ardor arcanum

В тот момент, когда Минхо отходит от Омутa памяти, его сердце болит так сильно, что ему на секунду кажется, будто он умирает. Он понимает, что Чан наблюдает за ним, но не отрывает взгляд от пола. Он не способен думать. После того, как Чан сказал, что его подвергли заклинанию забвения, Минхо однажды задавался вопросом, были ли они как-то связаны, но увидеть это собственными глазами — совсем другое дело. Они были вместе. Они были вместе целое лето, неделями и неделями, а Минхо этого не помнит. Его воспоминания обо всей стажировке до сих пор расплывчаты и странны, и хотя он подсознательно был в курсе, что Чан в то же время работал в штате, он считал, что они постоянно ссорились. Он думал, что именно его злость и клубок эмоций по отношению к другому мужчине стали причиной этих провалов в памяти. Они не просто переспали. Они встречались. Они, блять, встречались. Чан был его романтическим партнёром, они были парой, а потом мать Минхо забрала у него воспоминания обо всём этом. — Минхо, — наконец говорит Чан. Его голос сорван, словно он снова плакал, но у Минхо пока нет смелости поднять глаза и проверить. Когда Минхо не реагирует, Чан повторяет, почти захлёбываясь: — Минхо, посмотри на меня. Пожалуйста. Минхо поднимает взгляд, сердце застревает где-то в горле, и его тут же приветствует вид Чана, стоящего в нескольких футах от него. Его губы сжаты в тонкую линию, но Минхо подозревает, что это скорее попытка опять не расплакаться, чем что-либо ещё. Минхо сглатывает. — Что было… потом? Он не совсем находит в себе смелость закончить фразу, но, к счастью, Чан понимает. — Ты был довольно сбит с толку, — тихо отвечает Чан. — Твой отец сочинил какую-то чушь про то, что ему пришлось встретиться с нами двумя, потому что наши ссоры создавали проблемы для офиса. У тебя, кажется, сильно болела голова, так что твоя мать забрала тебя домой. Твой отец ещё раз напомнил мне про босса моего папы и только после этого позволил уйти. Когда я вернулся на работу в понедельник, Розэ сказала, что ты уже уехал учиться. — А затем мы больше не виделись, пока две недели назад меня не наняли, — заканчивает за него Минхо. Во рту у него привкус пепла. — Вот почему ты вёл себя так странно. Чан хмурится. — Что? — В мой первый день ты сказал, что удивлён, что мне вообще позволили снова здесь показаться, — неуверенно уточняет Минхо. — Я всё это время пытался понять, что ты имел в виду. Я думал, это потому, что ты слышал про Чону. Но дело было вовсе не в этом. Чан прочищает горло и уже более обычным тоном он произносит: — Да. Эм. Я пообещал себе, что собираюсь притворяться, будто ничего не произошло. Очевидно, получилось так себе. Минхо не спрашивает, почему ты не прислал мне письмо, пока я был в школе. Он не спрашивает, почему ты не показал мне это раньше. Он знает: до того, как он увидел документ о применении Обливиэйт, на земле не было ни единого шанса, что он поверит хоть чему-нибудь из того, что Чан сказал бы или написал. И всё же он размышляет, что могло бы быть, если бы Чан попробовал. Внезапно его осеняет ужасная мысль. — Погоди, — он чувствует, как пульс резко учащается. — Мой отец ведь больше с тобой не говорил до моего приезда, да? Твой папа… — он осекается, не в силах закончить. Паника поднимается в груди. — Он же не… Чан торопливо мотает головой. — Нет, — выпаливает он. — Нет-нет-нет. Он вообще со мной это не обсуждал. С моим папой всё в порядке. Более того, он уже даже не работает в Министерстве. Я не стал объяснять ему причину, но упомянул, что слышал о статистике производственных травм в его отделе прошлой осенью, и сумел убедить его податься в другое место. Сейчас он работает чуть южнее Лондона, в магической архитектурной фирме. Твой отец не способен к нему подобраться. — А твоя мама? — тут же спрашивает Минхо. — Она ведь не работает в Министерстве, да? Чан качает головой. — Нет, она вышла на досрочную пенсию этой весной. Теперь занимается только делами попечительского совета. Они в безопасности. Его родители в безопасности. Но Чан… — А ты? — с трудом выдавливает он. — Если мой отец узнает о том, чем мы занимаемся… На удивление, Чан слегка улыбается. — Мы же вот-вот добьёмся его увольнения, помнишь? По крайней мере, если нам удастся провернуть дело для Дахён. Снова воцаряется долгая тишина. Некоторое время Минхо просто смотрит на него: тёмные глаза, выбившиеся локоны, изгибы плеч. До невозможности настоящий Бан Чан, обнаживший свою душу воспоминаниями последних семи лет просто потому, что Минхо попросил его об этом. Чан, конечно