ardor arcanum

Хотя Чону и Минхо учились на одном году в Хогвартсе, их пути не пересекались до седьмого курса. К тому времени Минхо уже слышал о нём от других — он был одним из немногих открытых геев в Хогвартсе, и его публичному каминг-ауту в начале учебного года предшествовали шесть лет неустанных издевательств со стороны студентов всех четырёх факультетов из-за его более женоподобной манеры поведения и характера. Насколько мог судить Минхо, никто его не трогал; это были мелочи, маленькие комментарии при нём на уроках, или смешки, когда он проходил мимо по лужайке. Вещи, которые легко списать на шутки или совпадения. Ничего компрометирующего. Но все знали — все на их курсе — что на самом деле происходит. Для Минхо это был странный год, сразу после бурной первой стажировки в отделе его отца. Летние воспоминания были смутными и второстепенными, будто их пропустили через мясорубку или он смотрел на них сквозь разбитое зеркало. Как бы то ни было, это лето стало для него переломным моментом, и с тех пор он не мог перестать замечать изменения. Он изменился. Когда он вошёл на своё первое занятие седьмого курса, он встретил взгляд случайного слизеринца с растрёпанными тёмными волосами, которого слегка недолюбливал с первого года, и тут же почувствовал странный трепет в желудке. Он смотрел на этого мальчика, смотрел и смотрел, и оторвался лишь тогда, когда тот настороженно покосился на него. Ранее он никогда не испытывал подобного к мужчинам (или, возможно, испытывал, подсказывал маленький голос в глубине его разума, и только сейчас начал обращать внимание), но теперь он не мог этого не замечать. В том году Минхо и Чону стали напарниками по лабораторным работам на Зельеварении, чему способствовал факт того, что у Минхо ускользала давняя дружба с чистокровными слизеринцами. Никто из слизеринцев его курса не хотел работать с ним, а Чону, разумеется, остался один, так что профессор поставил их вместе, когда все остальные уже разбились на пары и разошлись. Заняв свои места, Чону повернулся к нему и сказал, Слушай, я знаю, кто ты. Я могу сделать всё сам. Я не буду смотреть на тебя, разговаривать с тобой, ничего такого. Минхо понял, что это значит. Чону слышал о Минхо и его бывших друзьях; они какое-то время были принцами факультета Слизерин. Гриффиндорцы, рейвенкловцы и хаффлпаффцы знали, что лучше держаться от них подальше. Минхо мог оставить всё как есть. Он мог сохранить созданный им образ, сказать что-нибудь резкое и грубое и позволить Чону делать всю работу в одиночку. Но что-то внутри него ныло с того самого лета, которое он едва помнил, и, если быть честным, ему действительно нравилось, как выглядит Чону. Поэтому Минхо удивил самого себя, сказав, Нет, я буду выполнять свою часть. Ты мой напарник. Мы можем работать вместе, как все остальные. Чону уставился на него. Ты же понимаешь, что о тебе будут говорить, да? Минхо пожал плечами. Не будут. Не обо мне. Конечно, он ошибался. Даже тогда было ясно — это просто бравада, которую он всегда мог демонстрировать, когда требовалось. Но, стоит отметить, к декабрю Минхо и Чону уже целовались в пустых классах, крали моменты в чуланах для мётел, а с приходом весны неловко возились с одеждой друг друга у озера (а потом и в самом озере), куда почти никто из студентов не заглядывал. Это была связь из удобства, и они оба это понимали; к февралю они буквально открыто признали, что вовсе не являются типажами друг друга, но они так долго голодали по вниманию, что просто находиться рядом с парнем, который их вроде бы хочет, было опьяняюще. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Минхо осознавал это, но почему-то не предполагал, что люди узнают. Это ощущалось сном наяву, который он создал для себя, обосновавшись в кругу новой группы друзей из Хёнджина, Сынмина, Чонина и Йеджи, младшими студентами, недавно сменившие Минхо и его бывших друзей на вершине пищевой цепочки Хогвартса. Естественно, это не могло длиться вечно. И не длилось. Всё закончилось так: Минхо и Чону вытащили из озера смеющиеся слизеринцы. Чону дрожал и трясся, штаны были наполовину расстёгнуты, а под воротником едва виднелись красные пятна от губ Минхо. У Минхо тоже были подобные следы, но в гораздо менее заметных местах: на животе, бёдрах, пояснице. А затем появился парень, которого Минхо когда-то считал другом, схватил его за руку и громко сказал, с явным отвращением в глазах, Ты, больной ублюдок! Что ты натворил? Ты не можешь никому рассказать, умолял Минхо. Прошу. Прошу. Он потянулся, наверное, чтобы схватить мальчика за рукав — ошибка, потому что тот сразу отпрянул, будто ужаснувшись перспективе прикосновения Минхо, Не смей меня трогать. Я всем расскажу. Минхо просыпается в клубке простыней. Должно быть, уже рассвет, ведь бледно-голубовато-жёлтый свет восходящего солнца только приступает