользу законной регистрации вейл в Министерстве. Используйте страницы 321-334 учебника в качестве справочного материала, — он делает паузу. — Да, мистер Хван? Джисон удивлённо поднимает взгляд. В нескольких рядах впереди Хёнджин сидит с поднятой рукой. Джисон не видит его лица, но осанка, как всегда, идеальна: чопорная и элегантная, как и на каждом уроке. — Значит, дополнительные баллы будут, только если мы аргументируем, что вейлы заслуживают регистрации в Министерстве? — спрашивает Хёнджин. — Верно, — говорит профессор Юн, будто это очевидно. — Я так и сказал. Джисон предполагает, что Хёнджин на этом остановится — обычно он так и делает — поэтому он ещё сильнее поражается, когда Хёнджин сухо добавляет: — А если мы аргументируем обратное? — Баллов вы не получите, — цедит профессор Юн. — В моём классе нет места подобным бессмысленным и наивным рассуждениям. Он снова опускает взгляд на стол и начинает разбирать свои материалы — привычный знак, что этот разговор окончен. — Спасибо, профессор, — говорит Хёнджин. Голос у него странный. Профессор Юн поднимает голову, явно уловив тон Хёнджина. Джисон не видит лица Хёнджина, поэтому не может понять, какое у него выражение, но оно должно быть, так же необычное, как и голос, ведь профессор Юн хмурится. — Что-то не так, мистер Хван? — Нет, сэр, — отвечает Хёнджин. Теперь его голос почти пустой, в нём так мало эмоций, что он звучит почти роботизированным. Профессор Юн хмурится ещё сильнее. Он смотрит на Хёнджина, затем в сторону, и обратно на него с какой-то задумчивостью. Наконец, он резко заявляет: — Мистер Хван, задержитесь после занятия. Остальные свободны. Как по сигналу, Джисон начинает собирать свои вещи. Как для конца урока в классе царит непривычная, даже мрачная тишина. Он косится на Джемина, сидящего за соседней партой, и с благодарностью замечает, что тот тоже косится на него, округлив глаза. Этот взгляд Джисон ни с чем не спутает: Что это, чёрт возьми, было? Джисон украдкой пожимает плечами. Он бросает взгляд вперёд, где Хёнджин до сих пор сидит совершенно неподвижно, сложив руки на столе и напрягая плечи. Затем, в последний раз оглянувшись на профессора Юна, Джисон следует за Джемином из комнаты. Март перетекает в апрель, который сменяется маем, а потом июнем. Финальный матч сезона по квиддичу проводится в начале мая — настоящая кровавая баня между Слизерином и Хаффлпаффом. Конечно же, Слизерин побеждает со счётом 170:20. После этого Феликс уговаривает Джисона посетить уже традиционную ежегодную Гриффиндорско-Хаффлпаффскую утешительную вечеринку, где они вдвоём с Чанбином, Джемином и Рюджин играют в карты и выпивают до самого утра. И вот, не успевает Джисон оглянуться, как наступает последний вечер шестого года. Джисон и Феликс сидят за столом Гриффиндора в Большом зале, играя в волшебные шахматы — или, в случае Джисона, пытаясь. — Конь на E2, — уверенно говорит Феликс. — И шах. Его красный конь перемещается вперёд на E5, мгновенно разрезая пополам белую пешку Джисона. Камень разлетается по окрашенным клеткам, взметая пыль и щебень. Со вздохом Джисон сметает с доски обломки. Он бегло осматривает оставшиеся фигуры: слон, четыре пешки и король, забившийся в дальний угол доски, будто это как-то спасёт его от стремительно наступающего ферзя Феликса. Дела обстоят плохо. Он, вероятно, всего в двух-трёх ходах от мата ферзём Феликса. — Знаешь что, к чёрту Чанбина, — наконец бормочет Джисон, но безо всякого гнева. — Пошёл он. Он на самом деле не всерьёз, и Феликс прекрасно это понимает. Когда-то они с Феликсом были примерно равны по силам, но после полутора лет отношений с