же, неподвижно смотрит в ответ, несмотря на румянец на щеках, и что-то в груди Минхо сжимается и сжимается, пока он больше не может этого выносить. Тот наблюдает за Минхо с каким-то нарочито осторожным выражением, и он впервые осознаёт, что на самом деле никак не отреагировал на всё, что Чан ему показал. Чан ведь может думать, что Минхо сейчас снова развернётся и уйдёт, и лишь эта мысль пронзает грудь острой болью. Минхо делает ещё шаг от Омутa памяти, потом ещё один, позволяя ему задвинуться обратно в шкаф Чана. Он закрывает дверцу шкафа и тяжело выдыхает. Что-то внутри замирает. — Они отняли у меня три месяца воспоминаний, — мягко говорит Минхо. — Воспоминаний о тебе. Воспоминаний, которые я, скорее всего, никогда не верну. Но… — он осекается, чувствуя взгляд Чана на себе. — Это почти похоже на судьбу, вновь найти друг друга вот так, после всего. Так что, м-м-м. Наверное, я пытаюсь сказать вот что, — он собранно вдыхает. — Чан, думаю, я бы нашёл тебя в любой вселенной. Когда Минхо умолкает, глаза Чана сияют. Не теряя смелости, он продолжает: — И если твоя семья в безопасности, я хочу попробовать снова. Не просто как друзья для секса или чем бы мы там не занимались всё это время. А как партнёры. Настоящие. Вес взгляда Чана отзывается в венах Минхо трепетом. Через мгновение его губы дёргаются в неожиданно чановой улыбке и он говорит: — Кажется, ты только что украл мою речь. — Ты достаточно долго ждал, — отвечает Минхо. — Думаю, пришла моя очередь. Потом он тянется к нему, потому что тот вдруг стоит до боли далеко, и они падают друг другу в объятия. Тело Чана тёплое, и Минхо прижимается к нему. — Наверное, я скучал по тебе в прошлом году, — непроизвольно выдаёт он, уткнувшись губами в волосы Чана. — И я даже не знал этого. Чан отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить подбородок Минхо. Долгий момент его взгляд выискивает что-то, и Минхо ждёт слов, но вместо них Чан целует его, и всё остальное растворяется. Той ночью они не спят и разговаривают до самого утра. Чан рассказывает ему о прошедшем году, каково было ходить в офис без него, как он терял себя и находил заново как раз к наступлению июня. Он рассказывает о том, как строил дружбу с Миён, о нескончаемых ночах с ней в баре, о том, как ему приходилось выкручиваться перед Ыну и Джэхёном, объясняя своё странное поведение, при этом не выдавая того, что мистер Ли категорически запретил ему раскрывать. Затем Минхо рассказывает о своём году, обо всём, о чём ему до сих пор слишком тревожно или слишком больно говорить: о повторяющихся кошмарах, о своих отношениях с Чону, которые Чан выслушивает молча, а потом признаётся, что мысль о Минхо с кем-то другим разъедает его ревностью. (Минхо, разумеется, напоминает ему, что сам испытывал тоже самое к различным отношениям Чана на протяжении всех шести лет их совместной учёбы). Минхо рассказывает и о действительно хороших вещах, прежде всего о том, как он сблизился с Хёнджином, Сынмином, Чонином и Йеджи. Предсказуемо, этот разговор быстро скатывается в обмен анекдотами о глупых поступках их друзей. К часу или двум ночи они всё ещё развалены на кровати Чана, перешёптываясь в полумраке лампы, и Минхо не может перестать улыбаться. Позже, когда они успокаиваются, Чан перекатывается на бок, чтобы они оказались лицом к лицу. — Что? — настороженно спрашивает Минхо. Чан пожимает плечами. Он открывает рот, закрывает, и в итоге говорит: — Ничего. — Что? — повторяет Минхо. Чан опускает голову. — Просто… — он замолкает на мгновение, а потом договаривает, дёрнув губами: — Не могу поверить, что ты, Ли Минхо, из всех людей, боттом. Минхо так сильно толкает его, что Чан чуть не падает с кровати. — О, пошёл ты нахуй, — рычит он, ощущая, как вспыхивают щёки. — Нет, постой... — Чан душится смехом, подтягиваясь с края. — Погоди, в мою защиту- Минхо опять толкает его. Стараясь игнорировать колоссальный румянец на своём лице, он шипит: — Да что ты вообще можешь сказать в свою защиту? Чан, теперь уже крепко вцепившийся в кровать, лишь слегка ёрзает от толчка. — Я... блять, прости, прости, клянусь, — он до сих пор смеётся, хватая Минхо за плечи и отталкивает его назад. — Прости. Честно. Я не хотел так это сказать. Спина Минхо с глухим бухом встречается с матрасом. — Мудак, — выдыхает он. — Это было наименее искреннее извинение, которое я когда-либо- Вдруг, решив застать Чана врасплох, он толкается в ответ, хватает его за плечи и усаживается ему на бёдра. — Ты об этом пожалеешь, — протягивает Чан со сверкающими глазами. Минхо