просачиваться через окно. Но внутри квартиры Чана всё ещё чувствуется ночь: шкафы и стол отбрасывают длинные тени на паркет. Над ними слышны лёгкие шаги по потолку, несомненно принадлежащие жильцу квартиры сверху, который либо начинает, либо заканчивает свой день. Минхо поворачивает голову на другую сторону кровати. Там Чан с закрытыми глазами и расслабленым во сне лицом. Его волосы почти вьются от влажности в комнате, и Минхо непроизвольно вспоминает, как проводил пальцами по ним прошлой ночью, как пряди переплетались и цеплялись за его ладони. Чан лежит на животе, поджав руки под подушку, а грудь вздымается и опускается. Некоторое время Минхо просто наблюдает за ним. Он не совсем уверен, что делать. Уйти? Остаться? А захочет ли Чан, чтобы он остался? Всё-таки уже утро. Разве люди не уходят по утрам после случайных встреч? Пусть Чан прямо не говорил, что он должен уйти пораньше, мысль о том, что он задержится дольше, чем следует, кажется куда невыносимее. Стараясь не разбудить Чана, Минхо медленно откидывает простыни и, спотыкаясь, добирается до разбросанной одежды в прихожей. Ему удаётся одеться наполовину, в одни боксеры и формальную рубашку, когда зевок вырывает его из задумчивости. — Привет, — сонно бормочет Чан. Он моргает, просыпаясь, переворачивается на спину и вытягивает руки над головой. Это движение подчёркивает длинные линии его живота, и Минхо быстро отворачивается. — Привет, — говорит Минхо, звуча неудобнее, чем хотелось бы. Он не знает, куда деть руки. Чан моргает ещё пару раз, трёт глаза, и только потом до него наконец доходит, что Минхо собирался сделать. — Погоди, ты уходишь? Минхо прикусывает губу. — Да? — Ну, не уходи, — мгновенно отвечает Чан. — Иди сюда. Сейчас самый-самый рассвет субботы. Ты точно никуда не спешишь. Сердце Минхо сжимается. Образ сидения в кровати с Чаном задолго после рассвета вызывает у него странные чувства. Это похоже на то, что делают влюблённые. Люди, которые действительно заботятся друг о друге. Не давая себе времени задуматься, Минхо жёстко произносит: — Я не собака. Ты не можешь подзывать меня по любой прихоти. — Я и не говорил, что ты собака, — Чан хмурится. — Не будь мудаком. Минхо опускает взгляд, застёгивая манжеты. — Я и не пытался. — Пытался, — просто отвечает Чан. Он садится, одеяло сползает с его обнажённой груди, и затем он осторожно добавляет: — Но я понимаю намёк. Уходи, если хочешь. Я не собираюсь держать тебя против воли. На секунду Минхо подумывает снова сказать что-то грубое и колкое, что несомненно заставит Чана ещё сильнее нахмуриться. Это, безусловно, самый безопасный вариант. Минхо уже прекрасно знает, как злиться на Чана. Но воспоминания о прошлой ночи до сих пор мечутся в его голове. Когда они целовались, они же не ссорились, правда? Не по-настоящему. Не в том смысле, который бы имел значение. Казалось, что они наконец-то нашли что-то, в чём могли сойтись. И кроме того, как бы Минхо ни пытался обмануть самого себя, даже он не способен отрицать, что Чан звучит искренним. Минхо долго смотрит на него. — Я никогда… — он замолкает, закрывая глаза. Он слышит биение своего сердца в ушах. — Я никогда раньше не делал ничего подобного, — неуверенно сообщает он. — Я не хотел… задеть тебя или что-то в этом роде. Я не знаю, как это делается. Взгляд Чана неуловимо смягчается. — Я в курсе. Минхо безрадостно смеётся. — Это настолько очевидно? Чан быстро качает головой. — Нет, я… — он осекается. — Просто игнорируй меня. Это была глупая реплика. Я ничего не имел в виду. Уходи, оставайся или как хочешь. Мне пофиг. Он смотрит на одеяла. По какой-то причине Минхо кажется, что для Чана важно, останется он или нет. Если уж гадать, это имеет для него огромное значение, и эта мысль одновременно сбивает с толку, и перехватывает дыхание. Он не понимает, чем заслужил такой интерес. Он не может быть настолько хорош в постели. — Ладно, — шепчет Минхо. С горящим лицом он возвращается к кровати. Почти сразу Чан притягивает его к себе на колени, что могло бы показаться странным и неловким, но на удивление совсем не так. — Слава Мерлину, — лепечет он в шею Минхо. — Я боялся, что ты уйдёшь. Он неспешно покрывает кожу Минхо поцелуями, проворно расстёгивая рубашку. — Я думал об этом, — тихо говорит Минхо. Его разум затуманен; ощущение того, что он сидит верхом на коленях Чана, немного сводит его с ума. — Я знаю. Чан целует его в губы, явно рассчитывая на короткое соприкосновение, но Минхо ловит его за челюсть в тот момент, когда он собирается отстраниться. Чан тут же тает в нём, и Минхо не успевает осознать, как они уже раскачиваются навстречу друг другу, тяжело дыша между обжигающими поцелуями. Кожа Минхо пылает. В животе нарастает тугое напряжение, острое, как молния, каждый раз, когда Чан прижимается к нему. Он отдалённо понимает, что держит лицо Чана так, словно