Чанбином, местным шахматным гением Рейвенкло, Феликс внезапно стал труднообыгрываемым. Джисон может только догадываться, сколько часов Чанбин потратил на его обучение. Тем временем Феликс пожимает плечами. — Я не виноват, что мой парень хорошо играет в шахматы. — Да-да, конечно, — отвечает Джисон, качая головой. — Мог бы хоть немного поддаться. Феликс ухмыляется. — Но где же в этом веселье? Джисон выразительно всматривается в него. — Кто ты и что сделал с Феликсом? — ворчит он. — И, э-э-э, пешка на F2. Очередной выброс камня на доску — заслуга коня Феликса. Джисон вроде и ожидал такого, но в глубине души надеялся, что правила шахмат чудом сыграют ему на руку, хотя бы в этот раз. Будь он человеком похуже то, наверное, наложил бы заклинание на свои фигуры, сделав их непробиваемыми или что-то в этом роде. Феликс ухмыляется шире. — Проблемы, Сони? Джисон снова вздыхает. — Нет. — Конь на G2, — командует Феликс. Его ухмылка искривляется. — И мат. Джисон пялится на доску. — Боже, — тоскливо вздыхает он. — Как низко я пал. Феликс улыбается и протягивает кулак, предлагая Джисону стукнуться. — Хорошая партия? Поморгав пару секунд на руку Феликса, Джисон протягивает кулак, чтобы стукнуться костяшками. Неохотно добавляет: — Хорошая партия. Феликс открывает рот, собираясь что-то сказать, вероятно, о Чанбине или игре, но внезапно в дверях Большого зала раздаётся знакомый голос, сопровождаемый цоком быстрых шагов. Джисон поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хёнджин врывается в Большой зал, преследуемый Бомином. — Ты такой ублюдок, — рычит Хёнджин. — Оставь меня… — он осекается, когда Бомин хватает его за руку в попытке удержать, но быстро стряхивает парня. — …Оставь меня в покое! — Серьёзно? — возражает Бомин, останавливаясь посреди прохода между столами Гриффиндора и Рейвенкло. — Если бы ты хотел, чтобы тебя оставили в покое, может, не стоило пытаться выиграть Кубок Хогвартса без меня? Гомон в зале немного стихает. Джисон замечает, как несколько рейвенкловцев за столом напротив оборачиваются в любопытстве. — Ох, перестань драматизировать, — огрызается Хёнджин. — Я тебя с команды не выгонял. Ты сам налажал. — Не выгонял? — повторяет Бомин. Его глаза сужены. — Забавно, учитывая то, что я слышал. Ты действительно меня вытурил. Не отрицай, блять. Скрещивая руки на груди, Хёнджин резко отвечает: — Господи, Бомин. То, что Ханбин и его друзья больше не хотят валяться у твоих ног, как собаки, не делает меня виноватым. Может, они тебя сдали. Ты об этом думал? Он оглядывается по сторонам, мельком пересекаясь глазами с Джисоном, и отворачивается. Джисон лениво гадает, только ли сейчас он заметил зрителей, которых привлекла эта ссора. Честно говоря, он просто изумлён, что Хёнджину понадобилось столько времени, чтобы это понять; обычно он довольно хорошо осведомлён, когда за ним наблюдают, а когда нет. Так дело в Ханбине, с любопытством размышляет Джисон. Ранее в этом году он слышал, что Бомина выгнали через домогательства к Ханбину, но никто так и не подтвердил это. — Да они бы не осмелились, — фыркает Бомин. — Если они не валялись у моих ног, то лишь потому, что валялись у твоих. — Не пытайся выставить себя жертвой, — шипит Хёнджин. — Как бы то ни было, я на тебя не доносил. Но знаешь что? Скатертью дорога. По-моему, ты это заслужил. Взгляд Хёнджина электрический. Джисон считает, что именно в такие моменты он кажется наиболее сильным — могущественным и властным, королём среди пустоши солдат. В эти мгновения невозможно не поверить его словам. Он не понимает, как Бомин способен сопротивляться. — Я это заслужил, да? — холодно говорит