just a supercut of us

Почему-то Джисон предполагает, что его последнее лето в роли студента будет ощущаться куда более значимым, чем оно есть на самом деле. Первые несколько недель он снова проводит в кафе, отрабатывая шестичасовые смены буквально каждый день и возвращаясь домой смертельно измотанным. За три года работы он уже привык к этому ритму: послеобеденный пик посетителей незаметно перетекает в часы практически полного затишья, когда персонал восстанавливается перед следующей волной посетителей. Менеджер даже поручает ему обучать новых сотрудников — неопытных пятнадцати-шестнадцатилеток, неловко проходящих обучение и смотрящих на Джисона так, будто он куда взрослее, чем он сам себя ощущает. В редкие выходные Джисон обязательно навещает Феликса у бассейна, где тот в этом году работает вдвое больше. Похоже, Феликс тоже чувствует странное давление, и их встречи будто пропитаны лёгкой тоской от осознания, что это их последнее по-настоящему совместное лето. Они заходят друг к другу на работу, когда удаётся, отдыхая то на выцветших солнцем шезлонгах у бассейна, то под прохладной тенью зонтов патио кафе, а по выходным встречаются куда реже. К июлю Джисон прикидывает, что потратил почти семьдесят долларов на перекусы в киоске у бассейна, и Феликс, вероятно, потратил примерно столько же на напитки в кафе. Чанбин тоже приезжает в гости, но лишь формально. Довольно рано становится ясно, что минули те дни, когда они втроём проводили эти визиты вместе. По крайней мере прошлыми каникулами было ясно, что Чанбин приезжал повидаться и с Джисоном, и с Феликсом. Лишь ночью, после пары часов видеоигр или посиделок на пляже, Джисон уходил, оставляя их вдвоём. Этим летом всё иначе. У Чанбина теперь взрослая работа — архивариус в небольшом волшебном банке, что означает крайне мало свободных часов. В результате, всякий раз, когда он наведывается в родной город Джисона и Феликса, совершенно ясно, что он здесь ради Феликса, и только него. Так что Джисон быстро понимает, что приезд Чанбина означает день или два вообще без Феликса, и к июлю он видится с Чанбином лишь мимолётно, в основном в течение двух-трёхминутных встреч, случайно натыкаясь на Феликса и Чанбина, гуляющих по городу. И это нормально. Джисон более-менее понимает. Феликс и Чанбин вместе уже почти два года, и впереди у них девять месяцев на расстоянии. Будь он на их месте, он бы, наверное, тоже хотел проводить со своим партнёром как можно больше времени. Но он всё равно не может избавиться от лёгкого разочарования; всё-таки, во многом это и его с Феликсом последнее лето вместе. После следующего июня детство закончится, и пройдут те дни, когда можно было просто заскочить друг к другу домой или заглянуть на работу. Кто знает, будут ли они вообще жить в одном городе. К тому же, Чанбин ведь тоже друг Джисона. Так что, в каком-то смысле лето перед седьмым годом оказывается похожим на лето перед четвёртым, когда Феликс впервые влюбился в Кихо. Значительную часть каникул, в отличие от предыдущих, Джисон проводит в одиночестве, вкалывая в кафе либо обмениваясь письмами с Джемином и Рюджин. Это не значит, что он совсем не общается с Феликсом или что между ними появилась неловкость, потому что это не так. Они с Феликсом по-прежнему близки. Но всё же, это другое. В конце концов, в начале июля Джисону надоедает сидеть дома в нерабочие вечера, и он начинает искать себе занятие. Недалеко от его дома есть тропа, которая, как он знает, тянется на многие мили, петляя по бескрайнему лиственному лесу и местами пролегая вдоль белых штакетников, подступающим к гравию. Он начинает гулять — не слишком часто, но достаточно регулярно, может, пару раз в неделю. Именно во время этих прогулок он натыкается на самое неожиданное открытие за последние годы: что же Хёнджин делал в его районе тогда, много лет назад. Впервые увидев Хёнджина, Джисон думает, что спит. Стоит середина июля, и от убывающей жары летнего вечера кожа Джисона давно стала липкой от пота. Помня о дневном зное, Джисон не пытается идти быстрее неспешного шага, но это, похоже, не помогает. Всего через десять-пятнадцать минут ходьбы он уже тяжело дышит, а капли пота стекают меж лопаток под тонкой тканью его рубашки. В такой поздний вечер солнце начинает садиться, проливая розовый и красноватый свет сквозь кроны деревьев, покрывающие большую часть гравийной тропы. Джисон едва различает его очертания, расплывающиеся в мареве жара, пока оно опускается за дома и редкие заросли, усеивающих горизонт. Он всего в миле от дома, и здесь лес самый густой, а участки обветшалых заборов встречаются всё реже и реже. Находясь на тропе, Джисон не совсем уверен, к какой части города она относится, но если бы ему пришлось угадывать, он бы сказал, что эта зона приближена к окраине, где живут только старики, чьи семьи поколениями обитают в достаточно старых домах, чтобы застать крах французской монархии. Как всегда, стоит ему приблизиться к одному из участков забора, он слышит знакомый лай. Мгновение спустя к забору, тяжело дыша, ковыляет пожилой золотистый ретривер. — Мистер Хан, — раздаётся мягкий женский голос из глубины двора. — Я уже не была уверена, что вы сегодня заглянете. Джисон поднимает взгляд. — Да, извините, миссис Хван, — смущённо отвечает он. — Я задержался на работе. Он быстро выуживает из кармана лакомство. Секундой позже он бросает его через забор, и ретривер радостно пускается за ним вперевалку. Миссис Хван — одна из самых дружелюбных жительниц, обитающих у тропы. За последние несколько недель он привык видеть её и её, наверное, десятилетнюю собаку во дворе каждый вечер почти по расписанию, когда проходит мимо. Требуется всего неделя, чтобы она начала его останавливать, чтобы поболтать, и ещё неделя, чтобы он начал приносить угощения для её собаки. Обычно Джисон не любит незнакомцев, но почему-то миссис Хван его не тяготит. Насколько он способен судить, она не старше конца двадцати, и у неё необычайно мягкий голос, идеально прямые, гладкие белые волосы и такой худощавый силуэт, что кажется, словно её может унести малейшим ветром. При всём этом она удивительно приятная собеседница, и потрясающе красивая, считай нереально. У него такое чувство, что если бы Санха или Ёнджун когда-нибудь встретили её, они бы заикались на каждом слове, не в состоянии посмотреть ей прямо в глаза. Сегодня, медленно шагая к