тот вот-вот исчезнет, но его это не волнует. Бёдра Чана приподнимаются снова, и что-то болезненно сжимается в животе Минхо. — Подожди, я… — выдыхает он, отрываясь от Чана ровно настолько, чтобы вымолвить слова. Вместо ответа Чан целует его жёстче, и мир вновь растворяется в белом. Позже, приведя себя в порядок, они вместе лежат обнажённые под одеялом. Сейчас уже, наверное, середина утра, лучи позднего летнего солнца осыпают простыни и немногочисленные участки паркета, не занятые мебелью или вещами. Снаружи время от времени доносится рёв моторов без глушителей, проносящихся по улице внизу. Минхо устроил голову на плече Чана, а их ноги переплетены. Они почти не разговаривают, но это не ощущается неловко. Наоборот, к поражению Минхо, между ними установилось какое-то уютное молчание: он лениво играет с пальцами Чана, а тот перебирает его волосы. Минхо поднимает взгляд. Глаза Чана закрыты, а губы слегка приоткрыты. Если бы Минхо не знал его, он бы сказал, что тот спит. — Когда ты понял, что ты гей? — тихо спрашивает Минхо. — Вообще-то би, — поправляет Чан, распахивая глаза. — Почему спрашиваешь? — Просто интересно, — говорит Минхо как можно непринуждённее. — Помню, у тебя в школе было много девушек. — Не так много. Где-то… четыре, наверное, — Чан пожимает плечами, насколько это возможно с головой Минхо на них. — Пять, может, если считать по-своему. Но да, я понял это примерно на четвёртом или пятом курсе. А ты? Минхо пялится на него. В памяти машинально всплывает их первое взаимодействие на работе в понедельник, как Чан напряжённо сказал, Я просто предполагал, что тебе больше никогда не позволят появиться здесь. Чону. Всё было с Чону. Однажды в ноябре или декабре седьмого курса, когда они сидели в библиотеке, соприкасаясь коленями, Минхо чувствовал себя так, будто дотронулся до оголённого провода. Он смотрел на губы Чону и впервые задавался вопросом, каково было бы ощутить их на своих. Он осознавал с тяжестью в сердце, что никогда в жизни не думал о девушке так. И, скорее всего, никогда не подумает. — Не надо, — бросает Минхо, отодвигаясь как можно дальше от Чана на маленьком матрасе. Рука Чана соскальзывает с его плеч, и пустота ощущается подобно внезапному холодному фронту. Чан хмурится. — Что? — Не смей издеваться надо мной, — цедит Минхо. — Я в курсе, что ты знаешь. Все знают. Все, блять, знают. Джэхён это прекрасно дал понять. — Что? — повторяет Чан. Он выглядит настолько искренне озадаченным, что Минхо колеблется. А если он и правда не знает про него и Чону? Но что тогда значило на работе это Я просто предположил, что тебе больше никогда не разрешат здесь появляться? — Ты не знаешь, — слабо произносит Минхо. Когда выражение лица Чана не меняется, он уточняет: — Обо мне и Чону? Чан качает головой. — У меня нет ни малейшего представления, кто это. — Джэхён тебе не сказал? — недоверчиво спрашивает Минхо. Он был уверен, что они делятся друг с другом всем. Во всяком случае, гриффиндорцы всегда казались ему такими — будто у них вовсе нет секретов. — Мы о тебе не говорим, — отрезает Чан. Ответ лаконичный, как раз такого типа, когда ещё есть что добавить. Минхо не верит ему. — Джэхён сказал, что слышал от знакомых в школе. — Думаю, ты забываешь, что моим друзьям, которые сейчас в Хогвартсе, абсолютно похуй на такие сплетни, — отвечает Чан спустя миг. — Без обид. Честно, это, наверное, правда: младшие друзья Чана — Чанбин, Феликс и Джисон — всегда существовали как-то отдельно от школьных слухов, возможно, поскольку единственное, чем они когда-либо выделялись, это то, что они геи и дружат с достаточно популярными людьми, чтобы те их защищали. Поэтому Минхо не понимает, почему он продолжает мусолить эту тему. Может быть, потому что последние шесть месяцев своей жизни он жил с убеждением, что каждый студент и выпускник Хогвартса в возрасте от шестнадцати до двадцати лет слышал про него и Чону. По крайней мере, такое создавалось впечатление, когда он учился в школе. — Чанбин в Рейвенкло, — бормочет Минхо. — И Чону тоже. — Да, и Чанбин слишком увлечён своим парнем, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Сомневаюсь, что ему даже в голову приходило это упомянуть, — Чан опускает голову и тихо добавляет: — К тому же, он в принципе не склонен аутить людей. Грудь Минхо сжимается. — Понятно, — грубо отвечает он. Больше он ничего не говорит, но и придвинуться к Чану обратно не пытается. С улицы доносится рокот мотоцикла. — Так… — медленно начинает Чан, когда становится ясно, что Минхо будет молчать. — Ты встречался с этим парнем? С Чону? В голосе Чана улавливается странная интонация, которую Минхо раньше не слышал. Он откидывает волосы со лба, всё ещё взъерошенные после утра (и, несомненно, после пальцев Минхо). Если бы Минхо не знал лучше, он бы подумал, что Чан звучит… ревниво. Минхо быстро качает