Бомин. — Смелые слова от человека, которому едва повезло попасть в Хогвартс. Гомон в зале становится ещё тише. Джисон видит, как люди с дальних столов, например, из Слизерина, начинают обращать внимание. Некоторые младшие студенты наблюдают за перепалкой с большими, округлёнными глазами, полными чего-то вроде страха. Хотя стычки в Большом зале ещё случаются время от времени, Джисон уже давно не испытывал подобных чувств. По какой-то причине он не может отвести взгляд. — Как будто тебе что-то известно, — спокойно отвечает Хёнджин, выделяясь тем, что любой другой человек уже бы сорвался. Он носит тот же образ, который Джисон привык асоциировать с ним в публичных ситуациях. Между тем, становится ясно, что это было лишним, потому что на губах Бомина появляется тень улыбки. Похоже, он изо всех сил старается её сдержать. — Конечно, — протягивает он. — Я ведь ничего не знаю. — Не знаешь, — голос Хёнджина холоден, как лёд. — Ты всего лишь бывший игрок квиддича, слишком занятый издевательствами над младшекурсниками, чтобы понять, что твой собственный факультет устал от тебя и твоего дерьма. Ты нихера не смыслишь. Взгляд Бомина дрогает. — А, — выдаёт он. — Понятно. Раз ты так уверен. — Уверен, — заявляет Хёнджин. — Послезавтра ты перестанешь иметь значение, и ты об этом в курсе. Мы победили. Без тебя, если вдруг забыл. — Да? — размеренно произносит Бомин. Его глаза горят, горят, буквально яростью. — Бомин, — предостерегающе вклинивается Минхо. — Не надо. Джисон даже не заметил его присутствия, но теперь видит его стоящим за Бомином с широко раскрытыми глазами. Он тянется, словно хочет схватить Бомина за плечо. — Свали нахуй, — рычит Бомин. Он отталкивает Минхо достаточно сильно, что тот отшатывается. Затем, обращаясь к Хёнджину, он кривит губы: — Ты говоришь, что я нихера не смыслю. Ладно. Похоже, тебе всё равно, если люди узнают, что ты- Хёнджин ударяет его. Справа от Джисона кто-то ахает, но он едва улавливает это, потому что слишком занят осознанием того, что зал вмиг погружается а абсолютную тишину. Удар был хороший, прямо в лицо. Хёнджин даже не моргает, когда костяшки пальцев врезаются в лицо Бомина. Его грудь вздымается и опускается, вздымается и опускается. Все взгляды устремлены на Бомина, который пятится назад, вылупив глаза. Кровь хлещет из его носа, а руки мечутся по лицу, словно он пытается впитать кровь прежде, чем она достигнет губ. Бомин открывает рот, глаза пылают, как угли, и Хёнджин кидается вперёд, чтобы остановить его, но слишком поздно, ведь Бомин уже пыхтит: — Он — вейла, вот что он скрывает, его мать — долбаная вейла... Это настолько не то, чего ожидал Джисон, что ему требуется секунда, чтобы прийти в себя. Долбаная что? С какой стати Хёнджин должен быть вейлой? — Это самая нелепая ложь, которую я когда-либо слышал, — перебивает его Хёнджин, хмуря брови. Он выглядит искренне сбитым с толку, и Джисон недоумевает, зачем Бомин вообще утруждает себя подобными выдумками. Бомин смеётся, но без капли юмора. — Если я вру, тогда какого хрена ты светловолосый? Ты, мать его, кореец. — Это твоё доказательство? Что я светловолосый? — скептически спрашивает Хёнджин. — Так значит, Лидия Хон тоже вейла? Или она, по-твоему, просто не кореянка? Джисон знает, что Лидия Хон — девушка на год старше них с природно светлыми волосами. Вместе с Хёнджином они единственные люди в школе с таким цветом волос. Сколько Джисон знает Хёнджина, он всегда считал, что то, что делает волосы Хёнджина схожими с платиной — это то же самое, что делает волосы Лидии Хон жёлто-светлыми, а глаза почти голубыми. Бомин едко отвечает: — У Лидии Хон