забору, она с любопытством спрашивает: — Значит, у Саны было довольно много дел? Вы не так уж часто задерживаетесь. В её голосе постоянно есть странная интонация, как будто она политик, а Джисон — избиратель, которого она пытается убедить. Что-то и во взгляде такое же: электрический блеск, который, кажется, всякий раз удерживает Джисона на месте. Наблюдательная как никогда. Джисон кивает. — Да. У нас была вечеринка по случаю дня рождения в отдельной комнате к концу моей смены, поэтому мне пришлось задержаться, чтобы закрыть кафе, — он бросает на неё взгляд и осторожно добавляет: — Без обид, но я не ожидал, что вы до сих пор здесь. Разве для вас уже не поздновато? К его удивлению, миссис Хван смеётся, звонко и высоко, как колокольчик. — Ох, я не обижаюсь, — она улыбается. — Вы абсолютно правы. Во всём виноват мой сын. — О, мне жаль, что он не даёт вам лечь спать. Он совсем маленький? — спрашивает Джисон, заинтриговавшись сыном, о чьём существовании ранее и не слышал. За её плечом собака садится — точнее, плюхается — на землю с болезненным на вид шлепком, высовывая язык в такт тяжёлому дыханию. В голове у него возникает образ трёх-четырёхлетнего ребёнка с такими же тонкими костями и идеально прямыми волосами, гоняющегося по двору за её древней собакой. Глаза миссис Хван лукаво сверкают. — Вы вольны так не считать, но для меня он навсегда останется маленьким. — Понятно, — произносит Джисон, не находя иных слов. — А сколько ему? — Ох, божечки, — смеётся миссис Хван. — Ставите меня в затруднительное положение! Его день рождения был в марте, так что, полагаю, ему уже восемнадцать. И, позвольте сказать — он очень готов к последнему году в Хогвартсе. Уверена, вы согласитесь. На секунду мозг Джисона отключается. Он отчаянно пытается вернуть нормальное лицо, но по забавленному взгляду миссис Хван понимает, что опоздал. Он настолько потрясён тем, что у женщины в начале своих тридцати может быть восемнадцатилетний сын, что ему требуется ещё мгновение, чтобы осознать: она только что безо всяких прошлых разговоров на тему магии и волшебников безошибочно определила, что он студент Хогвартса. — Оу, — выдавливает он. — Эм… откуда вы узнали, что я- — Я чувствую такие вещи, — просто говорит миссис Хван. — У вас магией на лбу написано, дорогой. Вдруг она поворачивает голову, устремив взгляд к дому, скрытому кустами и едва различимому вдали. С мерцающими глазами она сообщает: — Ах, вот и он. Через секунду Джисон слышит хлопок задней двери. — Мам, — раздаётся знакомый голос. — Чай готов. Сердце Джисона подскакивает к горлу. Хёнджин, судорожно думает он. Это должен быть Хёнджин, но что- Миссис Хван оглядывается на Джисона, и на её лице мелькает что-то вроде узнавания, а затем она откликается: — Отлично! Иди пообщайся с мистером Ханом, пока я приготовлю нам по чашке. Я так полагаю, вы знакомы? Следует короткая тишина, нарушаемая лишь шорохом обуви миссис Хван по траве. Совершенно другим голосом Хёнджин спрашивает: — Прости, что ты сказала? — Иди поговори с нашим соседом, — приказывает миссис Хван таким властным тоном, что Джисона чуть не пробирает дрожь. Она продолжает гораздо мягче: — Я принесу чай. На миг Джисон не в силах представить, как её сын вообще способен ей перечить. Он никогда раньше не испытывал подобного, слушая просьбу или приказ, даже от самых опытных волшебниц и волшебников. Не то чтобы принуждение — отчего-то её голос не производит на него такого же эффекта, как голос Хёнджина — но всё же в нём есть странное притяжение, словно он слушает кого-то необычайно искусного в дебатах. И тут всё щёлкает в голове. Хёнджин — полувейла. Его мать — вейла. Миссис Хван — вейла. Это безусловно объясняет, почему её молодость не соответствует предполагаемому возрасту, почему у неё идеально белые волосы и почему ей неделями удаётся очаровывать Джисона в беседы, хотя он обычно скорее вырвал бы себе зуб, чем заговорил со случайным незнакомцем. Он выходит из своего оцепенения ровно в тот момент, когда Хёнджин появляется в поле зрения, ступая по газону босиком, в простых джинсах и чёрной футболке. В угасающем вечернем свете его белые волосы кажутся почти золотыми, розовые отблески заката подчёркивают резкие линии его лица и мягкую дугу губ бантиком. Когда их взгляды пересекаются, выражение Хёнджина усложняется, и они оба молчат, пока он не останавливается перед забором. Не похоже, что он удивлён Джисону, но какая-то эмоция, которую Джисон не может точно определить, явно присутствует. — Привет, — чуть неловко произносит Джисон. — Привет, — отвечает Хёнджин. — Я догадался, что это ты, — после короткой паузы он иронично добавляет: — Знаешь, не могу поверить, что ты дружишь с моей мамой. Выясняется, семья Хёнджина живёт всего в миле от семьи Джисона всё то время, что они посещают школу. Как и подозревал Джисон, мать Хёнджина оказывается намного, намного старше, чем он изначально считал. Когда он спрашивает, Хёнджин говорит, что осенью ей исполнится пятьдесят, и несмотря на то, как он сильно старается не выдать свой шок, по невпечатлённому виду Хёнджина становится ясно, что он терпит неудачу. После того как они проясняют детали, Джисон может думать лишь о том, как они умудрились семь лет не сталкиваться, живя в пешей доступности друг от друга. Но когда он спрашивает об этом, Хёнджин просто пожимает плечами, объясняя, что они редко выходят из дома — для большинства волшебников вейлы довольно узнаваемы внешне, а в округе живёт достаточно волшебников, поэтому они стараются не появляться в городе без крайней необходимости. Втайне Джисон размышляет, нет ли в этой истории чего-то ещё. Всё-таки семья отца Хёнджина входит в Священные Двадцать Восемь, и скандал с его исчезновением после рождения Хёнджина был настолько неистовым, что сумел добраться за мальчиком в школу, ещё до раскрытия того, что Хёнджин полувейла. Он может лишь представить, сколько излишне назойливых журналистов-расследователей осадили бы этот район, узнай они, что Хваны живут здесь, особенно если бы среди волшебного мира поползли слухи, что поразительно красивая и странно молодая жена мистера Хвана тайно (или не совсем тайно) является вейлой. Вскоре, пока они разговаривают, из дома возникает миссис Хван, держа в одной руке изысканную фарфоровую чашку. Другая чашка проплывает над её плечом и зависает у запястья Хёнджина. На мгновение Джисон думает, что она