головой и отворачивается. — Нет, — отрезает он. — Да. Вроде бы. Не знаю, мы не обсуждали такие вещи. — И это закончилось плохо. Это даже не вопрос. Что бы ни увидел Чан в выражении лица Минхо, это, похоже, подтвердило его слова. — Я не хочу об этом говорить, — огрызается Минхо. — Никогда. Он понимает, что звучит жёстко, но воспоминания о Чону до сих пор впиваются в него, как шипы. — Ладно, — отступает Чан. Больше он ничего не добавляет. Воцаряется тишина. Спустя некоторое время Минхо опять поворачивается к Чану и с удивлением обнаруживает, что тот всё ещё вглядывается в него. Он выглядит погружённым в мысли, и ему явно нужно мгновение, чтобы осознать, что Минхо поймал его взгляд, и только потом он вздрагивает. Постепенно становится ясно, что Чан не собирается нарушать молчание. Они сидят в нём, ощущение в груди Минхо сжимается всё сильнее и сильнее, они смотрят друг на друга и смотрят, пока Минхо не теряет терпение. — Почему ты так хорошо ко мне относишься? — шепчет Минхо. — Я не понимаю. Я думал, ты меня ненавидишь. Он не собирался быть таким прямолинейным — лицо тут же вспыхивает, и он уже не способен встретиться глазами с Чаном. Чан издаёт мягкий звук несогласия. — Я никогда тебя не ненавидел. Минхо фыркает. — Ложь. Он по-прежнему не отрывает взгляд от одеял, так что не видит лица Чана, но если Минхо не ошибается, тот звучит почти потрясённо. Словно мысль о том, чтобы ненавидеть Минхо, вообще не приходила ему в голову, что буквально смешно. Очевидно, он ненавидел Минхо. Очевидно. — Я никогда тебя не ненавидел, — напористо повторяет Чан, и Минхо так шокирован его тоном, что всё-таки поднимает голову. Чан продолжает, хмурясь: — Не нравился ли ты мне? Конечно. Считал ли я тебя заносчивым засранецем? Абсолютно. Но я никогда тебя не ненавидел. И если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что с твоей стороны всё было так же. Минхо сглатывает. — С хуя ли ты это взял? — Зная нас, иначе мы бы здесь не оказались, — на недоумённый взгляд Минхо, Чан поясняет: — Здесь. В моей постели. Минхо на мгновение задумывается. Он вспоминает свой первый год в школе, как его взгляд следовал за Чаном по коридорам, тошнотворное чувство в животе всякий раз, когда Чан был добр к другим студентам поблизости, и как то же чувство возникало при их неизбежных ссорах. Как оно сопровождало его на протяжении всех школьных лет. Он всегда полагал, что это была ненависть. Точнее — так было проще думать. Притворяться, что боль в груди при взгляде на Чана заключалась в том, что он его не выносит, а не в том, что смотреть на сияющего, без усилий красивого, идеально приветливого гриффиндорца, доброго почти ко всем, кроме него, заставляло его живот сводить болью год за годом. Потому что ненависть было проще объяснить семье, презирающей Чана и ему подобных (гриффиндорцев, гриффиндорцев, всегда гриффиндорцев). — Ты прав, — наконец произносит Минхо. — Я никогда тебя не ненавидел. Чан долго молчит, но затем тянет Минхо за руку, пока не придвигается к нему сам, что происходит куда быстрее, чем Минхо готов признать. Они снова откидываются на кровать, тёплая кожа Чана прижимается к щеке Минхо. — Ладно, теперь, когда мы выяснили, что никогда не ненавидели друг друга, что будет дальше? — осторожно спрашивает Чан, обвивая его рукой. Он коротко чмокает Минхо в плечо и, отстраняясь, уточняет: — Между нами, имею в виду. Я не знаю. Минхо не может этого сказать. Это похоже на слишком значимое признание, чем только то, что он не презирал Чана. Что-то вроде обещания. Поэтому он просто целует его. Поцелуй оказывается нежным и тягучим, как небо и земля по сравнению с их предыдущими. Чан притягивает его ближе, их ноги беспомощно переплетаются, и Минхо целует его и целует, пока губы не начинают саднить, а в груди не защемит. — У штаб-квартиры стирателей памяти формально нет законного права использовать Обливиэйт к волшебникам, — говорит Минхо, роясь в портфеле. Они снова в кабинете Миён; атриум за стеклянной стеной практически пуст. Уже поздний вечер понедельника, вероятно, около семи, и большая часть Министерства давно разошлась. Минхо провёл почти все выходные, переживая о своём первом рабочем дне после его ночи с Чаном, но, как оказалось, зря. Всё протекает ровно так же, как и на прошлой неделе: прибытие на работу через атриум, редактирование множества папок юридических документов и сдача их Чану, который едва ли удостаивает его взглядом. Единственное отличие сегодня в том, что после работы, вместо того чтобы отправиться домой, Чан ведёт его в кабинет Миён, где они начинают планировать, как помочь Дахён в её деле против отца Минхо. Спустя мгновение Минхо вытаскивает нужный ему лист, а Чан и Миён выжидающе смотрят на него. — Это информационный лист, который мать дала мне в мой первый день, — поясняет он. — По факту, сплошная юридическая ерунда, сводящаяся к тому, что в подавляющем большинстве случаев единственная цель стирателей памяти — обеспечить безопасность магического мира, обычно от обнаружения маглами. — Верно, — супится Чан. — Этому нас учат в школе. Минхо кивает. — Но в зависимости от того, кто в данный момент возглавляет отдел, «обеспечение безопасности магического мира»... — здесь он делает воздушные кавычки — ...