альбинизм, имбецил. А у тебя нет. — И с чего ты это взял? — Хёнджин скрещивает руки на груди. — Может, и есть. — О, не знаю, — пожимает плечами Бомин. — Но если ты не хочешь об этом говорить, ладно. Обсудим что-нибудь другое. Например, хм, как насчёт твоего отца? — Как будто ты что-то знаешь о моём отце, — мягким, шёлковым голосом, отвечает Хёнджин. — Ты даже не из Священных Двадцати Восьми. Всё, что тебе известно о моей семье — это информация из вторых рук. Джисон вынужден признать, что это внушительный аргумент, и то, как Хёнджин говорит, почти заставляет его поверить. В конце концов, с чего бы Бомину что-то знать о Хёнджине? Он и так звучит не слишком уверенно; его тон напоминает человека, отчаянно выискивающего новую ниточку, хоть что-нибудь, за что можно зацепиться и уколоть. — Громкие слова для изгнанника, — отзывается Бомин. Но ясно, что слова Хёнджина задели его, потому что в его глазах возникает что-то похожее на уязвлённость. Он вытирает кровь с губ и шипит: — Да о тебе говорят только после слов кровь и предатель. Откуда тебе вообще знать, что знаю я? — Как красноречиво, — отмечает Хёнджин. Его брови безупречно приподняты. — Я почти понял, про что ты. То есть, откуда тебе вообще знать, что знаю я, это прямо- — Осторожнее, — тихо перебивает Бомин. — А то ещё подтвердишь мою правоту. Пауза. На лице Хёнджина мелькает что-то вроде удивления, но это сразу сменяется той электрической невозмутимостью. — Очень по-вейловски с твоей стороны, — говорит Бомин тем же спокойным голосом. Он оглядывается. Громче добавляет: — Вы все ему верите, не так ли? Он очень убедителен, я в курсе. Стоит ему изобразить это своё идеальное выражение лица, и все падают к его чёртовым ногам. Джисон чувствует лёгкий шок где-то в глубине души. Ему моментально хочется всё отрицать — Бомин просто ведёт себя как ублюдок, он всегда такой, с чего бы мне верить его словам — но его бесит, что Бомин прав. Хёнджин убедителен. Он был убедительным, наверное, ещё с третьего курса, когда внезапно вытянулся, и с возрастом становился лишь убедительнее. — Но не желаете ли узнать секрет? — спрашивает Бомин, его глаза горят, горят, и он полностью игнорирует Хёнджина. — Некоторые из нас, слизеринцев, годами хранят тайну этой сволочи. Они все твердили нам — наши профессора, учителя, все — что если правда о нём всплывёт, это станет концом наших древних чистокровных традиций. Потому что если такое может случиться с Хванами, одними из Священных, сука, Двадцати Восьми, то кто окажется следующим? В Большом зале стоит такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка. Джисон про себя поражается, почему никто до сих пор не отправился за профессором. Такое ощущение, будто он наблюдает за надвигающейся автокатасрофой, и в любую секунду тщательно рассчитанные комментарии Бомина вот-вот приведут к неизбежному фонтану артериальной крови. Бомин наклоняет голову. — Лично мне, — тянет он гораздо тише, глядя прямо в глаза Хёнджину, — уже пофиг. На лице Хёнджина опять мелькает та эмоция, и впервые Джисон понимает, что это. Паника. Бомин раскидывает руки. Он осматривает Большой зал, скользя взглядом между столами. — Никто из вас никогда не задавался вопросом, как он так быстро обзавёлся друзьями после двух лет статуса самого ненавидимого ребёнка в школе? — ядовито спрашивает он. — Почему каждый раз, когда он просит о чём-то, вам странным образом хочется согласиться? Почему половина грёбаной школы слетела с катушек, уверенная в том, что он самый горячий мужчина на свете, или что там ещё? Ну, я вам скажу. Он чёртов вейла. Он играл нами. Всеми нами, — он замолкает. — Даже не