демонстрирует впечатляющий трюк беспалочной магии, но затем, с опозданием, вспоминает из урока профессора Юна, что вейлы в принципе не могут пользоваться палочками. По определению, вся их магия беспалочная. Хёнджин молча принимает чашку. Миссис Хван останавливается позади него. — Знаешь, Джисон, тебе стоит прийти к нам на ужин завтра, — предлагает она плавно. — Мы будем рады тебя видеть. Джисон. Она впервые обращается к нему так. Прочистив горло, Хёнджин бросает матери раздражённый взгляд, который Джисон сразу же распознаёт как универсальное Мам, прекрати меня позорить. Она невозмутимо улыбается сыну, обнажая зубы. Джисон замечает, что у неё длинные клыки. — Эм, — протягивает Джисон после паузы. Он смотрит на Хёнджина, не зная, как реагировать. — Ну… — Тебе необязательно приходить, — перебивает Хёнджин, его щёки слегка розовеют. — Не обращай на неё внимания. Она просто суёт свой нос куда не просят. Это первый раз за годы, если не первый вообще, когда Джисон видит его смущённым, и это странным образом согревает его грудь. Отчего-то ему и в голову не приходило, что у Хёнджина есть такая сторона — стеснительная, жалующаяся, мучительно обаятельная — и он не может понять, почему ему это так нравится. — Боже, ты меня ранишь, — произносит его мать, звуча совсем не обиженно. Она поднимает руку к груди, а глаза искрятся, пародируя шокированного родителя. Однако, по какой-то причине, этот жест ощущается беззаботным, словно она вовлекает их обоих в шутку. — Мама, — повторяет Хёнджин, скрещивая руки на груди. — Перестань. Серьёзно. Забавно, но его мама игнорирует его. — Приходи, — обращается она к Джисону, тепло улыбаясь. — Будет весело. И нам будет приятно тебя видеть. — Мам, серьёзно, я уверен, что он занят, — с нажимом протестует Хёнджин. По его лицу пробегает непонятная эмоция, почти отчаяние, а затем что-то похожее на извинения, прежде чем оно полностью меняется. Уже Джисону он говорит вдруг холодным, гладким и электрическим голосом: — Ты занят, да? Ты не можешь прийти? Это скорее утверждение, чем вопрос. Какая-то часть Джисона вяло понимает, что он использует тот голос, который он так редко применяет к Джисону, тот, который заставляет людей делать то, что он хочет. Джисон обнаруживает, что кивает, и ему нужно несколько секунд, чтобы заметить, как мать Хёнджина сжимает запястье сына. — Хёнджин, — спокойно говорит миссис Хван. — Достаточно. В её голосе есть едва уловимая нота вроде предостережения. Её белокурые волосы струятся по плечам на воображаемом ветерке. Этого достаточно, чтобы Хёнджин вернулся в норму, и Джисон тут же понимает. Этот голос… Он никак не решит, больше ли сердится на Хёнджина за то, что тот использовал на нём своё принуждение вейлы, или впечатлён тем, как неистово Хёнджин пытается удержать его подальше. — Вообще-то, завтра вечером я совершенно свободен, — быстро отвечает Джисон миссис Хван. Он очень сознательно не смотрит на Хёнджина, произнося это. Несмотря на то, что у него нет особого желания ужинать с мамой Хёнджина, ему очень, очень хочется поиздеваться над Хёнджином. Так тебе и надо за то, что использовал тот голос на мне, мстительно думает он. — Нет, не свободен, — говорит Хёнджин. Он звучит отчаянно, хотя, к счастью, уже не пытается снова пустить в ход тот голос. Прежде чем Джисон успевает ответить, Хёнджин поспешно добавляет: — Ты не свободен, потому что у нас есть планы. Верно, Хан? Джисон закрывает рот, а потом вновь открывает. Глаза Хёнджина почти умоляюще широко распахнуты. Наконец, через долгое мгновение, он решает проявить милосердие. — Ах да, — тянет он, зная, что фальшивость очевидна в его голосе, и совсем не заботится об этом. — Наши планы. — О, у вас есть планы, — миссис Хван смотрит на Хёнджина с той же тёплой, безмятежной улыбкой. — Ну, это же не повод не прийти на ужин, правда? Джисон ловит точный момент, когда Хёнджин осознаёт, что никакие его слова не разубедят мать — на его лице мелькает чистое разочарование, сменившееся лёгким смирением, и наконец тем спокойным видом, к которому Джисон привык. — Ладно, — в итоге бросает Хёнджин, встречаясь взглядом с Джисоном. — Тогда увидимся завтра. Джисон ясно слышит подтекст в его голосе: Не облажайся. Значительную часть следующего дня Джисон проводит на работе, обслуживая столики с детьми с липкими пальцами и, как правило, измождёнными родителями. Как и на большинстве дневных смен, с десяти утра до двух часов дня он носится от стола к столу, записывая столько заказов в свой маленький блокнот, что у него начинает болеть запястье. Несколько столиков оставляют хорошие чаевые, а другие — нет, и Джисон заканчивает смену с гудящими ногами и ноющей спиной. Прийдя домой, времени до ужина с семьёй Хёнджина остаётся достаточно, чтобы не хотелось снова выходить из дома, но слишком мало, чтобы оправдать их трату на пролистывание соцсетей (у него есть телефон, как, наверное, и у всех волшебников с хотя бы одним маглорождённым родителем — он просто оставляет его дома, перед возвращением в школу, как того требует Хогвартс). Он пытается вздремнуть, но не может вырубиться, хотя устал настолько, что не отказался бы поспать ещё час-другой. Разговор с Хёнджином и его мамой до сих пор крутится в голове, будто повторение каким-то образом раскроет новый смысл или аспект, который он не уловил в первый раз. К тому же, он и так не против думать о Хёнджине. Единственное, что его по-настоящему озадачивает — это то, как сильно Хёнджин хотел избежать прихода Джисона на ужин. Какая-то маленькая, тревожная часть внутри задаётся вопросом, не значит ли это, что Хёнджин хотел избежать именно встречи с ним. Иначе зачем ещё он так яростно пытался остановить Джисона? Другая, более рациональная часть Джисона, задаётся вопросом, что же Хёнджин пытается скрыть. Джисон приходит чуть позже семи, как и крикнула ему миссис Хван вчера вечером, когда он уже поворачивал домой. До дома Хёнджина недалеко, хотя он пару раз теряется, пытаясь найти дорогу за пределами тропы. Дом находится в той части района, куда он редко заходит, прямо на окраине густого лесного заповедника, о котором Джисон давно знал, но никогда не посещал снаружи. На полпути тротуар исчезает, и ему выпадает идти по обочине, следуя длинным полосам открытого леса, местами прореженного старыми строениями в стиле ранчо. Наконец, он добирается до дома, и подтверждает это не потому, что