ardor arcanum

В тот самый миг, когда они появляются в квартире Чана, они тут же падают друг другу в объятия, и губы Минхо находят губы Чана с ощущением чего-то мучительно неизбежного. Они целуются, целуются, и целуются, пока у обоих не сбивается дыхание. Минхо чувствует, как кирпичи скребут ему затылок; должно быть, они отшатнулись назад и прижались к стене, но он помнит это лишь смутно. Он был занят другими делами. — Ты так горячо выглядишь в моём бомбере, — пыхтит Чан, когда они отрываются друг от друга. — Я еле с этим справляюсь. — Да? — выдыхает Минхо прямо ему в губы. — Правда так думаешь? Его руки почти невесомо скользят вдоль края ремня Чана, и он испытывает невероятное удовольствие, когда Чан тихо стонет и начинает вытаскивать рубашку из брюк. — Знаешь, ты мог бы оставить его на себе, пока я тебя трахаю, — предлагает Чан, возясь с ремнём. В его глазах мелькает что-то такое, что ясно даёт понять: он по крайней мере наполовину шутит. Минхо фыркает от смеха. — С хрена ли мне это делать? Чан пожимает плечами. — Просто мысль. Однако его взгляд блуждает по фигуре Минхо, по очертаниям его тела под кофтой, и желание в его глазах снова лишает Минхо дыхания и заставляет задуматься, не шутит ли он вовсе. На одно короткое мгновение Минхо позволяет себе представить это — Чан над ним, жар его кожи, бомбер Чана всё ещё на его плечах. Они ещё не заходили так далеко — до сих пор они ограничивались другим — но от этой картины по нему проходит резкий всплеск желания. — Почему бы нам не начать с того, что ты меня трахнешь, — тихо говорит Минхо. — А потом уже можем обсудить остальное. Чан резко поднимает голову. — Ты серьёзно? Минхо жёстко целует его, в основном для того, чтобы тот не заметил румянец, разлившийся по его щекам. — Не заставляй меня повторять. — Блять, — выдыхает Чан. — Хорошо. Позже они добираются до кровати Чана, и с лёгкостью человека, который делал это не раз, Чан медленно и уверенно разбирает его своими пальцами, пока Минхо не начинает задыхаться и извиваться под его руками. Минхо не говорит, что никогда не спал с мужчиной — по крайней мере, не вот так — но Чан шепчет ему ободряющие слова до тех пор, пока Минхо не осознаёт: он всё понимает. Между ними натягивается электрическое напряжение, и они сразу сходятся разом, и Минхо сдаётся, что он вот-вот рассыплется. Они целуются и целуются, Чан движется и движется, пока всё, на что способен мозг Минхо — это повторять имя Чана, и лишь тогда, наконец, они обессиливают вместе, словно накрытые волной. В предрассветные часы, когда Чан уже давно спит, Минхо лежит в темноте, бодрствуя. Ему кажется, будто он заполз в сон, и какая-то часть его боится, что если он закроет глаза, то окажется дома, в той пыльной кровати с балдахином и изъеденным молью одеялом, в той временной линии, где всё происходящее между ним и Чаном — всего лишь отчаянное желание, спрятанное даже от самого себя. В конце концов, чтобы успокоиться, он просто разглядывает Чана: мягкие линии его губ, прижатых к подушке, трепетание ресниц, бледную кожу, рельеф спины и подтянутые изгибы рук, исчезающие под подушкой. Глаза закрыты, но Минхо уже способен вызвать в памяти цвет его радужек с такой реалистичностью, будто видит их прямо перед собой. Жжёная умбра, сказала бы его подруга Йеджи, всегда остававшаяся художницей. Минхо не думает, что когда-либо встречал кого-то вроде Чана, и не может представить, что встретит снова. Даже ночью его мысли о нём трудно разобрать, но одно он знает точно: мысль о том, чтобы потерять его сейчас, невыносима. Бан Чан, думает Минхо. Каким же другим человеком ты меня сделал. И в этот самый момент Чан, конечно же, просыпается, резко вырывая Минхо из размышлений. — Минхо? — мямлит он, потирая глаза. — Какого фига ты не