выпячивает подбородок. — Проверь. Он поспешно пытается удержаться, но — что, в общем-то, неудивительно — Чан оказывается сильнее. Вместо этого они лишь сильнее запутываются, и примерно минуту-другую бесполезно борются, пока их бёдра случайно не скользят навстречу друг другу, и Минхо отчётливо втягивает воздух. Чан, каким-то образом снова сидящий сверху, замирает. Он шумно сглатывает, и Минхо наблюдает, как движется его кадык. — Ты ведёшь себя как мудак, — бормочет Минхо. — Я знаю, ты не специально. Но я чертовски ненавижу быть Ли. Он не собирался быть таким откровенным и сразу же жалеет об этом, хотя бы потому, что напряжение между ними, взаимное ожидание поцелуя, быстро рассеивается. Выражение лица Чана резко становится серьёзным. — Мне жаль, — говорит он, внимательно вглядываясь в Минхо. — Я не знал. — Ну что ж. — Эм, если не возражаешь, я спрошу, — произносит Чан после паузы. — Почему? — Я… — он запинается. Его голос звучит сипло даже для собственных ушей. Прежде чем продолжить, Минхо отворачивается, зажмуриваясь. — Я часть тысячелетней идеальной чистокровной истории семьи Ли, понимаешь? Я, мой отец, мой дед, мой прадед. Превосходные наследники Слизерина. Взгляд Чана меняется. — А ты не хочешь быть таким. Это не вопрос. После всего, что они пережили вместе, он уже знает это. Грудь Минхо сжимается. Он не в силах заставить себя открыть глаза. — Нет, — тихо подтверждает он, наполовину зарыв лицо в подушку. — Не хочу. Но я притворялся. Это было лучше, чем альтернатива. Мой отец не... — он вздыхает, собираясь с духом. — Он не самый добрый человек на свете. — Подожди. Вот почему ты так вёл себя в школе, — выдаёт Чан, будто до него доходит что-то. — Поэтому ты зависал с теми засранцами. Из-за отца? Потому что он тебе велел? А не потому что тебе нравилось с ними общаться? Минхо кивает. Чан слегка смещается над ним и нежно замечает: — Ты, наверное, очень его боялся. Так же, как боялся старших слизеринцев. Других чистокровных. Минхо открывает рот, чтобы ответить, но закрывает его, ведь дело в том, что это, технически, ложь. Его отец не жестокий человек и никогда им не был. Минхо ни разу не боялся за свою физическую безопасность в семейном доме и уверен, что и не будет. В детстве на него редко кричали; родители ясно выражались обычным тоном. Они многократно давали понять, что Минхо — Ли, и всегда им будет, на нём лежат определённые ожидания, которым он обязан соответствовать. С самого начала это было очевидно: у Минхо не было других вариантов. Он будет играть в квиддич. Он будет дружить с Джуном и Бомином. Он не будет дружить с гриффиндорцами. У него будет жена, желательно слизеринка, и как минимум один сын. С восемнадцати лет он начнёт работать на отца и готовиться однажды занять его место в иерархии Министерства. Так что дело не в страхе перед отцом. Не совсем. Он просто волновался, что ненависть, которой живёт его отец, заразна, и если он когда-нибудь оступится, то окажется в зоне поражения. Но Минхо понятия не имеет, как объяснить всё это Чану. Вдруг Минхо осознаёт, что кусает губу так сильно, что пошла кровь. В горле стоит ком, будто он задыхается. Он делает неровный вдох и ощущает солёный вкус. — Минхо, — потрясённо шепчет Чан. — Мерлин. Я- Так же внезапно, как начал, он умолкает. Слышится шорох, и Минхо чувствует, как вес Чана исчезает с его бёдер. На один ужасный миг Минхо думает, что Чан собирается покинуть комнату, но затем мягкие пальцы помогают ему сесть. Секунду спустя ладонь Чана неуверенно касается его щеки, и после короткой паузы Минхо прислоняется к прикосновению. Он не осмеливается открыть глаза. — Минхо, посмотри на меня, — тихо произносит Чан. Минхо не может удержаться. Он открывает глаза и внезапно понимает, что влажность на его лице — это слёзы. Чан сидит напротив него, скрестив ноги, устремив взгляд на Минхо. В полумраке его тёмно-карие глаза кажутся почти золотыми. Он буквально отчаянно лепечет: — Я не знаю, что сказать. — Я годами превращал жизнь всех в ад, — неуверенно выдавливает Минхо. — Тебе не обязательно что-то говорить. К удивлению Минхо, Чан строит странное выражение лица. — Возможно, для Хёнджина это и правда так. Не знаю. Но в моей памяти всё совсем иначе. Минхо хмурится. — Что? — Я не знаю, помнишь ли ты, — тянет Чан, скользя взглядом к одеялам и убирая руку. — Предполагаю, что помнишь. Но я, по сути, игнорировал тебя первые два года в Хогвартсе. Я был в курсе, что старшие слизеринцы отвратительно к тебе относились, но ничего не сделал. По-моему, я только всё усугубил. Помню ту