знает, как выглядит здание, а потому, что узнаёт их золотистого ретривера во дворе. Тот тяжело дышит; жёлтая шерсть с проседью, суставы заметно опухшие. Когда Джисон подходит к дорожке, собака шевелится, будто собирается подняться, но плюхается обратно. На тесной подъездной дорожке припаркованы друг за другом две машины, обе безупречно чистые. Одна — чёрный седан BMW, гладкий и новый, вторая — явно постарше, но всё ещё безупречно чистый чёрный внедорожник с замысловатым логотипом марки на задней части. Вглядываясь в него, Джисон понимает, что он очень похож на машины Министерства, которые, по словам Чана, выдаются высокопоставленным чиновникам. Интересно, думает Джисон. Он лениво гадает, не работает ли отец Хёнджина в Министерстве, как и отец Минхо. С колотящимся сердцем он поднимается по каменным ступеням к входной двери. Отсюда до него доносятся слабые звуки музыки, просачивающиеся сквозь витражи по обе стороны двери. Похоже на классический джаз, музыку, которую он обычно ассоциирует с людьми старше сорока пяти. Он поднимает кулак, чтобы постучать, но прежде чем костяшки касаются дерева, дверь открывается. — Джисон, — тепло приветствует миссис Хван. — Так рада, что ты смог к нам присоединиться. Как только он разувается, миссис Хван ведёт его через прихожую и по коридору в глубь дома. Сегодня её белые волосы заплетены в длинную, тяжёлую на вид косу посередине спины, и кончики этой косы раскачиваются туда-сюда с нелогичной силой. Это напоминает Джисону вчерашний день, когда её волосы колыхались, несмотря на отсутствие ветра. Он не понимает, делает ли она это специально или это просто побочный эффект её магии — или того, что она воплощение магии, больше, чем на это может претендовать любая обычная волшебница или волшебник. — Хёнджин в своей комнате, — легко сообщает она, ведя его мимо, вероятно, кухни и в боковой коридор. — Мой муж говорит, что ужин почти готов, так что ждать долго не придётся. — Отлично, спасибо, — вежливо отвечает Джисон. Почему-то ему не приходило в голову, что отец Хёнджина тоже будет здесь, и перспектива встретиться не с одним, а с обеими родителями Хёнджина делает его гораздо более нервным, чем он хотел бы признать. Он даже начинает задумываться, зачем миссис Хван вообще его пригласила; в конце концов, она наверняка знает, что они не особенно близки. Позади себя Джисон слышит шаги миссис Хван, удаляющиеся на кухню. Через секунду раздаётся старший мужской голос, говорящий что-то, чего он не разбирает, и миссис Хван отвечает, воздушным и звенящим голосом: — О, это просто один из друзей Хёнджина, помнишь? Сердцебиение Джисона учащается. Он смотрит в коридор, где в конце чуть приоткрыта одна дверь. Отсюда он видит край серого ковра, кусочек тёмно-зелёной стены, но не более того. На краткий, дикий миг он подумывает развернуться и уйти. Он понятия не имеет, зачем он здесь. Хотя ему было бы ненавистно в этом признаться, он ощущает, что желая досадить Хёнджину, он слишком близко подлетел к солнцу. Очень по-гриффиндорски с твоей стороны, сказал бы ему Феликс. Чанбин же, предельно невпечатлённо добавил бы, Сам заварил кашу, сам и расхлёбывай. Сам заварил кашу, повторяет Джисон, то ли подбадривая себя, то ли проклиная. Затем, с комом в горле, он идёт по коридору. В отличие от своей матери, Хёнджин, похоже, не обладает сверхъестественным даром определять местоположение Джисона, потому что проходит несколько секунд между стуком Джисона в дверь, и звуком шагов по ковру. — Не могу поверить, что ты пришёл, — говорит Хёнджин, приподняв брови, как только открывает дверь. — Я был уверен, что ты сольёшься. Вместо того, чтобы отойти в сторону, он упирается одной рукой в дверной проём над головой Джисона, а второй держит дверь, фактически не позволяя Джисону войти. Джисон вынужден признать, что он выглядит хорошо. Его слегка влажные светлые волосы, словно он недавно помыл их, ниспадают на лицо, касаясь скул, а чёрная футболка выигрышно обрисовывает изгибы его мускулистых плеч. Но что он там сказал? Я был уверен, что ты сольёшься? Очевидно, Хёнджин знает его лучше, чем Джисон предпочёл бы считать. Джисон решает проигнорировать эту маленькую деталь и её укол, так что вместо этого отвечает, пожимая плечами: — Что поделать? Я человек слова. На это Хёнджин состраивает странное выражение лица, почти что гримасу. — Лучше бы не был. По крайней мере, он честен, думает Джисон. — Да, знаю, — отвечает он как можно ровнее. — Ты вчера это довольно ясно дал понять. Хёнджин не ослабляет хватку на двери. Что-то мелькает на его лице, и тут же исчезает. — Слушай, Хан, — начинает он. — Ничего личного. — Пожалуйста, расскажи, как твоё нежелание моего присутствия здесь может быть не личным, — сжато произносит Джисон. Он сам не понимает, почему заводится — если честно, он и так сомневается, что хочет быть здесь. Хёнджин глубоко вздыхает. — Дело не в том, что я… — он снова замолкает, закрывает глаза на долю секунды, а затем, встретив взгляд Джисона, говорит: — Тебе нужно кое-что знать обо мне. Я не приглашаю людей к себе. Никогда. Джисон супится. — Даже Сынмина и Чонина? — Нет, — отвечает Хёнджин. — Никогда. — Почему? Выражение лица Хёнджина опять такое, будто он пытается что-то скрыть. — Всё сложно, — только и отрезает он, непроницаемо глядя на Джисона. — Тогда объясни мне, — требует Джисон, скрещивая руки на груди. Он не знает, откуда взялся этот внезапный прилив храбрости. Может, потому что он находится в доме, где вырос Хёнджин, и здесь Хёнджин кажется ближе, не таким загадочным и недосягаемым, каким был все эти годы. А может, потому что за последние три месяца он узнал о Хёнджине больше, чем за предыдущие шесть лет, и каким-то образом это знание воодушевляет его. Джисон как всегда ожидает, что Хёнджин начнёт спорить, поэтому он поражается, когда Хёнджин глухо и напряжённо выдаёт: — Из-за мамы, окей? Я вполне сойду за волшебника, а она — нет. Половину времени люди относятся к ней как к цирковому представлению или как к какой-то чудачке. Это просто не стоит того. Пауза. Джисон долго переваривает услышанное: каково это, свыкнуться с тем, что твою мать считают недочеловеком, что ты перестаёшь доверять людям настолько, чтобы позволить им с ней познакомиться? Вдруг он понимает, почему Хёнджин так отчаянно пытался удержать его подальше. Будь он на его месте, наверное, поступил бы так же. — Но ты же