Хроники Эйру: Пробужденная

      Я подскочила с постели, держась руками за горло, и хватая ртом воздух. Было ощущение, что дым из сна, все еще витает по комнате. И такая смертная тоска на душе, будто я потеряла что-то очень ценное, а сейчас, проснувшись, не могу вспомнить что же это было. Ресницы дрожали, и слёзы скатились с глаз. Этот сон снился мне все чаще, но с утра я не могла вспомнить о чем он, оставались лишь эмоции.       На еженедельной исповеди, Люмиан — жрец сказал что эти сны мне посылает тьма, которая поселилась в моей душе, и мне надо усерднее молится, укреплять веру. Не помешало бы, ее во мне откровенно говоря мало. Да, меня вырастили в стенах храма, другого учения о богах, кроме кодекса чистоты, не было в моей жизни. Но что-то внутри сопротивлялось.       — Петухи пропели давно! — Трисс ворвалась в комнату как ураган, разорвав утреннюю тишину. Ненавижу, когда она так делает, но ее голос принёс с собой окончательное пробуждение. Дурман сна развеялся, а милостивая Эйриль забрала свои дары назад.       — Тебе раньше никто не говорил, что у тебя по утрам мерзкий голос? Просто отвратительный! — еще хриплым после сна баритоном, произнесла я. И швырнула в неё подушкой. Трисс, моя подруга и наперсница по несчастью, она стояла у открытого окна, солнечные зайчики плясали в ее рыжих волосах, в ее изумрудных глазах играло лукавое веселье, а вздернутый носик усыпанный мириадам мелких веснушек, втягивал, напоенный утренней прохладой, летний воздух. Подруга легко перехватила подушку в полете и кинула мне ее обратно. Скорчив на лице крайне обиженную гримасу, она сказала:       — Конечно же нет, я этого не знала, иначе радовала бы тебя ка-а-а-аждое утро! Кстати, а у тебя мерзкий характер, ну просто отвратительный, но к сожалению не только по утрам. — и наигранно грустно повела плечами. Повернувшись ко мне, она вдруг замерла, внимательно рассматривая меня. Беззаботность как ветром сдуло с ее лица. Она подошла, присела рядом на постель. Подушечками больших пальцев провела по моим щекам, стирая слезы ночного кошмара.       — Снова мучат сны? — с сочувствием произнесла она.       — Не-е-ет, это ты сияешь как начищенный медяк, аж слепишь — сказала я и взъерошила ее волосы.       Мы с Беатрис попали в этот сиротский дом примерно в одно время, совсем крошками. Мы были вместе, сколько я себя помню. Ни я, ни она точно не знаем, сколько нам лет, ну и в тем более день своего рождения. Но можно было предположить что, что-то около двадцати.       Очень мало по меркам эльфов, но для людей уже достаточно много, в этом возрасте у девушек обычно и семья и дети.       Нас поселили в одной комнате, которая принадлежала только нам. Не всем так везёт, обычно дети живут по десять, двадцать человек в общей комнате. Я слышала, что это значит, что за нас оставили некую сумму на содержание. Некоторые состоятельные семьи так поступали, когда по каким либо причинам не могли в данный момент позаботиться о ребенке.       К таким детям было несколько иное отношение, нас учили грамоте, кормили лучше, отдельная комната опять же. И мы ждали, надеялись и ждали. Но годы идут и мы здесь уже девятнадцать лет. Ни за мной, ни за Трисс так и не вернулись. Но и привилегий в сиротском доме мы не потеряли, не смотря на годы. Ну я по- крайней мере. Три года назад за Трисс пришла сестра хозяйка Абигейл, и сказала, что теперь она будет жить в общей комнате с другими сиротами. Я не могла этого позволить, несильно, но настойчиво, я вытолкала Абигейл в коридор и захлопнула дверь. Сестра Абигейл была очень зла, колотила в дверь, требуя немедленно открыть. А я подперла ее сундуком и сказала, что не открою, пока не придет Пречистая мать, настоятельница храма, при котором и находился наш сиротский дом. Мою просьбу передали, но конечно же настоятельница не прибежала сию секунду на мой зов, она пришла только поздно вечером окончив все свои дела.       