ночь на твоём первом курсе, тот раз в туалете на третьем этаже- — Стоп, — быстро перебивает Минхо. Он прижимает ладонь ко рту Чана, чтобы оборвать фразу, а потом убирает её. — Просто… стоп. Что бы ты ни сделал, я был хуже. Они называли ту девочку грязнокровкой, а я… Сердце болит. Неуверенно, с презрением в голосе он заканчивает: — Я ничего не предпринял. Как и положено идеальному наследнику Слизерина, которым я должен был быть. Чан качает головой, хмурясь. Он настойчиво отвечает: — Я знаю, но они избивали тебя весь год, и я был осведомлён, но тоже ничего не сделал. Тот случай в туалете- — Чан, — снова перебивает Минхо. — Достаточно. — Нет, это тебе достаточно, — огрызается Чан, сверкая глазами. — Мы можем обсуждать это хоть целый долбаный день, и ты это знаешь. Я могу так же легко заявить, что если бы ты за неё заступился, они могли бы навредить тебе, — его губы искривляются. — Навредить ещё сильнее. — Не смей меня поучать, — отрезает Минхо. — Я ничего не предпринял. Ни до, ни после, ни во время. Мы оба знаем, что этого недостаточно. Мы всегда несём ответственность за помощь другим в нужде, независимо от последствий. Тоном, которого Минхо раньше не слышал, Чан произносит очень-очень тихо: — Знаешь, я знаком с многими гриффиндорцами, которые даже не верят в это. Минхо сжимает губы. В животе что-то перекручивается. — Дух милосердия и доброй воли или чего-то ещё, не является эксклюзивным для сраных гриффиндорцев, Бан. — Я имел в виду не это, и ты это понимаешь, — коротко отвечает Чан. — Я имел в виду… — он осекается, закрывает глаза на мгновение, а затем продолжает уже более сдержанно: — Ты был ребёнком. Тебе причиняли вред. Я уверен, что ты никогда реально не называл ту девочку или кого-то ещё тем словом. Сейчас я тоже почти уверен, что ты никогда не рязделял ту чушь, в которую верит твой отец. И ты только что выразил мнение, которое значительная часть моего факультета, грёбаного факультета храбрости и отваги, вряд ли бы признала. Ты поступал таким образом, каким теперь не гордишься? Надеюсь, да! Но ты не был и не являешься плохим человеком, Минхо. Как бы сильно ты ни пытался убедить себя в обратном. — И ты тоже! — возражает Минхо. — Так что перестань убеждать меня, что ты был им! Глаза Чана вспыхивают. — Я буквально это и говорю. В этом, блять, мой посыл, — грубо добавляет он. — Именно это я старался тебе донести. Ни один из нас не плохой человек. — Ты не понимаешь, — раздражённо говорит Минхо. — Ты просто не понимаешь. Это не то же самое. — Пожалуйста, — рычит Чан, слегка толкая его ладонями. — Да ради Мерлина. Прекрати. Когда Чан отдёргивает руки, Минхо ловит их, сам того не осознавая, и переплетает их пальцы в процессе. — Ты не понимаешь, — повторяет он. Но вся борьба вдруг разом оставляет его. Он смотрит на Чана, аккуратно сидящего напротив, с глазами, полными раздражения, гнева и чего-то ещё, чего-то более тёплого и давящего, и, как бы он ни пытался, вновь вызвать ту жгучую злость у него не выходит. Верит ли он Чану? Наверное, нет. Скорее всего, нет. По крайней мере, пока что. Но во что он действительно верит невероятным образом, так это в то, что Чан пойдёт хоть на край света, лишь бы убедить Минхо, что тот поступал правильно. Чан, вопреки всему, считает Минхо хорошим человеком и готов спорить об этом вечно, пока Минхо не согласится. Он утверждает, что тогда мог сделать больше добра, а Бан, мать его, Чан защищает его так, будто от этого зависит его жизнь. Минхо думал, что Чан, по крайней мере, немного к нему симпатизирует с учётом всего, но это? — Минхо, — напряжённо повторяет Чан. — Клянусь грёбаным богом, если ты не… Минхо вдыхает. — Ты что? Чан уставляется на него. — Что? Минхо не может удержать вызов в голосе. — Если я не остановлюсь, ты что? — Я… — Чан замолкает. Его взгляд жёсткий. — О, пошёл ты, — выдаёт он уже совсем другим тоном. Злым, но ещё с каким-то оттенком. — Не делай так. Не тогда, когда я злюсь на тебя. Минхо пожимает плечами. — Делать что? — Ты пытаешься меня отвлечь, — говорит Чан, пристально глядя на него. — Но это не сработает. Мы не закончим, пока ты мне не поверишь. Минхо поднимает одну из их переплетённых рук и целует тыльную сторону ладони Чана. — Ладно. Чан теперь действительно смотрит на него в упор. Он неверяще спрашивает: — Что? Минхо осторожно откидывается на подушки, притягивая Чана сверху на себя. Как он и ожидал, Чан не сопротивляется, и через миг Минхо снова смотрит на него снизу, чувствуя, как руки Чана удерживают его. — Не могу поверить, — недоумевает Чан. — После такого