вздумайте отрицать. Глубоко внутри, вы все знаете, что это правда. — Бомин, — выдыхает Хёнджин. Джисон никогда раньше не видел такого выражения у него на лице — смесь паники, страха, гнева и ещё чего-то обречённого. Взгляд Бомина полон ярости. — Самое безумное, — продолжает он, — что он не восьмушка вейлы, не четверть вейлы, или как там бывает. Он, блять, наполовину вейла. Его мать даже не человек. Хёнджин — долбаный полувид. Тварь. А его мать — шлюха-вейла... Хёнджин снова ударяет его. Сильнее. Куда сильнее. На этот раз Бомин падает на пол и не поднимается. На костяшках Хёнджина кровь, и Джисон не сомневается, что она не его собственная. — Не смей говорить о моей матери, — хрипит Хёнджин. — Не смей, подонок- — Хван Хёнджин, — гремит голос от входа в Большой зал. — Довольно. Джисон поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть знакомую фигуру профессора Чхве, облачённого в зелёную мантию, декана факультета Слизерин среднего возраста, врывающегося через распахнутые двери. Ярость на его лице почти осязаема. Хёнджин оборачивается, но реагирует недостаточно быстро — через миг профессор Чхве хватает его за ворот и грубо оттаскивает от своего сына. — Надеюсь, ты понимаешь всю серьёзность своего поступка, — рявкает профессор Чхве. — И если я прав в произошедшем, то буду рад застать твоё отчисление. Немедленно. Хёнджин видимо сглатывает. — Да, сэр, — шепчет он, уставившись в пол. Он бросает на Феликса короткий взгляд, и тут же отводит. Но не на Джисона. За всё это время он ни на секунду не посмотрел на Джисона, хотя их разделяет меньше двух футов. Теперь, когда Джисон это осознал, оно ощущается ещё заметнее. С пола Бомин скалится сквозь окровавленные зубы. Он шепчет хрипло, так тихо, что Джисон едва разбирает: — Что, Хван, уже не такой уверенный, да? Профессор Чхве косится на него. — Не усугубляй своё положение, сын, — цедит он не озлобленно, а скорее по обязанности. Когда он переводит глаза обратно на Хёнджина, жуткая ярость тут же возвращается. — Что ж, посмотрим, что с тобой сделает директор, да? Хёнджин не отвечает. Он всё так же пялится в пол с электрическим взглядом. Невозможно понять, о чём он думает. Профессор Чхве замолкает, долго рассматривая Хёнджина и кривя губы. Наконец он добавляет с мрачной насмешкой: — Должен признать, у нас, кажется, ещё никогда не было вейлы в кабинете директора. Полагаю, всему бывает первый раз. Профессор Чхве произносит это так громко, чтобы при нынешней тишине в Большом зале, его услышал каждый присутствующий. Этого достаточно, чтобы к концу недели об этом узнали буквально все. Здесь человек по двадцать-тридцать от каждого факультета, и новость разнесётся по общежитиям как лесной пожар. В конце концов, Джисон понимает, что сейчас сделал профессор Чхве — подтвердил сказанное Бомином. Что Хёнджин — частично вейла. Что некоторые слизеринцы якобы годами были вынуждены скрывать это ото всех. Что его, вероятно, отчислят, всё. После того, как профессор Чхве выводит Хёнджина из Большого зала, Минхо сплёвывает кровь на пол. Между тем остальные постоянные дружки Хёнджина огибают стол Слизерина, чтобы помочь Бомину подняться. Джисон наблюдает за ними с комом в горле. — Разве ты не должен помогать ему? — ядовито спрашивает Бомин, отрывая кусок ткани от подола своей рубашки, чтобы остановить кровь из носа. — Не-а, — легко отвечает один из друзей Хёнджина. — Мы не водимся с полувидами. Это слово отдаёт Джисону в живот. Полувиды. Остранённо его осеняет, что конкретно Хёнджин имел в виду на пятом курсе, когда сказал, что они разные виды полукровок. Он имел в виду, что он- Позади Бомина друзья