можно интерпретировать по-разному. Например, если есть опасения, что волшебник раскроет конфиденциальную информацию, способную поставить магический мир под угрозу, Министерство иногда применяет силу так, как считает нужным, чтобы эту информацию сохранить. — Ты когда-нибудь видел, чтобы они это делали? — спрашивает Миён, явно стараясь скрыть своё любопытство. — Стирали память волшебнику, имею в виду. — Однажды, — отвечает Минхо. Он пытается не зацикливаться на этом; воспоминание о том, как свет исчезал из глаз того мужчины, до сих пор живёт в его мозгу, словно отвратительный паразит. — Он проник в Отдел тайн. Чан супится сильнее. — И к нему применили заклинание забвения? Звучит чересчур радикально. Минхо вновь опускает взгляд на бумаги. В этой обстановке, окружённый напоминаниями об отце, он вынужден бороться с желанием сказать Чану что-нибудь подлое. Пару дней назад он, наверное, так бы и сделал. Но тогда бы всё пошло прахом — помощь женщине, общение с коллегами, возможно, даже его безмолвное соглашение с Чаном. Поэтому Минхо обращается к столу: — Он не подчинялся. Хотел рассказать людям о том, что обнаружил. С их точки зрения, он, по сути, сам напросился. — Это ужасно, — отвечает Миён таким странным голосом, что Минхо поднимает голову. — Не могу себе представить. Минхо пожимает плечами. По какой-то причине он вдруг лишается дара речи. Выражение лица Миён отстранённое, будто она погружена в свои мысли, и он не может встретиться с ней взглядом. Он опять думает о Дахён в свой первый день, как он смотрел на её стол, видя пустые, безжизненные глаза, неправильность этого. Словно кто-то отнял у неё нечто глубинное и незаменимое. Словно кто-то вырвал кусок из её души. — Итак, возвращаясь к делу, — вклинивается Чан, — если Дахён обнаружила информацию, которую они не хотели бы разглашать, могли ли они стереть ей память? Он тоже звучит странно, но иначе, чем Миён. Не столько погружённым в мысли, сколько пытающимся контролировать интонацию. — Опять же, юридическая сила формально не распространяется на заклинание забвения, — отвечает Минхо, отрывая взгляд от стола. — Они не имеют права. Это незаконно. Но иногда это всё равно случается. Чан долго смотрит на него с непроницаемым выражением лица, а затем говорит идеально ровным тоном: — То есть, если мы найдём доказательства того, что они забрали у неё воспоминания, и сумеем их обнародовать, у них будут проблемы? Минхо кивает. — В целом, да. — Отлично, — бодро бросает Миён, наконец приходя в себя. — И где мы их достанем? — Эм… — Минхо приходится немного подумать. Прошло два года с тех пор, как он в последний раз бывал в штаб-квартире стирателей памяти и, если честно, он особо и не вспоминал это. Тогда всё казалось пустяком, стажировкой, на которую он неохотно согласился, ожидая, что вскоре перейдёт к более важным делам. Он смущённо прокручивает в голове свой прежний маршрут по маминому офису, осознавая, что за ним наблюдают. Наконец Минхо неуверенно протягивает: — Когда я там стажировался, кажется, все записи о применении Обливиэйт хранились в коробках в кабинете главы отдела. Миён приподнимает бровь. — Главы штаб-квартиры стирателей памяти, которая к тому же твоя мать. — Да. От этого никуда не деться и преуменьшить значимость этого факта невозможно. Минхо даже не пытается. Бровь Миён поднимается ещё выше. — То есть нам нужно проникнуть в кабинет твоей матери. — Мы могли бы, — соглашается Минхо. — Но у меня есть вариант получше. Чан подаётся вперёд, хмурясь. — Какой? — Архивный отдел на нижних уровнях, — выдаёт Минхо. — Туда попадают все документы офисов. Если они настолько глупы, что зафиксировали доказательства стирания её памяти, всё будет находится там. К его удивлению, Чан отвечает без колебаний. — Тогда идём туда, — решительно заявляет он. — В эту пятницу, после работы. Думаю, я знаю человека, который сможет нам помочь. Позже тем вечером, когда тени в Министерстве протягиваются длинными полосами, они втроём идут через атриум к выходу. Миён давно сняла туфли и теперь шагает в безупречно чистых розово-чёрных кроссовках, которые по виду стоят не меньше, чем ежемесячная аренда Чана. Туфли она держит за заднюю часть каблуков, позволяя им легко раскачиваться в левой руке. Чан и Миён болтают в паре шагах впереди, но Минхо перестал обращать на них внимание. Вроде бы, они обсуждают спорт — по-видимому, девушка Миён играет за «Пушки Педдл» — но Минхо уже много лет не интересуется такими