ты просто всё? — Ага, — спокойно отвечает Минхо. Он не станет трогать Чана без разрешения — не после такой ссоры — поэтому просто ждёт. — Я… — Чан ненадолго закрывает глаза. Потом, глядя прямо на Минхо, он продолжает: — Я реально злюсь на тебя. Но я злюсь, потому что забочусь о тебе, и мне не нравится слышать, как ты высказываешься о себе подобным образом. И я не хочу продолжать ни какие-либо действия, ни разговор, пока ты не начнёшь быть чуть добрее к себе. Ты должен понять, Минхо. Ты не можешь винить себя во всём. И ты не тот человек, каким был раньше. — Я понимаю, — бормочет Минхо. — Обещаю. Ну, во всяком случае, попробую. — Правда? — во взгляде Чана скепсис. — Да. И он искренен; честность просачивается в голосе. Минхо ужасно хочется взять его руку, но он не сделает этого без согласия Чана. Взгляд Чана смягчается. — Окей. Минхо неуверенно улыбается. — Окей? Вместо ответа Чан целует его. — Ты такой предсказуемый, — мурлычет он в губы Минхо между поцелуями, тянясь, чтобы переплести их пальцы, и в голос проникает улыбка. — Я видел, как ты смотрел. Просто признай, что тебе нравятся мои руки. Нет, мне нравишься ты, хочет сказать Минхо, но выходит совсем другое. Не успев остановиться, он шепчет: — Я люблю тебя. Чан тут же отстраняется. — Минхо, — тихо произносит он. — Я- О боже. Минхо прячет лицо в ладони. — Блять, прости, — бормочет, чувствуя, как сгорает. — Я не хотел это говорить, клянусь. Мне так жаль. Чан поспешено качает головой. — Нет. Нет-нет, не извиняйся. Эм… — он сглатывает. — Я тоже тебя люблю. И тут Чан целует его. Минхо обхватывает его лицо ладонями, зарывается пальцами в растрёпанные кудри и отвечает на поцелуй так, словно наступает конец света. Они задыхаются друг в друге, бёдра скользят навстречу, руки жаждут расстегнуть пуговицы и сорвать одежду. За всё время их встреч Минхо не припоминает, чтобы они когда-либо целовались так, как сейчас, так неистово, так болезненно жадно и желанно. Словно они голодают. Словно всегда голодали. В конце концов, Чан отрывается лишь на миг, чтобы выдохнуть: — Боже, я так сильно хочу быть внутри тебя, можно я- Минхо отчаянно кивает, перебивая его ещё одним поцелуем. Да, да, да, беззвучно шепчет он в кожу Чана, целуя его шею. Затем, громче, почти умоляя, просто чтобы Чан точно услышал: — Пожалуйста. — На этот раз скажи моё имя, — лепечет Чан ему на ухо. — Вместо «пожалуйста». Минхо не нужно повторять дважды. — Чан, — стонет он. — Чан, боже- Чан нещадно целует Минхо в губы, вскоре ещё раз, всё ниже и ниже по его коже, и наконец, спустя слишком долгое время спустя, начинает двигаться над ним. Минхо остаётся лишь издавать тихие стоны удовольствия, повторяя Чан, Чан, Чан снова и снова, а позже, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, пока нарастающая внутри волна не разбивается о берег. В то воскресенье Миён приходит в квартиру, и втроём они проводят часы и часы, оттачивая дело Ким Дахён. Они зарываются в юридические справочники, спорят о формулировках, перечитывают дело за делом, пока глаза не начинают жечь. Они пишут черновик, потом ещё один, потом вычёркивают оба и делают всё заново. Вечером Миён посылает сообщение Дахён через Патронус, скорее как отчёт о проделанной работе, и затем они спорят ещё больше, пока все трое не остаются хотя бы частично довольны результатом. — Ладно, — в конце концов говорит Миён, когда у Минхо уже раскалывается голова, а Чан моргает на лежащий перед ним пергамент так, будто тот поможет ему не уснуть. — Думаю, это оно. — О, слава Мерлину, — немедленно выдыхает Минхо. — Без обид, Миён. Она ухмыляется. — Да нет, понимаю. Так обычно и происходит в Отделе магического правопорядка. Бесконечные часы и ещё более бесконечные выходные. В любом случае, мне наконец-то нравится то, что у нас вышло. Я покажу это своей команде в понедельник, и если мой босс одобрит, твой отец получит повестку позже на этой неделе. Она размахивает небольшой стопкой пергамента, а затем добавляет уже серьёзнее: — Единственный оставшийся вопрос: хотите ли вы, чтобы ваши имена были в документах? На какое-то мгновение Чан и Минхо просто переглядываются. В итоге Чан кивает, а Минхо поражает себя, произнося: — Да, думаю, хочу. И Миён, и Чан таращатся на него. — Ты же понимаешь, что это означает, верно? — медленно спрашивает Миён. — Он узнает, что ты помогал собирать доказательства. Ты не свидетель, так что, вероятно, в суде они не будут ссылаться на твоё имя, но в документах оно будет. Даже если твоему отцу официально запретят доступ к списку участников, кто-нибудь