волшебник, — наконец говорит Джисон, когда молчание затягивается. Заметив странный взгляд Хёнджина, он спешит уточнить: — Ты сказал, что вполне сойдёшь за волшебника. Но ты и есть волшебник. — Я полувид, — спокойно возражает Хёнджин. — И редкий. Подавляющее большинство детей вейл и мужчин — чистокровные женщины-вейлы. Для значительного количества людей часть моего наследия как волшебника — нечто второстепенное. Важна только часть вейлы. У Джисона щемит сердце. Хёнджин прав — он помнит прошлогоднюю стычку с Бомином, как так называемые друзья Хёнджина быстро перешли на прозвища вейла и полувид. Он бормочет: — Прости. Ты довольно ясно дал понять, что не хочешь моего присутствия и мне не следовало предполагать- — Всё нормально, — обрывает его Хёнджин. Он не звучит сердито — просто устало, и Джисон не думает, что это из-за него. Потом, к удивлению Джисона, он улыбается. — В любом случае, будет неплохо пообщаться. С этими словам Хёнджин наконец впускает его в комнату, отступив в сторону, чтобы Джисон мог проскользнуть. Внутри она меньше, чем Джисон ожидал, с достаточным местом для двухспальной неубранной кровати, тумбочки, изношенного деревянного письменного стола и узкого деревянного стеллажа для книг, такого высокого, что практически касается потолка. Над кроватью висит большой бархатный вымпел Слизерина, лишь на несколько оттенков отличающийся от тёмно-оливковых стен комнаты. В остальном же стены пусты. Джисон размышляет, что это довольно спартанский пример подростковой спальни, если не обращать внимания на скомканные простыни. Он привык к комнатам, как у него и Феликса: стены, увешанные групповыми фотографиями и плакатами, столы, заваленные бумагами и папками, зарядки для гаджетов, сваленные в угол возле самой удобной розетки. Даже прищурившись, он не уверен, что кто-то смог бы сказать, что здесь живёт подросток; в конце концов, не считая вымпел Слизерина, спальня выглядит вне времени, буквально как выставочный образец IKEA, оформленный под обычную квартиру-студию. С опозданием Джисон соображает, чем занимался Хёнджин. Бумаги, разбросанные по кровати Хёнджина, лежат рядом с закрытым учебником в красно-оранжевых крапинках, который Джисон смутно узнаёт как копию «Продвинутого колдовства», том третий, иначе известного как учебник по Заклинаниям для седьмого курса. — Ты уже начал делать домашку по Заклинаниям? — недоверчиво спрашивает Джисон, оглядываясь на Хёнджина. Стоящий рядом Хёнджин пожимает плечами, выглядя почти растерянным от внезапного внимания Джисона. — Да. А что? Джисон смотрит на него. — Сейчас июль. — И что? — безучастно отвечает Хёнджин. — Удобнее сделать и забыть. — Боже, ты такой ботан, — бурчит Джисон. До того как Хёнджин успевает шлёпнуть его по руке, Джисон тянется за домашним заданием, вглядываясь в мелкие аккуратные буквы. Насколько он может судить, это похоже на длинный письменный ответ — то, к чему профессорка по Заклинаниям, к сожалению, уж слишком пристрастилась по мере их взросления. — Сам такой, — легко говорит Хёнджин, словно не задумываясь. — Не притворяйся, что ты не лучше меня в этом предмете. В тот же момент в груди Джисона вспыхивает неожиданный прилив тепла. Его осеняет мысль, и вместо ответа он резко разворачивается к Хёнджину. — Офигеть, — он даже не скрывает восторг. — Погоди. Если ты делаешь домашку по Заклинаниям, значит ты не... — ...Отчислен, — заканчивает Хёнджин. — Да, я знаю. Он с любопытством наблюдает за Джисоном, а на губах играет маленькая улыбка. Джисон вдруг осознаёт, как, должно быть, выглядит. — Отлично, — неловко произносит он, пытаясь приглушить волнение, но по растущей улыбке Хёнджина ясно, что он с треском проваливается. — Здорово, что ты вернёшься. — Скучал по мне на Заклинаниях, Хан? — спрашивает Хёнджин, удивительно спокойно для того, кто едва не ухмыляется. — Что? — мямлит Джисон. Они уже много лет не посещали этот предмет вместе. Он понимает, как это выглядит — будто ему не терпится снова увидеть Хёнджина в школе. Что, честно говоря, правда, но он чувствует внутреннее смущение от знания, что Хёнджин это понимает. — Видимо, да, — говорит Хёнджин. Теперь он ухмыляется во весь рот. Джисон хочет стереть эту ухмылку с его лица. — Да брось, Хван, — бормочет Джисон, опуская голову. Щёки горят. — Не беспокойся, — Хёнджин садится на кровать рядом со своей домашкой по Заклинаниям, шурша тканью. Взглянув на Джисона, он добавляет, изогнув губы: — Я тоже по тебе скучал. Вскоре мать Хёнджина зовёт их на ужин. Услышав её голос, Джисон следует за Хёнджином через дверной проём и в хорошо освещённую столовую, где уже накрыто на четверых. Чуть помедлив, Джисон садится справа от Хёнджина; места расположены так близко, что их локти наверняка соприкоснутся, когда они будут вставать. Напротив него сидит отец Хёнджина, чисто выбритый мужчина лет пятидесяти с небольшим, с седеющими волосами, одетый так формально, что он, должно быть, только недавно вернулся с работы. Рядом с ним устраивается мама Хёнджина. Поскольку оба родителя Хёнджина в поле зрения, Джисон изумлённо обнаруживает, что Хёнджин унаследовал своё размеренное, загадочное выражение не от матери, как он думал, а от отца. Каждый раз, когда мистер Хван бросает на Джисона взгляд, он чувствует, что его анализируют, и не понимает, находят ли его неудовлетворительным. Сначала они задают типичные вопросы родителей: на каком Джисон факультете, какие у него любимые предметы, чем он хочет заниматься после выпуска. Оба выглядят явно поражёнными, узнав, что он в Гриффиндоре, хотя мистер Хван лучше скрывает это, и их реакция ослабевает, когда Джисон поспешно добавляет, что оба его родителя были в Рейвенкло. В детстве родители Джисона часто говорили ему, что во многих отношениях Рейвенкло и Слизерин — две стороны одной медали, и эта мысль всплывает в его мозгу, когда он видит их заметное облегчение. Джисон размышляет: может, это доказательство того, что он не происходит из семей, которых родители Хёнджина, вероятно, ненавидят, с гербами Гриффиндора или Хаффлпаффа в каждой комнате. Позже разговор перетекает на другие темы. Джисон забавленно слушает, как миссис Хван отчитывает Хёнджина за то, что тот не помог накрыть на стол, а Хёнджин тщетно пытается оправдаться. В конце концов, они переходят к квиддичу, и Джисон с удивлением узнаёт, что родители Хёнджина, хоть и ярые поклонники квиддича, похоже, не придают