спишь? Минхо качает головой. В горле стоит ком, и ему не удаётся набраться смелости заговорить. Вместо этого он медленно проводит рукой по кудрям Чана, позволяя ей опуститься вниз и задержаться у подбородка, прежде чем отстраниться. Ты меня распутываешь, думает он. И, похоже, мне правда нравится тот человек, в которого я сплетаю себя обратно. Взгляд Чана смягчается. — Эй, — шепчет он, притягивая Минхо ближе. — Всё в порядке. Иди сюда. — Прости, если разбудил, — тихо произносит Минхо. Он не уверен, как мог бы, но почему-то считает важным сказать это вслух. Они обнимаются, переплетаясь друг с другом ногами и кладут руки на талию или плечи, а внутри Минхо что-то наконец замирает. — Не извиняйся, — бормочет Чан. — Ты был так далеко. Он целует Минхо в висок, а потом очень осторожно спрашивает: — О чём ты размышлял? — Спи, — шепчет Минхо, отвечая на поцелуй своим. Чан выглядит так, будто хочет возразить, но спустя мгновение лишь вздыхает. — Ладно. Только… ты тоже. Не проводи всю ночь без сна. Минхо кивает. Не буду, проносится в его голове, но он вдруг чувствует, насколько сильно устал и забывает ответить вслух. И вот тогда, слушая тихое, ровное дыхание Чана, он в конце концов засыпает. Впервые за всё это время в субботу они проводят вместе целый день. Они готовят бранч на кухне Чана, перебрасываясь ленивыми шутками над тарелками с пересоленными яйцами и беконом из индейки. А затем, поскольку Чан обещает показать ему свои любимые места в Лондоне, они отправляются обследовать магловскую часть города. Минхо внезапно ощущает себя туристом в собственном доме и обнаруживает, что не ненавидит это. Здесь они шепчутся, пробираясь сквозь переполненный музей; там болтают за обедом в ресторанчике, спрятанном в переулке, где подают жирную еду и воду в запотевших пластиковых стаканах; а тут они гуляют по общественному парку, лавируя между семьями на велосипедах и переговариваясь так тихо, что приходится склонять головы друг к другу, соприкасаясь плечами. Вечером Минхо предполагает, что они разойдутся, но по просьбе Чана они возвращаются обратно, заказывают тайскую еду из ресторана по соседству и целых полчаса героически пытаются смотреть магловский фильм на его потрёпанном сером диване, но в итоге сдаются и целуются до тех пор, пока свет уличных фонарей не начинает просачиваться сквозь занавески, а Минхо не кончает дважды, так и не дотронувшись до себя. Потом, как и прошлой ночью, они снова падают в постель, обнимаются и шепчутся друг с другом, пока Чану не приходится встать, чтобы работать над своей речью для защиты Ким Дахён, и Минхо остаётся дремать в одиночестве под одеялом. Когда Минхо просыпается, уже чуть позже двух, а кровать по-прежнему пуста. За окном по улице с визгом проносится машина. В остальном царит тишина, единственные другие звуки — негромкий стук дождя по подоконнику и скрёб-скрёб перьевой ручки Чана по бумаге. Минхо щурится в полумраке комнаты и видит, что Чан до сих пор сидит за столом, склонив голову ровно настолько, чтобы было ясно: он на самой грани сна. Минхо тихо выбирается из постели и босиком шагает по полу. Чем ближе он подходит, тем очевиднее становится, насколько усердно Чан работает; лист пергамента перед ним почти весь исписан, строка за строкой покрыт его ровным, изогнутым почерком. Даже сегодня, гласит последнее предложение, учитывая защитные законы и процедуры нашей правовой системы мы… Минхо наклоняется через его плечо. — Ты пропустил запятую. Чан вздрагивает. — Что? А. Где? — Вот, — Минхо указывает одной рукой, а другая машинально ложится Чану на плечо. — После «системы». Чан безучастно таращится на пергамент, ведя кончиком ручки по нижним штрихам букв. — Хм, — выдаёт он после долгой паузы. — Ты прав. Он мучительно медленно ставит запятую. В