наверняка передаст ему эту информацию. Минхо опускает голову. — Я знаю. — Просто… — Чан запинается. — Это будет для тебя безопасно? — Скорее всего, нет, — спокойно отвечает Минхо. — Но я устал позволять отцу управлять моей жизнью. Вы были правы тогда, в архивном отделе. Это дерьмо важно, и я хочу быть его частью. К его облегчению, Миён кивает. — Хорошо, — просто говорит она. — Меня это устраивает. Хотела лишь убедиться, что мы на одной волне, — она поочерёдно смотрит на них, а затем с ухмылкой добавляет: — Групповые обнимашки перед уходом? Минхо стонет, но Чан смеётся и притягивает её к себе. — Удачи, Миён, правда, — бормочет он ей в волосы. — Мы будем за тебя болеть. И ты ведь сказала, что дашь мне знать насчёт присутствия на слушании, да? — Отпишусь в понедельник, — обещает Миён. — И не забудьте про киновечер. Я знаю, Джэхён и Ыну уже в предвкушении. Минхо она просто улыбается. — Было приятно работать с тобой, Ли. Не пропадай, хорошо? Минхо невольно кивает. — Да, конечно. Вместе с Чаном он помогает ей убрать все документы, с которыми они работали, а потом провожают её до двери. Она обнимает Чана ещё раз и, уже шагая по коридору, бросает напоследок, перекидывая свои шелковистые волосы через плечо: — Кстати, Ли, я не шучу! Я надеюсь видеть тебя почаще! — Я знаю, не переживай, — отзывается Минхо с улыбкой. Каким-то образом даже он подхватил её заразительный бодрый дух. Он так её ненавидел при первой встрече, но теперь не может представить, что когда-либо опять испытывал бы к ней подобное. Когда он оборачивается к Чану, тот прислоняется к стене, скрестив руки на груди. На его лице непреднамеренная улыбка, и он чуть не вздрагивает, стоит их взглядам пересечься. Минхо замирает. — Что? — Я тут подумал, — он тянется к дверной ручке. — Нам пора начать обсуждать то, что будет, когда ты съедешь от родителей. В его голосе есть странная тяжесть, из-за которой у Минхо учащается пульс, но он старается не надумывать лишнего. Он не будет. Не по этому поводу. — Я как раз размышлял об этом, — протягивает Минхо. — Я мог бы какое-то время пожить на диване у родителей моей подруги Йеджи- — Или, — перебивает Чан, — ты мог бы остаться у меня. Он прикусывает губу, избегая глаз Минхо. Словно боится его ответа. Словно не имеет ни малейшего понятия, что скажет Минхо. Справедливости ради, Минхо тоже без понятия. На миг он позволяет себе представить это: просыпаться по утрам рядом с Чаном, вместе идти на работу, расставлять свои книги и одежду на полках и в шкафу Чана. Наверное, ещё слишком рано, понимает он. В памяти Минхо они вместе едва месяц. Но они и раньше не были чужими. Даже в школе бывали периоды, когда он был ближе к Чану, мальчику, которого якобы ненавидел, чем к кому-либо другому в своей жизни. Есть вещи, которые они знают друг о друге, и Минхо сомневается, что они делились этим с кем-либо ещё. Кроме того, если уж он собирается доверить хоть каким-либо своим отношениям испытание перемен и взросления, то именно этим. — Эм, — выдаёт Минхо и замолкает. — Да. Хорошо. Брови Чана взлетают вверх. Он недоверчиво спрашивает: — Ты серьёзно? Мерлин, я был так уверен, что ты скажешь «нет». — Могу изменить ответ, если хочешь, — предлагает Минхо с лёгкой ухмылкой. — Знаешь, если это тебя успокоит. Чан так быстро мотает головой, что Минхо на секунду пугается, не свернёт ли он себе шею. — Ох, нет, — тут же говорит он. — Пожалуйста, не надо. Он осекается, отводит взгляд и привычно улыбается. — Мерлин, Минхо, — повторяет он. — Просто… иди сюда. Он тянет Минхо за руку. Минхо даже не задумывается. Он позволяет себя притянуть. Понедельник наступает ясным и прохладным, лёгкий ветерок шепчет по оживлённым улицам Лондона. Минхо, как обычно, идёт на работу, и в середине обеда, когда он и Чан едят в комнате отдыха, усевшись как можно дальше друг от друга, в дверном проёме незаметно появляется незнакомая ему женщина. — Бан, — тихо говорит она. — Всё готово. Чан сразу напрягается. — Вот дерьмо, — выдыхает он. — Когда- — Пока не уверена, — отвечает она. — Всё строго засекречено, — она бросает взгляд на Минхо. — А, Ли. Отличная работа. Затем, кивнув им обоим, она так же незаметно ускользает. Как только она уходит, Минхо косится на Чана с недоумением. — Кто она? — Руководительница команды Миён, — шепчет Чан. — Это значит, что её работу приняли. Дело движется дальше. У Минхо возникает миллион вопросов, но тут в комнату отдыха заходит кто-то ещё, и они оба быстро погружаются в еду. К счастью, к концу дня он получает ответ, записанный на клочке бумаги от той же женщины, проходя через атриум: Пятница. 