вещами, и возвращаться к этому он не планирует. Тем более, многочасовые разговоры с ними начинают его утомлять. Он понимает, что не общался с другими людьми так часто за последние несколько месяцев. Если бы Минхо не знал, что Миён лесбиянка, картина этих двоих вместе, когда Миён практически висит на руке Чана, могла бы скрутить ему желудок. Между ними улавливается та лёгкая химия старых друзей. В один момент Миён укоризненно косится на Чана; в другой момент они оба заливаются смехом, а Чан ухмыляется ей так, будто только что рассказал особенно удачную шутку. Его глаза сияют, несмотря на тусклое освещение, и Минхо подавляет желание проследить взглядом по чётким линиям плеч Чана и вниз по спине. У каминов Миён машет им через плечо. — Поки! — как и в прошлый раз, она удлиняет окончание слова, так что получается скорее покиииии. Чан улыбается ей и машет в ответ. — Увидимся! Минхо на секунду колеблется, но когда их взгляды пересекаются, он тоже неуверенно машет. Миён ухмыляется ему, а потом исчезает в ярком всплеске зелёного пламени, шагнув в камин и трансгрессируя туда, куда направлялась на ночь. Чан оборачивается. Он всё ещё улыбается, говоря: — Ты ей нравишься, знаешь. — Не знаю почему, — бурчит Минхо. Это выходит честнее, чем он собирался; он до сих пор наполовину погружён в мысли, открывая рот. Улыбка Чана чуть меркнет. — Не стоит так говорить. — Как? Чан долго вглядывается в него. — Ты понимаешь, про что я, — наконец произносит он. Минхо действительно понимает, но эти слова от Чана заставляет его лицо гореть. Он и не подозревал, что Чану есть дело до того, как Минхо высказывается о себе. В конце концов, с чего бы? Они же не друзья. Но Минхо ничего не отвечает. Вместо этого он просто опускает взгляд на пол и бормочет: — До завтра, Бан. Минхо направляется к камину, готовясь трансгрессировать домой, но Чан хватает его за запястье, останавливая. Минхо не в силах заставить себя обернуться. Он не будет. — Эй, подожди, — говорит Чан так тихо, что Минхо едва его слышит. По венам прокатывается волна предвкушения. Через секунду Минхо всё-таки поворачивается к нему с грохочущим сердцем. — Что? Чан просто смотрит на него. Взгляд Минхо цепляется за непослушную прядь тёмных волос на лбу, за резкую линию челюсти, за изгиб губ. Он не верил, что это повторится. Все выходные он даже не позволял себе допускать эту мысль. Но сейчас, когда Чан смотрит на него вот так, на кратчайшее мгновение он позволяет себе представить. — Твой отец ждёт тебя дома? — тихо интересуется Чан. Да. — Нет, — отвечает Минхо с напускным спокойствием. — А что? Выражение лица Чана едва заметно меняется. — Ли, ты знаешь, о чём я спрашиваю. Минхо вспоминает пятничный вечер: Чан, прижатый спиной к стене, его пальцы в волосах Минхо, тупая боль от коленей, упирающихся о паркет. Позже, на кровати, он сидит верхом на нём, пока тёплые руки Чана обнимают его за талию. Слова Чана будто вновь звучат в голове Минхо: Что будет дальше? Между нами, имею в виду. Я не знаю. И всё же Минхо наконец признётся себе: он хочет этого. Его. Чана. Так сильно, что почти больно. Он устал притворяться, что ненавидит этого человека, не тогда, когда воспоминания о той ночи разливаются по телу жаром. — Да, — шепчет Минхо. — Ответ «да». Ухмылка Чана ослепительна. Он переплетает их пальцы и тянет Минхо к камину. — Тогда позволь мне отвести тебя домой. Вскоре они забираются в постель, задыхаясь в поцелуях. Чан практически срывает с Минхо одежду, согревая пальцами бёдра Минхо, а потом и более интимные места. Чан целует его шею, грудь, бёдра, мурлыча трудноразбираемые слова. Минхо медленно запускает пальцы в волосы Чана, его дыхание превращается в другие звуки, которые смутили бы его, если бы Чану не так явно нравилось их слышать. По мере того, как губы Чана двигаются, этот раскалённый, тянущий спазм в животе Минхо всё нарастает, пока его сознание не заливает белым светом от удовольствия и звука того, как Чан произносит его имя. Пятница наступает быстрее, чем Минхо хотелось бы. После ночи понедельника между ними устанавливается своего рода безмолвное соглашение, и почти каждый последующий день Минхо проводит у Чана. Доходит до того, что к вечеру четверга у него там появляется зубная щётка (её явно купил Чан; они это не обсуждают, и возвращаясь из ванной, Минхо избегает глаз Чана). Какая-то часть его понимает, что большинство людей не проводят столько времени с теми, с кем они начали спать совсем недавно, но другая его часть слишком занята отвлечёнными делами, чтобы всерьёз об этом задумываться. Возможно, он бы и забеспокоился, если бы всё не было таким лёгким. Потому что они не просто занимаются сексом: они ещё и разговаривают, гораздо чаще, чем Минхо мог когда-либо предположить. Они перебрасываются шутками между поцелуями в постели Чана, а потом продолжают болтать и после, когда