особого значения тому, что их сын — лучший игрок Хогвартса за последние, наверное, лет тридцать. — Ну, квиддич — это не настоящая карьера, — объясняет мистер Хван, когда Джисон спрашивает его как можно вежливее. — Во всяком случае, для него. Джисон не понимает, делает ли мистер Хван предположение об уровне мастерстве Хёнджина или же повторяет свою личную точку зрения о том, стоит ли считать спортивные карьеры «настоящей работой». Он кивает, в основном потому, что не может придумать ответ, чтобы не прозвучать осуждающе. Его безумная часть хочет защитить Хёнджина. Всё-таки, он сомневается, что мистер Хван видел своего сына в игре за последние годы. Вы бы так не думали, если бы посещали его матчи, едва не возражает Джисон. Хёнджин косится на Джисона и, отчётливо видя смешанные эмоции на его лице, уточняет: — Он имеет в виду, что профессионального игрока в квиддич среди полувидов никогда не было. И учитывая реакцию людей на меня прошлой весной, мы не особо рассчитываем, что это изменится в ближайшее время. — Хван Хёнджин, — отрезает миссис Хван. Её белокурая коса струится по плечу, ниспадая назад за шею от воображаемого ветерка. Она использует тот же голос, что и вчера, когда Хёнджин пытался применить вейловское принуждение на Джисоне. Сейчас это похоже на родительскую версию типичного вейловского очарования, чуть менее сильного, но гораздо более неодобрительного. Хёнджин опускает голову. — Извини, — бормочет он, уткнувшись взглядом в тарелку. Он явно извиняется за что-то, хотя непонятно за что именно: за упоминание драки? За пессимизм насчёт квиддича? За употребление слова «полувид»? За всё вышеперечисленное? — Прояви уважение к себе, — спокойно говорит мистер Хван, бросая взгляд на Джисона. — У нас гости. Хёнджин опять косится на Джисона, а затем отводит глаза. — Получеловек, — тихо исправляется он. — Вот что я хотел сказать. Стоит Хёнджину сказать получеловек, он словно околдовывает родителей, сделав их лица странными и задумчивыми. Почти сразу же в комнате воцаряется тишина, и Джисон ловит короткий миг, когда безупречная невозмутимость мистера Хвана дрогает. Он гадает, не думают ли они все об одном и том же — о напоминании, что Хёнджин не просто часть чего-то, а получеловек. Что другая часть его, та, что сидит прямо за этим столом, в учебниках по Уходу за магическими существами классифицируется не вместе с волшебницами, волшебниками и маглами, а как нечто иное, что-то старое и древнее, под заголовком прочие разумные существа. — Верно, — мягко произносит миссис Хван, её взгляд вдруг становится отстранённым. — Так лучше, — затем, качая головой, она бодро добавляет: — Кто готов к десерту? После ужина на Хёнджина ложится уборка, поэтому Джисон остаётся на кухне и наблюдает за ним. Сначала он пытается помочь, но каждый раз, когда он приближается к посуде, миссис Хван упрекает сына за то, что тот позволяет Джисону убирать. В конце концов, Джисон, чувствуя себя виноватым в том, что доставляет Хёнджину неприятности, прекращает попытки. Убедившись, что их гость не занят работой, родители Хёнджина полностью переключаются на телевизор, где на низкой громкости идёт какое-то магловское шоу о свиданиях, расположившись на диване. Из-за кухонной стойки Джисону видно, как они держат бокалы вина, и перешёптываются о чём-то, чего он не разбирает. Тем временем Хёнджин, по локти в мыльной воде, хмуро очищает кастрюлю с пастой. Джисон старается не обращать внимания на его длинные, рельефные мышцы рук. В этом есть что-то до невозможности домашнее — наблюдать, как Хёнджин моет посуду, пока они болтают, и Джисон не в силах помешать своим мыслям ускользнуть туда, куда не следует. Ему кажется, будто он шагнул прямо в сон. — До сих пор не верится, что вчера я впервые тебя здесь увидел, — наконец произносит Джисон, убедившись, что его голос не будет натянутым. — Для меня это так странно. — Наверное, мы просто не бываем на тропе в одно и то же время, — отвечает Хёнджин, не отрывая взгляда от кастрюли. — И мы редко ходим в центр. Это не так уж и странно. Если в голосе Джисона и есть что-то необычное, он либо не замечает, либо ему плевать, и Джисон не уверен, что хуже. Хёнджин сосредоточен на кастрюле, костяшки пальцев побелели от того, как крепко он сжимает железную мочалку. Джисону требуется секунда, чтобы осознать сказанное, и он хмурится. — Постой, а когда ты бываешь на тропе? Он и не подозревал, что Хёнджин вообще ей пользуется. Хёнджин пожимает плечами. — По-разному. Обычно я бегаю ранним или поздним утром, пока на улице не слишком жарко. А что? — Ты бегаешь? — скептически спрашивает Джисон. — Ты, Хван Хёнджин? Хёнджин тут же оглядывается на него через плечо, насупившись. — Что за бред? Конечно, я бегаю. Я капитан квиддичной команды Слизерина, придурок. Джисон скрещивает руки на груди. — Вы должны бегать? Зачем? — Потому что это полезная тренировка? — отвечает Хёнджин, уставившись на него. — И мы в команде по квиддичу? — И что? — с сомнением отзывается Джисон. — В квиддиче же не бегают. Закатив глаза, Хёнджин возвращается к кастрюле в раковине. — Это, пожалуй, самая тупая вещь, которую ты мне когда-либо говорил. — Эй! — возражает Джисон, лишь наполовину всерьёз. — Некрасиво. — Как будто мы когда-нибудь были добры друг к другу, — беззлобно произносит Хёнджин. — Если ты собираешься злиться на меня, то не стоит. Ты опоздал лет на семь. Одной рукой он перехватывает край кастрюли, и мыльная вода шумно стекает в слив. — Говорит человек, который меньше двух часов назад назвал меня умным, — парирует Джисон. На удивление, Хёнджин одаривает его ухмылкой. — Теперь ты просто распространяешь ложь, — легко выдаёт он, поэтому Джисон понимает, что это явно шутка. Одной рукой он включает воду, набирая её ровно настолько, чтобы смыть остатки мыла. Джисон молча протягивает ему полотенце. — Ну, считай эту ложь белым флагом капитуляции, — небрежно говорит он. — Спасибо, — бросает Хёнджин, быстро взглянув на Джисона. Он начинает вытирать кастрюлю и, развеселившись, отвечает: — То есть, ты признаёшь свой проигрыш? — Нет, я сказал «капитуляция», — поправляет Джисон. — Не «проигрыш». Хёнджин пожимает плечами, слегка улыбаясь. — По-моему, звучало как проигрыш. — Очень по-слизерински с твоей стороны, — выпаливает Джисон, не раздумывая. — Очень по-гриффиндорски с твоей, — зеркалит Хёнджин, подражая его тону. Он ставит кастрюлю на тёмную