8 утра. Сожги после прочтения. Остаток недели пролетает как в тумане. Минхо каждый день после обеда идёт в квартиру Чана, а поздно вечером возвращается к родителям. Ни разу родители не бодрствуют к его возвращению, но он достаточно часто сталкивается с Пэниэлем, ассистентом отца, когда готовит ужин на кухне или поднимается по лестнице в свою постель, чтобы быть уверенным: они как минимум в курсе, что он всё ещё живёт здесь. С каждым днём его тревога поднимается на новую ступень, и только в ночь на четверг Минхо это осознаёт. Тем вечером Минхо добирается в дом родителей, когда солнце уже давно исчезло за горизонтом. Тишина окутывает прихожую, пока он разувается, и единственный звук, который он слышит, кроме собственного сердцебиения, это мягкое скрежетание перьевой ручки по пергаменту с кухни. Наверное, отец засиделся допоздна за дипломатическими бумагами, а мать, несомненно, ушла спать ещё несколько часов назад. Минхо только вешает пальто, как вдруг раздаётся знакомое «мяу». Суни обвивает его ноги; рыжая шерсть слегка взъерошена, и Минхо понимает, что кот недавно прошёл мимо отца. Они никогда не ладили, даже когда он был котёнком. Минхо наклоняется и гладит его, стараясь, чтобы прикосновение было успокаивающим. — Ох, Суни, — шепчет Минхо. — Прекрати его провоцировать. Суни удовлетворённо мурлычет, скользя хвостом между пальцев Минхо, и затем неспешно уходит к лестнице. Дом настолько огромный, что порой Минхо не видит его несколько дней, а то и целую неделю. Вероятно, родители наложили на дом с полдюжины чар, чтобы держать кота накормленным в промежутках. Минхо медленно выпрямляется и направляется по коридору. Их дом, древнее имение семьи Ли, почти целиком сложен из скрипучих деревянных полов, так что Минхо не удивляется, когда примерно на середине коридора скрежетание ручки внезапно прекращается. — Сын, — ровно обращается голос отца. — Я так и думал, что это ты. Где ты был? Минхо останавливается. — Работал допоздна, — отвечает он после паузы. Он делает пару шагов вперёд, чтобы оказаться перед дверным проёмом кухни, где отец поворачивает голову и встречает взгляд Минхо. Минхо может пересчитать на одной руке, сколько раз видел отца не в костюме за последний год, и сегодня не исключение. Он сидит за кухонным столом, документы разложены по отполированной древесине, пиджак висит на спинке стула. Рукава его формальной рубашки даже не закатаны. Как постоянно говорит мать: он всегда одет так, будто его в любую секунду вызовут в офис. Он как обычно нахмурен, но Минхо давно научился читать его микровыражения, и очевидно, что отец не верит ни единому слову. Он отрезает: — У тебя не может быть столько работы. — Я просил больше, — выпаливает Минхо. — Чтобы вырваться вперёд, как ты всегда твердишь. К счастью, через мгновение лицо отца проясняется. Он всё равно не совсем верит Минхо, но разум, кажется, побеждает. — Хорошо, — наконец произносит он без прежней резкости. — Рад слышать, — следует короткая тишина, а затем он напряжённо добавляет: — Надеюсь, ты всё ещё держишься подальше от тех мужчин? Сердце Минхо сжимается. Он прекрасно понимает, что имеет в виду отец: квир-мужчин. Мужчин, способных опорочить фамилию. Мужчин вроде самого Минхо. С комом в горле он тихо отвечает: — А если бы я сказал «нет»? Бровь отца взлетает вверх. Его тон снова становится отрывистым и резким. — Это твой ответ? Минхо чувствует, как Суни проскальзывает между его ног, но не опускает взгляд. Он смотрит отцу прямо в глаза. — А если бы это был он? Отец внезапно встаёт. — Тогда, Минхо, — говорит он, — у нас был бы совершенно другой разговор. В голосе слышится опасная нотка, то самое предупреждение, какое издают коралловые змеи, ползающие по траве. Эта нотка пропитана ядом. Некоторое время Минхо просто смотрит на него. У них не было такого долгого разговора неделями, а то и месяцами, и после этого периода сходство черт их лиц вновь бросается Минхо в глаза: один и тот же нос, одинаково острая линия челюсти, те же опущенные уголки губ. Лицо наследника, гордо говорила мать Минхо, когда они все ладили, а Минхо был моложе и злее. Лицо чистокровного факультета Слизерин. Не проходит и дня, чтобы Минхо не думал об этом лице, об их сходстве. Когда-то он отчаянно желал стать таким же, как отец, а потом, когда всё изменилось, начал этого бояться. В любом случае, эта возможность казалась неизбежностью, и лишь теперь он в силах простить себе прежнюю веру в то, что стать своим отцом было неизбежно. Раньше Минхо был