ночь затягивается и в комнату начинает заползать утренний голубой свет. Они говорят о занятиях, о бывших, о вещах, которые понаслышке знали друг о друге ещё со школы, но ни разу не обсуждали. Минхо узнаёт, что Чан впервые переспал с парнем на пятом курсе, когда он и его лучший друг Ыну, в итоге оказавшийся более или менее гетеро, очутились в одной кровати впоследствии особенно долгой ночи пьянства и хохота. Он узнаёт, что Джэхён осведомлён о сексуальности Чана только потому, что тем утром застал Ыну и Чана в одной постели. Он узнаёт, что по-настоящему Чан открылся о своей ориентации лишь своему другу Феликсу, и он так и не набрался смелости рассказать остальным друзьям, не говоря уже о семье, и не уверен, решится ли когда-нибудь. (Это особенно откликается в Минхо, который так и не смог произнести слова «я гей» даже перед своими друзьям, хотя он уверен, что они давно обо всём догадались.) Они говорят и о других вещах, например, о любимых профессорах, партнёрах на Святочном балу, о старых вечеринках Гриффиндора или Слизерина и даже о семейном коте Минхо, Суни, властвующим домом с тем самодовольством, на которое способен исключительно кот. Однако они не говорят о своих собственных отношениях. После разговора в понедельник те сотни, если не тысячи их конфликтов за все шесть лет учёбы вместе, кажутся совершенно и необъяснимо запретной темой, и всякий раз, когда они приближаются к обсуждению этого, либо Минхо, либо Чан просто замолкает. Он по-прежнему уходит из квартиры Чана поздно ночью или под утро; в конце концов, он ведь туда не переехал. На работу он всё так же выходит из родительского дома. Они пока не спрашивали, где он пропадает, а даже если спросят, он не собирается им рассказывать. Иногда он размышляет, не настолько ли они надеются, что он наконец начал встречаться с какой-нибудь хорошей девушкой, и поэтому не решаются задать вопрос. В пятницу вечером, как только Минхо сдаёт последнюю на сегодня пачку документов, он, Чан и Миён направляются в один из коридоров неподалёку от архивного отдела, глубоко в тёмное подбрюшье Министерства. Здесь скудное освещение, и лишь когда они подходят футов на десять, Минхо удаётся различить фигуры, ожидающие их. — Да ладно, — недоверчиво протягивает Минхо. — Твои секретные проводники — это Со Чанбин и Ли Феликс? Что они здесь забыли? Потому что их ждут не кто иные, как двое ближайших друзей Чана: семикурсник Рейвенкло Со Чанбин и шестикурсник Хаффлпаффа Ли Феликс. Они оба определёно должны сейчас находиться в Хогвартсе, занимаясь тем, чем обычно занимаются популярные рейвенкловцы и хаффлпаффцы по пятничным вечерам. Может быть, организовывать учебную группу? — Мама Чанбина работает в архивном отделе, — Чан примирительно разводит руками. — Он объективно лучший вариант. Миён, видимо, полностью игнорируя слова Чана и Минхо, по очереди крепко обнимает Феликса и Чанбина, здороваясь с ними. Минхо не может понять, то ли она тоже возражает против присутствия Чанбина, то ли ей просто лень спорить с ним. — Вообще-то, моя мама работает на стойке регистрации, — услужливо уточняет Чанбин, размыкая объятия с Миён. — К тому же в этом месяце она единственная, кто остаётся по пятницам. Так что, учитывая все обстоятельства, я действительно лучший вариант, чтобы вам помочь. Он одет в школьную чёрную мантию с синей отделкой Рейвенкло поверх джинсов и сине-серебристого свитера. Этот наряд настолько неуместен в стенах Министерства, что Минхо едва сдерживает смех. В остальном он выглядит точно так же, как Минхо его помнит: мускулистый, с тёмными волосами, спадающими на лоб. И он один из самых низких мужчин, которых Минхо когда-либо встречал, но, стоит отдать Чанбину должное, его это, похоже, никогда особо не волновало. — А Феликс? — равнодушно спрашивает Минхо. Феликс выгибает бровь. — И тебе привет. Его тон совсем не изумляет Минхо: при всей обычной жизнерадостности Феликса, тот явно так и не простил Минхо его прежнюю роль в чистокровной иерархии Хогвартса. Он тоже выглядит примерно так же, как Минхо его помнит: чуть выше Чанбина, искуственно осветлённые в блонд волосы и созвездие веснушек на щеках. В отличие от Чанбина, на нём обычная одежда, которая по меркам Феликса состоит из выбеленных джинсов, белой футболки и джинсовой куртки. Он походит на модель из девяностых. Прежде чем Минхо успевает и слово вставить, Чанбин толкает своего парня локтем и добавляет: — Считай его моральной поддержкой. Минхо не удостаивает это заявление ответом. — Он же в курсе, что ему придётся врать своей маме о том, зачем мы здесь, да? — ядовито спрашивает он Чана, полностью игнорируя Чанбина. — Потому что когда я думаю о тонкости, я точно не думаю о Со, мать его, Чанбине. И вообще, разве этим двоим не положено быть в школе? — Я тебя, кстати, слышу, — ощетинивается Чанбин. — И я перенёс нас сюда из