гранитную столешницу и, скрестив руки на груди, сообщает: — Я приму твой проигрыш при одном условии. Джисон открывает рот, чтобы снова возразить, но понимает, что Хёнджин специально его провоцирует, и тут же закрывает. — Ладно, — говорит он. — Каком условии? Улыбка Хёнджина расширяется — очевидно, он ожидал, что Джисон клюнет. — Ты пойдёшь бегать со мной. Какое-то мгновение Джисон отрешённо пялится на него, но улыбка Хёнджина неизменна. — Ты же этого не хочешь, — выдавливает он. — Будь серьёзен. Хёнджин пожимает плечами. В его глазах пляшут огоньки. — Это может быть весело. Джисон закатывает глаза. — Да, для тебя, — обвиняет он. — Знаешь что? Белый флаг официально отзывается. Я его отзываю. — Просто подумай об этом, — говорит Хёнджин, игнорируя его. Он молча возвращает Джисону полотенце, Джисон забирает его и вешает на держатель позади себя. Когда он вновь оборачивается, Хёнджин изучает его странным взглядом, который сразу же исчезает, как только Джисон встречается с его глазами. Хёнджин бормочет: — Знаешь, я рад, что ты пришёл. Сердце Джисона пропускает удар. Не успев передумать, он улыбается. — Я тоже. В тот вечер, когда Джисон отправляется домой, уже стемнело, и беззвёздное пригородное небо стало чернильно-чёрным. Тени ползут по тротуару, отчётливо выделяясь под редкими уличными фонарями. В другое время пустота, тишина и темнота в незнакомой части района могли бы насторожить Джисона, но не сегодня. Сегодня его мысли кружатся вихрем. Он не может поверить, что встретил родителей Хёнджина. Он не может поверить, что провёл вечер наедине с Хёнджином. Боже, он особенно не может поверить, что побывал в спальне Хёнджина. Он думает и о родителях Хёнджина, когда не пытается отогнать от себя мысли о нём. Почему-то он полагал, что они будут холодными и отстранёнными, точными копиями отца Бомина, профессора Чхве, во всём, кроме внешности. Но они оказались совсем не такими — напротив, они были тёплыми и приветливыми, даже близко не похожими на образ, который сложился у него в голове, и очевидно преданны сыну. Это противоречит его многолетнему представлению о Хёнджине, представлению о нём как о сыне холодного чистокровного отца и матери-чужачки. Он понимает, что вся та горечь, которую Хёнджин таит в себе, вина исключительно внешнего мира. Недели медленно тянутся. У Джисона продолжается рутина работы, отдыха и теперь уже довольно частых прогулок по тропе мимо дома Хёнджина. Он начинает замечать Хёнджина во дворе, проходя мимо, хоть и не постоянно, но чаще всего, когда миссис Хван умудряется очаровать Джисона в беседу, а Хёнджин в основном слушает. Они больше не ужинают вместе, но Джисона это устраивает. Всякий раз, когда Хёнджин оказывается на улице, играя с их старым золотистым ретривером или болтая с мамой, а волосы золотятся на солнце, Джисон ощущает, словно теряет способность дышать. И вот так, июль плавно сменяется августом, а дни Джисона — бесконечным повторением одной и той же рутины. — Кому ты пишешь? — спрашивает Феликс у Чана, кратко глянув на него. Стоит ленивое воскресенье конца августа, и все четверо — Чан, Чанбин, Феликс и Джисон — собрались у Феликса дома, встречаясь впервые с тех пор, как Чан выпустился в конце пятого года Феликса и Джисона. Все они расположились на диване: Феликс и Чанбин играют в видеоигру, а Джисон и Чан наблюдают. Чан сидит с одного края от парочки, уткнувшись в телефон, а Джисон устроился на другом, свесив ноги с подлокотника дивана. Не поднимая глаз, Чан качает головой. — Никому, — его тон небрежный, почти отстранённый, но Джисон знает, что это не стоит воспринимать близко к сердцу. Как и Чанбин, он чертовски накачан, в чёрной футболке с обрезанными рукавами и штанах хаки. Чанбин ненадолго отрывается от нажатия кнопок на контроллере, чтобы заглянуть через плечо Чана. Чан тут же отдёргивается, но явно не достаточно быстро, потому что Чанбин возвращается к игре и с ухмылкой заявляет: — Ага! Я так и знал. Ли Минхо. — Что, реально? — интересуется Феликс с неподдельным любопытством. С той самой зимы, когда все трое узнали, что Чан идёт на свидание с кем-то с работы, они пытались через письма убедить его признаться. Пока безуспешно, но Джисон решает, что теперь, вживую, Чану будет гораздо сложнее выкрутиться. Чан печатает ещё пару секунд, а потом рассеяно говорит: — Ребята, он просто коллега. Мы работаем в одном отделе, так что, естественно, я ему пишу. Ничего особенного. Чанбин улыбается шире. Не отрывая взгляда от экрана, он отвечает: — Говори-говори, но я не уверен, что стал бы слать коллегам подмигивающие смайлики. Или это только я такой? — Это обычный смайлик, — быстро возражает Чан. Закатывая глаза, добавляет: — Кстати, можешь, пожалуйста, сосредоточиться на игре? — Докажи, — бросает вызов Чанбин. — Докажи, что это обычный смайлик. Покажи нам. — Я не буду показывать вам свой телефон, — спорит Чан. Он выключает телефон с щелчком и засовывает в карман, будто это каким-то образом положит конец разговору. — Почему? — спрашивает Феликс, прищурившись. Он смотрит на Чана, потом отворачивается. — Потому что… — Чан замолкает. — Потому что это личное. В голове Джисона начинают звенеть тревожные колокольчики. — Эм, почему? — он пытается звучать непринуждённо, и понимает, что у него плохо получается. — Я думал, он просто коллега. — Господи, ребята, — фыркает Чан. — Что вы хотите, чтобы я сказал? Что я с ним трахаюсь? Вот дерьмо. Все моментально затихают. Джисон едва замечает, как Чанбин и Феликс переглядываются. Справедливости ради, не то чтобы ему не приходила в голову мысль об этом. Все они об этом думали — в конце концов, это объясняло бы скрытность Чана. Но он точно не ожидал, что Чан сам это озвучит. — Ну… — рискует Феликс. — А трахаешься? С нарочитой спокойностью он снова смотрит на Чана, а затем обратно на видеоигру. Джисон гадает, думают ли они одно и то же: мне кажется, он слишком сильно протестует, или что-то в этом роде. — Нет, я не трахаюсь с Ли Минхо, — сухо отвечает Чан. — Это не было бы проблемой, если бы трахался, — говорит Джисон. Когда Чан одаривает его хмурым взглядом, он защитно добавляет: — Просто к слову. — Так же, как не было бы проблемой, если бы ты трахался с Хван Хёнджином, — отвечает Чан. — Но никто тебя в этом не обвиняет, верно? Воу. Джисон моргает несколько раз, с комом в горле, но выражение Чана остаётся прежней смесью раздражения и