уверен, что единственный путь к счастью — это взобраться по социальной лестнице чистокровных слизеринцев, достичь самой вершины, будто идеальное соответствие образу наследника Слизерина принесёт ему радость. Пять лет он держался за друзей, практически целиком состоявших из яда и ненависти, и сам извергал этот яд. Он говорил и делал вещи, о которых сожалеет, и будет сожалеть всю жизнь. Но он пытался исправиться. Каждый день последних двух лет он пытался не стать своим отцом. Он помирился с Хёнджином, которого он с друзьями раньше топтал в грязи, и кто сейчас непостижимым образом стал одним из его ближайших друзей, мальчиком, обладающим поразительной грацией и великодушием, чтобы простить слова и поступки, которые Минхо, как ему кажется, ни за что не простит себе. Он нашёл новую группу друзей, с которыми ладит лучше, чем мог себе представить, группу из числа изгоев, ставшими чем-то большим: Хёнджина, Чонина, Сынмина и Йеджи. И он как-то помирился с Чаном дважды, с тем мальчиком, который, как он думал, будет ненавидеть его вечно, даже если первый раз он и не помнит. Глядя на отца, Минхо наконец-то замечает различия. Взгляд отца жёстче, плечи шире, ноги длиннее. Морщины на лице — морщины человека, всю жизнь лишь хмурившегося. Он женился на матери Минхо потому что это устроили бабушка и дедушка Минхо, и выбрал профессию, которой могли бы гордиться другие чистокровные семьи. Он ненавидит маглорождённых с такой же пылкостью, с какой ему было привычно жить. Пылкость человека, которого никогда не подвергали сомнению. Минхо впервые осознаёт: он больше не боится отца, если вообще когда-либо боялся. Хотя отец никогда не был жесток физически, он был страшно зол, так зол, что Минхо чувствовал, будто эта злость проникнет в его кости. Он думал, что эта злость будет преследовать его вечно. Минхо не его отец. И он прощает себя за то, что раньше думал: это единственное, кем он может стать. Жизнь, которую Минхо собирается выстраивать для себя отныне, будет его собственной жизнью, приносящей ему радость, и ничем иным. — Тогда нам придётся провести этот разговор, — в итоге произносит Минхо. — Я гей. Выражение лица отца меняется. — Идиот, — шипит он. — Ты понимаешь, что люди скажут о нас? Что они уже говорят? Я не потерплю, чтобы мой сын был- — Папа, — громко говорит Минхо. Он давно не называл его так, и это звучит странно, но он знает, что попал в цель, видя эмоции отца. — Знаешь, ты должен был быть наследником, — твёрдо цедит отец, но не так резко, как секунду назад. — Ты должен был сделать меня и твою мать гордыми. Да, ты оказался не совсем таким, каким мы хотели, но мы мирились с этим какое-то время, а потом я перестал понимать, что с тобой произошло. Я тебя больше не узнаю. Бросил квиддич? Ввязался в проблемы с Джуном и Бомином? А вся эта история с твоими мальчиками… — он прерывается с явным отвращением на лице. — Честно, Минхо, такое ощущение, словно ты забыл, кем являешься. Неудивительно, что нам пришлось вмешаться. На мгновение Минхо думает о Чане, но внезапная злость сковывает его язык. Он глубоко вдыхает, собирается с мыслями и отвечает как можно ровнее: — Я играл в квиддич только потому, что ты этого хотел. Я дружил только с теми, кого ты мне выбирал. Но это моя жизнь, а не твоя. Я закончил жить ею ради тебя. Что-то в выражении отца цепенеет. Он протягивает: — Значит, вот какой выбор ты сделал? Что ты… гей? Минхо кивает. Нет смысла спорить с ним о формулировках. В другом мире он мог бы ответить, Я не выбирал быть геем так же, как ты не выбирал жениться на маме, но это не тот мир. Уже нет. — Тогда убирайся из этого дома, — наконец отчеканивает отец. — И не возвращайся. Минхо не позволяет ему сказать больше. Он просто поднимается по скрипучей деревянной лестнице и в последний раз заходит в свою комнату с молью и пылью. И хотя желудок сводит, он чувствует лёгкость, какую не испытывал годами. Позже, когда Минхо распаковывает свои вещи в квартире Чана, а на фоне слышится шум душа, в почти погасшем камине появляется знакомое лицо. — Минхо, — шепчет Миён. — Что случилось? Где-то позади Суни мяукает, лениво потягиваясь на покрывале, а затем спрыгивает на пол и бредёт проверить шум. Он переносит своё фактическое «похищение» из дома родителей Минхо гораздо спокойнее, чем Минхо ожидал, и за те несколько часов, проведённых в квартире, уже сумел почувствовать себя как дома. Минхо откладывает рубашку, которую складывал. — Есть кое-что, о чём я бы хотел поговорить с тобой. О том, что мы с Чаном обсуждали, — он медлит. — О судебном процессе.