Хёнджина начинают смеяться. — Джисон, — шепчет Феликс рядом с ним. В его голосе различим ужас. — Боже мой, Джисон… Он внезапно осекается, но Джисон не обращает внимания. Он слишком занят тем, чтобы не смотреть на отвратительную ухмылку Бомина. И он никак не может выбросить из головы выражение лица Хёнджина, тот проблеск страха, когда Бомин сказал, Он играл нами. Всеми нами. У него скручивает внутренности. Когда он всё-таки поворачивается к Феликсу, друг смотрит на него странно жалостливо. — Джисон, — мягче повторяет Феликс. — Эй. Ты в порядке? Джисон просто обхватывает голову руками. Поздно ночью Джисон снова и снова прокручивает ту стычку в голове, даже когда остальные гриффиндорцы уже уснули. Хёнджин — вейла, повторяет он про себя. Хёнджин — вейла, Хёнджин — вейла, Хёнджин — вейла… Часть Джисона не хочет в это верить. Но большая часть понимает, что отрицать это невозможно. В конце концов, в ретроспективе, всё обретает смысл: почему Минхо заставил Хёнджина назвать себя монстром в переулке до их первого курса; почему Хёнджин сказал, что он другой полукровка, чем Джисон; почему он так быстро стал популярным; почему у него появляется тот электрический взгляд всякий раз, когда он находится в общественных ситуациях, где вейла могла бы использовать свои способности убеждения. Это объясняет и то, почему у него светлые волосы — разве профессор Юн не говорил, что у вейл, как правило, светлые волосы? Это также объясняет, почему определённая группа слизеринцев, особенно старшекурсники, годами его ненавидела. На мгновение он даже задумывается, не кроется ли вся причина его симпатии к Хёнджину в вейловском очаровании. Профессор Юн говорил, что никто не способен устоять перед их притягательностью, верно? Но он почти сразу отбрасывает эту мысль; как-никак, ни одна из девушек с парнями не проявляла к нему подобного интереса. И кроме того, разве вейлы не должны применять эти способности намеренно? Последнее, о чём он продолжает думает — увидит ли он Хёнджина снова. Если его действительно отчислят, Джисон не увидит его весь седьмой курс. Но они не могут его отчислить, не могут. На следующее утро, когда все студенты собираются у Хогвартс-экспресса, чтобы уехать домой, вокруг Хёнджина образуется заметное пространство, словно студенты боятся к нему приблизиться. Джисон пытается привлечь его внимание, отчаянно зовя по имени столько раз, что тот обязан был услышать, но ему не удаётся пробиться сквозь толпу. При попытке, знакомая рука ложится ему на плечо. — Не надо, — шепчет ему на ухо Джемин. Джисон оглядывается на него. Он раздражённо силится стряхнуть руку. — В смысле, не надо- — Если сейчас заговоришь с ним, тебе сразу припишут вину, — так же тихо отвечает Джемин. — Будет лучше, если… — он запинается. — Просто… лучше не надо. — Серьёзно, — вмешивается Ёнджун с нехарактерно мрачным лицом. — Не лезь, чувак. Тебе же хуже будет. Джисон хочет возразить, но выражения лиц друзей заставляют его остановиться. Он бросает взгляд на пространство вокруг Хёнджина и почти моментально понимает, в чём дело: Бомин и его дружки стоят неподалёку от Хёнджина, скрестив руки. Невольно в голове всплывает прошлогоднее воспоминание о Бомине на склоне, ведущем к классу Магических существ, и о том, как Хёнджин едва успел удержать его от того, чтобы обозвать Джисона чем-то ужасным. И только теперь, глядя на сутулые плечи Хёнджина, он понимает, что друзья имели под тем, что он может всё усугубить. Поэтому Джисон наблюдает за ним издалека, слушая болтовню друзей, ожидающих, когда все сядут на поезд, чтобы отправиться домой в своё последнее лето в качестве студентов.