злости. Он собирается открыть рот, желудок скручивается в узел, как вдруг раздражённое лицо Чана сменяется ошарашенным взглядом. Феликс и Чанбин сидят в смертельной тишине. — Нет, погоди, прежде чем ты что-то скажешь, — поспешно говорит Чан с полным смятением на лице. — Мне так жаль, Джисон. Это было лишним, я знаю. — Да, — наконец выдавливает Джисон, когда всплеск адреналина утихает. — Было. Он всё ещё не смотрит Чану в глаза. Дело не в том, что ему так уж важно, знают ли друзья о его влюблённости в Хёнджина — он уже почти смирился с этим, особенно после года слухов о своей ориентации, путешествующих по коридорам Хогвартса. В любом случае, это то, что и так известно. Его скорее раздражает намёк заявления Чана, как будто он сделает что-то подобное и не расскажет им. Что он вообще мог бы на такое решиться. Это такое грубое слово, трахаться. Оно подразумевает некую небрежность, которую Джисон не может испытывать по отношению к Хёнджину. То, чего он хочет… другое. Большее, наверное. Взгляд Чана такой ошарашенный и извиняющийся, что Джисон чувствует: он долго не выдержит. С него хватит кризиса по поводу Хёнджина. Ему это так надоело. — Слушай, если бы я спал с Хёнджином, ты бы знал, — спокойно произносит Джисон, не утруждая себя опровержением скрытых обвинений в этом заявлении. — Так что это не очень весомый аргумент. Просто к сведению. Бормоча что-то, чего Джисон не расслышал, Чан прячет лицо в руках. Возможно, снова прости — Чан легко загоняется в чувство вины. Зато двое других реагируют совершенно иначе. — Блин, я так и знал, — ликует Чанбин, расплываясь в улыбке. — Ты так сильно его хочешь. Не отрицай. С пылающим лицом Джисон пожимает плечами. — Может быть. Тем временем Феликс посылает ему небольшую, развеселённую улыбку. — Знаешь, у меня были подозрения. Количество твоей ярости к Йеджи за последние несколько лет было… — он замолкает, словно подыскивая слово. — Несоразмерным, — наконец говорит он. — По крайней мере, учитывая то, что она тебе ничего плохого не сделала. — Ну, думаю, тебе повезло, — вмешивается Чан, оправившись достаточно, чтобы пересечься с глазами Джисона. — Потому что слухи гласят, что Йеджи- — Лесбиянка, — заканчивает за него Джисон. — Да, Хёнджин мне рассказал. — Он рассказал тебе? — недоверчиво спрашивает Чанбин, покинув контроллер, чтобы уставиться на Джисона. — Когда? — И почему? — добавляет Феликс, ухмыляясь от уха до уха. — Как вообще до такого дошло? Джисон пожимает плечами, странно смущённый. — Мы столкнулись в Хогсмиде в декабре прошлого года. И не знаю, это как-то само собой всплыло. — Ого, — протягивает Чанбин, откидываясь на диванные подушки. — Что ж, держи нас в курсе. — Обязательно, — подтверждает Джисон. — И тебе, пожалуй, стоит следить за игрой, кажется, Феликс вот-вот… — Ха! — торжествующе восклицает Феликс. — Получай! Чанбин стонет, тут же забыв о разговоре про Хёнджина. — Уф, бэйб, я тебя ненавижу, — бурчит он, швыряя контроллер на журнальный столик, будто не может выносить его присутствия. К чести Феликса, он выглядит совершенно невозмутимым. — Правда? — он с ухмылкой подталкивает своего парня. — А я вот сомневаюсь. Чанбин говорит что-то ещё, что-то примирительное и бойфрендовское, но Джисон перестаёт слушать. Он бросает взгляд на Чана, который пялится в телевизор с нахмуренными бровями, погрузившись в себя, и слегка трогает его за плечо. Чан вздрагивает, словно Джисон выдернул его из раздумий. — Что? — Ты говоришь, что не трахаешься с ним, ладно, — шепчет Джисон, чтобы остальные не услышали (к тому же, они слишком заняты друг другом и вряд ли заметят). — Но он тебе нравится? Чан неуверенно шепчет в ответ: — Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Джисон почему-то чувствует вспышку изумления — то ли потому, что Чан это признал, то ли потому, что речь идёт о Минхо. Возможно, и то и другое. Но он проглатывает всё это и отвечает: — Он хотя бы хорошо к тебе относится? Чан пожимает плечами, опуская неразборчивый взгляд на телефон. — Я пока не знаю, — лепечет он. — Хочу узнать. Выходит, всё сложнее, чем считал Джисон. Он невольно задаётся вопросом, было ли то свидание единственным. Находятся ли Чан и Минхо в этой странной серой зоне, между соперничеством и чем-то другим. Или, может, Чан не назвал тот ужин с Минхо в декабре свиданием, потому что это и не было свиданием вовсе. Может, это был просто ужин. Может, Чан думает, что из них двоих он единственный хочет чего-то большего. — Ну, удачи, — в итоге отвечает Джисон. На заднем плане Феликс и Чанбин всё ещё тепло болтают о чём-то, чему он предпочёл бы не уделять внимания. Под звуком их голосов он добавляет: — Я хоть и не особо лажу с Минхо-хёном, но даже я вижу, что он изменился. Надеюсь, в лучшую сторону. — Следующим летом, если это закончится, я расскажу тебе всю историю, — мягко заверяет Чан. Его взгляд далеко, но постепенно возвращается к Джисону. — А потом ты расскажешь мне о себе и Хёнджине. Как бы всё ни сложилось. Впервые за день Джисон ухмыляется ему. — Договорились. Август гаснет, как свет, и прежде чем Джисон успевает опомниться, первый день его седьмого курса начинает неумолимо подкрадываться. Он отрабатывает ещё несколько смен в кафе, разливая холодный чай до боли в ногах, и пару раз навещает Феликса у бассейна, наслаждаясь ленивым отдыхом под угасающей летней дымкой, загорая на солнце. Он всё ещё встречает Хёнджина на прогулках, угощает собаку семьи Хван и поддерживает их привычные перепалки, но тень седьмого года неотвратимо надвигается на него. Иногда ему снится драка между Бомином и Хёнджином в конце шестого курса, как толпа расступилась перед Хёнджином на вокзале, словно масло по воде, и он просыпается с резким вдохом, и колотящимся сердцем. Он не имеет ни малейшего понятия, каким будет следующий год, но где-то в глубине души отчаянно надеется, что они сумеют подобрать остатки этого лета, эту почти-дружбу, и унести её дальше. Он надеется и на другие вещи между ними, вещи, о которых он давно грезил, но только сейчас набрался смелости признаться самому себе. Как сильно он хочет провести пальцами по платиновым волосам Хёнджина. Как сильно ему хочется сделать и другое. Иногда он просыпается от реальных снов, состоящих лишь из белых простыней и шёпота, и всё, о чём он может думать — это Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. Он не знает, что будет с собой делать.