животе у Минхо вспыхивает какое-то острое, нежное чувство. — Знаешь, ты выглядишь дерьмово. Чан фыркает. — Ого, спасибо. — Нет, я имею в виду… — Минхо запинается. — Хён. Иди спать. Следует короткое молчание. Впервые Чан поднимает на него взгляд, и по его лицу скользит какая-то скрытая эмоция. Удивление, может быть? Минхо так редко использует это слово. Но там есть и что-то более тёплое. — Сейчас, — в итоге заверяет Чан, сжимая руку, всё ещё лежащую у него на плече. — Мне просто нужно закончить этот абзац. — Ладно, — отвечает Минхо. Каким-то образом он понимает, что спорить с Чаном на эту тему бесполезно. Он ещё встанет, чтобы напомнить ему позже. Не задумываясь, он чмокает Чана в макушку и возвращается к кровати. — Эй, Минхо, — неожиданно говорит Чан как раз в тот момент, когда Минхо откидывается на подушки. — Если бы тебе когда-нибудь стёрли память… ты бы хотел об этом знать? За последние несколько секунд тон Чана изменился, но Минхо не может понять почему. — Зависит от того, из-за чего это было, — произносит он. — Если бы незнание делало меня несчастным, тогда да. Наверное. А что? Что-то странное тянет его за край сознания, как призрак воспоминания, но стоит сосредоточиться, как оно тут же гаснет. — Да так, — бросает Чан, поворачиваясь обратно к работе, чтобы Минхо не видел его лица. — Просто любопытно. Во второй раз за ночь Минхо просыпается от глухих ударов в дверь квартиры Чана. — Ребята, откройте, — восклицает знакомый женский голос. — Я серьёзно. Чан вздрагивает и просыпается. — Это Миён? — бормочет он, садясь с той же непроизвольной инициативой, что и марионетка, которой дёрнули за ниточки. — Что за фигня? Минхо ругается себе под нос. — Сейчас три грёбаных часа ночи. Надеюсь, повод стоит того. Они вместе выбираются из постели и, спотыкаясь, направляются к двери; Чан оказывается быстрее лишь потому, что спит с ближайшей к выходу стороне. В тот же миг, как Чан открывает дверь, измождённая и растрёпанная Миён, одетая так, будто только что подорвалась с кровати, тут же начинает говорить. — Я наконец-то прочитала все документы, — выпаливает она, прижимая к груди сумку. В её выражении лица что-то не так — она не решается встретиться с Минхо взглядом. — Ладно, — протягивает Минхо, когда становится ясно, что Чан ничего не добавит. — И почему это не могло подождать до утра? Рядом с ним Чан странно немеет с того самого момента, как открыл дверь; на его лице мешаются почти паника, и что-то ещё, более мрачное. — Минхо, — тихо произносит она. — Тебе, пожалуй, лучше присесть. Поначалу Минхо хочет сказать что-нибудь язвительное, но именно то, что она назвала его по имени, убеждает его в том, что всё по-настоящему серьёзно. В животе тревожно ёкает. Миён молча протягивает ему документ. Он промокший и мятый, но Минхо всё равно без труда разбирает слова вверху: Дело о применении Обливиэйт. Двадцать шестое августа. Минхо. Минхо даже не нужно перечитывать дважды. У него довольно распространённое имя. Это не первый раз, когда он видит документ с крупно выведенным Минхо, который очевидно не имеет к нему отношения. В одном только Хогвартсе было трое Минхо. — Это явно не я, — он возвращает лист. — Мне никогда не стирали память. В стране, вероятно, тысяча волшебников с именем Минхо. Чан странно молчалив. Он тянется к документу, но тут же отдёргивает руку, так резко, словно лист ядовитый. — Читай дальше, — Миён сглатывает. Она снова суёт документ ему в руки. — Ниже. Под строкой. Минхо просматривает текст, но это в основном юридический жаргон: пугающе расплывчатое описание инцидента, плюс четыре-пять строк отказов от ответственности. А потом, в самом низу, приписка знакомым идеальным курсивом: Свидетель Бан оставлен без вмешательства. Как сын действующего сотрудника