Хогсмида. Минхо кривит губы. — Разве это не незаконно? Чанбин выпячивает подбородок. — Мне восемнадцать, я семикурсник, так что нет. У меня есть права на трансгрессию. — У вас нет, ну, домашки или чего-то в этом роде? Чанбин резко вскидывает руки. — Чел, тебе моя помощь нужна или нет? По ощущениям — нет. Я могу просто уйти. Феликс кладёт руку ему на плечо в успокаивающем жесте. — Нет-нет-нет, — поспешно выдаёт Чан. — Не уходите. Спасибо, что пришли. Оба. Минхо просто… — он запинается на секунду. — Минхо. Повисает короткая пауза, будто все переваривают смысл этого объяснения. Минхо с трудом сдерживает колкость. К несчастью, Чан прав; если они собираются попасть в архивный отдел, им понадобится кто-то вроде Чанбина, а прямо сейчас других вариантов немного. — Так какой план? — вмешивается Миён. — Насколько известно моей маме, я работаю над проектом по Истории магии про восстание гоблинов 1798 года, — начинает Чанбин. — В рамках того восстания была осада Министерства, поэтому я на этой неделе связался с ней по каминной сети с просьбой разрешить мне поискать в архивах доказательства для работы. — Но ты же не волшебник-историк, — возражает Минхо. Что ж, хватило его ненадолго. — В архивы не пускают обычных людей. Мой отец говорил мне это миллион раз. Разве это не незаконно? — Технически, да, — признаёт Чанбин. — Но моя мама рейвенкловка, как и я, и она слаба к детям, намеренным учиться чему-то новому. Она довольно быстро согласилась нас впустить. Минхо бесит, что этот аргумент имеет смысл. Один из его лучших друзей — рейвенкловец, уравновешенный и начитанный Сынмин, и он с лёгкостью представляет, как даже такой настороженный человек смягчается, когда ребёнок просит дать ему шанс чему-то научиться. Он так увлекается этой мыслью, что поначалу одно из слов Чанбина пролетает мимо ушей. — Нас? — медленно повторяет он, и до него начинает доходить. — Всех четверых? Чан поднимает руку. — Да. Ты же сказал, что мы все притворяемся твоими одноклассниками? — Ну, очевидно, не ты и не Феликс. Она с вами уже знакома, тут уж ничего не поделаешь, — Чанбин пожимает плечами. — Но мне удалось убедить её, что вы очень увлечены гоблинскими восстаниями и решили нам помочь, так что, Чан, надеюсь, ты помнишь программу Истории магии за седьмой курс. Чан морщится. — Ох, Мерлин. Ты же знаешь, История никогда не была моим коньком. Минхо хмурится. — А мы с Миён? — О, я вам не сказал? — Чанбин хитро ухмыляется. — Вы с Миён официально мои сокурсники. Работаете над проектом вместе со мной. Да ёбаный в рот. — Нет, — твёрдо заявляет Минхо. — Ни за что. Я не собираюсь изображать студента Хогвартса. И точно не рейвенкловца, — он поднимает руки. — Слушай, если это план, то у нас проблема. — Да брось, Ли, — Миён скрещивает руки на груди. — Просто притворись. Это всего на день. — Ага, — добавляет Феликс, хмурясь. — Я знаю, ты гордый слизеринец и всё такое, но я полагал, дело достаточно важное, чтобы ты мог потерпеть как минимум десять минут. Минхо кривит губы. — Ой, умоляю. Если бы вы потрудились хоть две секунды послушать, вы бы поняли, что проблема не в этом. Я постоянно спускался в архив во время стажировки у матери. Есть немалый шанс, что твоя мама меня узнает. Чанбин приподнимает бровь. — Что? Да ну. В архивный отдел каждый день приходят люди. Ты не настолько особенный. — Просто выслушай, пожалуйста, — настаивает Минхо. — Чтобы получить доступ к архивам, они тебя фотографируют, верно? И спрашивают имя? — Верно, — медленно подтверждает Чанбин. — И что, по-твоему, произойдёт, когда система получит моё имя или лицо? — спрашивает Минхо, снова невольно кривя губы. — Она выведет мою фотографию со стажировки двухлетней давности, плюс имя, плюс заголовок Штаб-квартира стирателей памяти. Даже если твоя мама меня не узнает, очень вероятно, что офис моей матери хоть как-то связан с архивным отделом и отслеживает, кто из нынешних или бывших сотрудников его посещает и... — …Тогда твоя мать поймёт, что мы делаем, — заканчивает за него Чан с мрачным видом. — Ты прав. Это проблема. Чанбин морщится. — Ну, ты же не обязан называть моей маме своё настоящее имя. — Это не решает того факта, что моё лицо уже есть в базе данных, — огрызается Минхо. Вдруг глаза Миён загораются. — Да, но обычно такие системы просто сохраняют фотографию лица в журнале посетителей, — медленно произносит она. — А что если тот, кто просматривает эти журналы, не поверит, что это правда ты? Ухмылка расползается по лицу Чанбина. — Чан, ты ведь всё ещё носишь спортивные вещи в рабочей сумке, да? Феликс рядом бросает на него многозначительный взгляд. — Да? — настороженно отвечает Чан. — Тогда доставай, — быстро велит Чанбин. — А ты, Миён, разве не получила «Выше ожидаемого» за ЖАБА по Трансфигурации? Миён улыбается. — Ты думаешь ровно о том же, о чём и я. Минхо, подожди секундочку, ладно?