Министерства, он представляет слишком высокий риск разоблачения. Муж пытался склонить к Непреложному обету, но тот отказался. Вместо этого проведён разговор о должности отца и рисках для неё в случае огласки. На данный момент маловероятно, что он возобновит преследование М. Продолжать наблюдение. Всё замирает. — Это почерк моей мамы, — отстранённо выдаёт Минхо. — Я не понимаю. И твоя фамилия, думает он о Чане, но не произносит вслух. Всё тело гудит. Ему кажется, будто он покинул своё тело и теперь наблюдает за ним издалека. Лицо оцепенело. — Минхо, — говорит Чан. Его голос звучит невнятно, и Минхо требуется секунда, чтобы понять почему: тот плачет. А выражение его лице… Минхо знает эту эмоцию, хотя не уверен, что когда-либо видел её у Чана раньше. Вина. — Нет, — медленно роняет Минхо, качая головой, словно это может стереть выражение с лица Чана. — Нет. Ты лжёшь. — Они угрожали работой моего отца, — хрипит Чан. — Ты должен понять. Я не мог... я не могу- Внезапно Минхо перестаёт хватать воздуха. — Почему? — шепчет он. — Зачем они это сделали? — Это моя вина, — выдавливает Чан, судорожно втягивая воздух. — Всё из-за меня. Прости, Минхо. Мне так, так жаль. — Нет, — Минхо вновь качает головой. В отчаянии он добавляет: — Ты лжёшь. Ты должен лгать. Это розыгрыш? Какой-то отвратительный, больной розыгрыш, который вы двое решили устроить? — Нет, Минхо, — тихо отрицает Миён. — Нет, клянусь. Это не розыгрыш. — Я не… я не могу… — Минхо отступает назад. Подальше от Чана. Он даже смотреть на него не в силах. — Я ухожу. — Минхо, пожалуйста, — умоляет Чан. — Не надо. Он тянется к его запястью, но Минхо выскальзывает из его пальцев. Минхо даже не утруждается взять свою куртку, записи, одежду. Он просто выходит под дождь, изо всех сил стараясь не слышать голос Чана, зовущий его по имени, пока тот не растворяется в шуме воды, хлещущей по бетону. В ту ночь, дома, зарывшись под изъеденное молью зелёное одеяло, Минхо видит во сне кабинет своего отца. Во снах Минхо возвращается сюда как минимум несколько раз в неделю. В одних снах он всё ещё ребёнок, носящийся по коридорам Отдела международного магического сотрудничества и скользящий за угол как раз вовремя, чтобы спрятатся в укромных уголках отцовского кабинета. Эти скорее воспоминания, чем сны, и, просыпаясь, в его памяти неизменно всплывают реальные случаи игр в прятки с отцом, в те редкие моменты детства, когда отец приводил сына на работу. В других снах он оказывается запертым в кабинете, брошенным на долгие часы, пока остальной мир живёт своей жизнью где-то совсем рядом. В некоторых из них стены медленно сдвигаются, подступая всё ближе и ближе, пока не начинают его душить. Однако эти сны далеко не самые худшие. Нет. Самый худший — вот этот. Он снится ему снова и снова последний год, и каждый раз Минхо просыпается с раскалывающейся головой и сдавливающим чувством в груди, которое буквально перехватывает дыхание и ещё долго не отпускает, оставляя его с головокружением и рассеянностью, словно кто-то вынул его мозг и хорошенько встряхнул. Всё начинается одинаково: рядом с ним безликий мальчик, напряжённый, как струна, а родители Минхо стоят за огромным махагоновым письменным столом. Отец всегда начинает одинаково: повёрнут к ним спиной, сцепив руки за спиной. И в жизни, и во сне он высокий, намного превосходя Минхо, а его внушительный профиль тонет в тени от незажжённых ламп, окружающих стол. Рядом с ним мать Минхо, сжимающая палочку так крепко, что костяшки пальцев белеют. Она избегает взгляда Минхо. И, наконец, мальчик — безликий, безымянный, его слова настолько приглушены, что Минхо никогда не может разобрать, что именно он говорит. Как и в большинстве снов, Минхо не способен вспомнить черты его лица, но, с другой стороны, во сне Минхо и не смотрит на него достаточно долго, чтобы запечатлеть хоть какие-то детали. — По правде говоря, я должен был ожидать подобного от своего сына, — цедит отец. — Но ты… от тебя это, признаться, неожиданно. Учитывая твоё происхождение, я считал, что тебе хватит ума держаться от него подальше. Мальчик выпячивает подбородок. — Почему, потому что я гриффиндорец? Минхо вздрагивает. Его сознание достаточно ясно, чтобы уловить фальшь происходящего — раньше он никогда не мог понять этого мальчика. И в смысле, гриффиндорец? Отец смеётся без малейшей тени веселья. — Ты забавный. В любом случае, я могу лишить тебя работы за это. — Мне плевать, — тихо отвечает мальчик. — Увольняйте. Сделайте это. Это не стоит его потери. Минхо опять вздрагивает, и мальчик долго смотрит на него. В этом взгляде есть что-то мягкое, тёплое и ещё нечто такое, от чего у Минхо сводит желудок. — О, я знал, что ты так скажешь, — размеренно произносит отец Минхо. — Беда в том, что у меня есть идея гораздо, гораздо лучше. Он едва заметно поворачивает голову, кивая подбородком на мать Минхо. — Сделай это. — Нет, — отчаянно возражает мальчик. Он хватает Минхо за лицо обеими руками, словно тот вот-вот исчезнет, и тянет за подбородок. Теперь Минхо приходится смотреть на него — в конце концов, тот держит его лицо в ладонях. — Пожалуйста, — выдавливает мальчик сиплым, сорванным голосом от слёз. — Они не могут этого сделать. Ты должен помнить, хорошо? Ты обязан. Минхо тянется и прикасается к его лицу. Он впервые смотрит на мальчика достаточно долго, чтобы различить черты, и что-то в нём тревожит его. Что-то в полноте губ, длинных линиях носа, изгибе скул и остроте челюсти. Он мучительно, болезненно знаком. Минхо кажется, будто он видел его во сне раньше; более того, будто он видел его наяву. — Чан, — шепчет Минхо. Это единственное, что он в силах сказать. Чан большим пальцем стирает слезу, стекающую по щеке Минхо. Он даже не заметил, что плачет. (Потому что это Чан, это он, это всегда был он...) — Ты должен помнить, — дрожащим голосом повторяет Чан. — Всё это не может быть напрасно. Всё это... всё это время, все усилия, боже, ты так долго меня ненавидел, Минхо. Я не знаю, что я буду делать, если ты- — Сделай это, — резко обрывает отец Минхо, скорее уже приказом, а не просто просьбой, и потом всё погружается во тьму. Минхо просыпается во мраке. Долгую минуту он просто лежит, тяжёлое одеяло давит на грудь, и он медленно вдыхает и выдыхает, пытаясь прийти в себя. Это было воспоминание? Это кажется невозможным. Стёртые воспоминания не возвращаются. И всё же он не способен отрицать очевидного, как бы ни хотелось: тот документ не мог быть выдуманным. Тем более с отчётливо узнаваемым почерком его матери. Есть причина, по которой Минхо почти не помнит прошлое лето, причина, по которой его родители злились на него весь год, хотя о Чону узнали только в марте, причина, по которой Чан сказал я просто предполагал, что тебе больше никогда не позволят появиться здесь в первый день Минхо как нового сотрудника, ещё не зная о Чону. Причина, по которой Чан посмотрел на Минхо так, будто тот ударил его, когда был груб в первый день. Ли Минхо подвергли заклинанию забвения. И каким-то образом Чан в этом замешан. Ещё рано, невероятно рано, а Минхо уже колотит в дверь Чана. Когда она не открывается сразу, он кричит дрожащим голосом: — Открой эту долбаную дверь, или, клянусь богом, я- Дверь распахивается. — Минхо, — шокированно говорит Чан. На мгновение они стоят в тишине, но затем Чан неуверенно добавляет: — Что ты здесь делаешь? Минхо проталкивается мимо него. — Ты всё ещё держишь Омут памяти семьи Джэхёна, да? Чан оборачивается и смотрит на него. — Да, но- — Покажи мне, — твёрдо велит Минхо. — Покажи мне всё.