Мы сидели, запершись в комнате весь день, без крошки еды и капли воды. Когда она пришла, я упала перед ней на колени, вцепилась ей в одеяние и иступлено молила её, не отбирать у меня мою любимую подругу. Она женщина суровая, но все же очень добрая. Это понимали все кто хоть раз, украдкой, наблюдал за ней, когда она этого не ожидала. С каким теплом она смотрела на своих несчастных воспитанников, как пролегала морщинка на ее челе, когда она задумывалась о их будущем. Вот и в этот раз мои мольбы растопили ее сердце, она позволила Трисс остаться со мной в комнате, но питаться теперь она должна была с остальными, и учится, у Люмиана Себастьяна грамоте она больше не должна была. Конечно это меня огорчало, но Трисс, как всегда не унывающая, подмигнула мне и улыбнулась, а потом когда мы остались наедине, мы обнялись и плакали, так как обе прекрасно понимали, надежда Трисс вернуться в семью угасла… Но так же это и означало что кто то, стабильно, вносит за меня ренту на содержание, но кто? Я как-то пыталась разузнать у Пречистой, но она прервала поток моих вопросов непреклонным «нет». Когда она говорила этим ледяным тоном, означало одно, дальше пути нет, и разговор окончен.       Вздохнув, я опустила ноги на каменный пол, он приятно обжег ступни прохладой. Я потянулась, расправив затекшие, во время сна, плечи и улыбнулась новому дню. Трисс уже вовсю плескалась в чаше с водой, умываясь. Закончив с водными процедурами, она взяла таз, и выплеснула, грязную воду прям в окно.       — Давай вставай! Приводи себя в порядок. Уже бил колокол к молебну.- Не смотря на то что она была со мной одного возраста, но она всегда вела себя серьезнее, как это сказать, собранее что ли, дисциплинированнее, но сегодня её тон был особенным… Я уловила в нем нотки настоятельницы, матери, женщины что несёт ответственность. Казалось бы все как обычно, но чувствовала что что-то не так, когда в воздухе повис вопрос, и с каждой минутой все сильнее требует решения, электризуя воздух вокруг.             Увидев мой вопросительный взгляд, она глубоко вздохнула и присела рядом.       — Ты это чувствуешь да? Ты с самого детства ощущала этот мир тоньше, чем все остальные.- Она улыбнулась, и легонько коснулась моей щеки.- Я уже неделю собираюсь духом, чтобы поговорить с тобой — произнесла она.       — Что-то начало разговора не предвещает ничего хорошего. — Только сказав это вслух, я всем телом ощутила холод, мурашки пробежали по спине и притаились у сердца, сжав его в тиски нехорошего предчувствия.       Трисс снова вдохнула, видимо собираясь с силами, вместе с тем и стараясь отсрочить неизбежное.       — Я выхожу замуж! — выпалила она скороговоркой, наконец. — За Альберта, помнишь? Кузнец в деревне, он хороший, заботливый, так любит меня — затараторила она, будто оправдываясь.       Но стоило мне взять её руки в свои, вдруг умолкла, и слеза скатилась по её щеке.       — Ты его любишь? — спросила я, смотря в её опущенные в смущении глаза.       — Да, очень — она прошептала это едва уловимо, одними губами, словно боялась.       — Тогда чего ты плачешь, глупенькая? Ты же всегда мечтала об этом, как выйдешь замуж, нарожаешь кучу детей и станешь им лучшей мамой! Говоря это я, сама не заметила, как слезы выступили и у меня на глазах, я была рада за неё, безусловно, рада! Но судьба снова отрывает у меня кусочек моей души, мою подругу, мою сестру… Альберт жил в соседней деревне, был кузнецом, крепким и надёжным мужчиной. К нам в деревню он приезжал продавать свои изделия, и закупиться провизией. Там на рынке они с Беатрис и познакомились, она продавала овощи с наших огородов, это было одной из её обязанностей.       Теперь она выходит за него замуж. Это замечательно, к этому нас готовили, быть хорошей женой, хозяйкой, матерью. Она об этом мечтала. Я нет. Теперь она уедет, и будем смотреть правде в глаза, мы больше не увидимся. Так заведено. Женщине негоже разъезжать по окрестным селам. Она должна хранить очаг.       — У меня такое чувство, что я предаю тебя, бросаю — с её глаз снова потоками полились слезы. Я коснулась её щек ладонями и большими пальцами стёрла эти ручьи с её личика.       — Тебе пора подумать о себе, а не о других. Чего хочешь ты! А я буду, счастлива за тебя даже находясь за тысячу лиг — я опустила руки ей на плечи — ну что ж, значит впереди большой праздник. Когда будет свадьба?       — Сегодня — она подняла на меня свои изумрудные глаза, которые, омытые недавними слезами сняли ещё ярче.       — И ты молчала?! — я вскочила с постели, но как же, так быстро… Или так долго? Ты не проронила ни слова?!       — Я собиралась с силами, никак не могла тебе сказать.       — Спасибо что хоть сегодня сказала! — мои слова прозвучали немного жёстче чем я того хотела.       — Сай! — мне тоже тяжело.       Услышать свое имя из её уст было не обычно. Она всегда звала меня «дорогая», «Сестрица». Это подействовало как ушат холодной воды. Я сумела подхватить свои эмоции и взять себя в руки.       — Ох-х, ну что ж значит праздник, сегодня! Ю-ху-у — с излишне наигранной веселостью произнесла я. Как бы мне ни было больно, не в моем праве омрачать столь радостный для неё день. — Можешь, пожалуйста, ненадолго оставить меня одну? Мне нужно привести себя в порядок.       — Конечно — Трисс все поняла, приняла моё усилие скрыть свою печаль. Поэтому поднялась и подошла к двери.       — Прости! — чуть слышно шепнула она, исчезнув в проходе. Да это эгоистично, ещё минуту назад я была искренне за неё рада, а сейчас моя душа рвётся наружу, как вольная птица, запертая в клетке, сердце дико билось в груди, грозя сбиться с ритма и остановится. Я готова была ее отпустить, но не сейчас, не сегодня, так нечестно!       Когда я услышала, что дверь захлопнулась, за спиной я рухнула на колени, беззвучные рыдания сотрясали мои плечи. Было чувство, что слезы копившиеся годами, сейчас, наконец, нашли выход. Сердце надорвалось от очередной потери…       Спустя некоторое время я все же пришла в себя, налила из кувшина воды в чашу. Нужно умыться, привести себя в порядок, и радоваться счастью своей подруги…       Нет, счастью своей сестры.       Я посмотрела на себя в начищенную медную пластину. Отражение не порадовало. Мои волосы странного зеленого цвета, мое проклятие, то и дело выбивались из тугих кос. Только Трисс видела меня такой. Сестра Анна, которой меня поручили, с самых малых лет очень тщательно завязывала мне платок на голове. Да так чтобы ни одна зеленая прядка не выбивалась наружу. И строго настрого запретила, где-либо снимать его.       — Слушай меня деточка, или гореть тебе на костре!       Хоть я и была тогда крошкой, и почти ничего не помню из детства, но эти ее слова помню как вчера. Гореть не хотелось. Мы жили на кусочке земли, что принадлежал людям, прячась от бед за высокими храмовыми стенами, тем временем как в мире, за любую провинность, девушку или женщину могли обвинить в колдовстве и сжечь заживо на сельской площади, на потеху публике, охочей до таких жутких развлечений.       — Гори ведьма! Гори! — иногда мы даже здесь слышали душераздирающие крики полные боли, и истерические, иступленные крики толпы фанатиков.       Что же было бы, увидь хоть кто-то девчушку с зелеными волосами? Повезло, если бы просто забили камнями. Но скорее всего я бы попала в руки огненных Архонтов. От одной мысли об этом бросило в дрожь. Поэтому об этом знали только Беатрис и сестра Анна, при которой я служу на благо храму, и людям.       Уже тысячу лет на землях Эйру идет война с демонами. Все расы объединились, даже ведьмы. Они не принимали участия в войне за земли, осели в пустошах, на юге в землях отверженных Мор’Хайр, на которые никто не претендовал, а точнее в ее столице Кхаэр-Мора — город теней. Но когда пришли демоны, они так же встали на защиту Эйру, как и остальные. Правит ими глава ковена, леди Шаэл’Мора. Я слышала, они поклоняются Маалґару пожирателю звезд. А еще, что состоит их клан только из женщин, а чтобы обзавестись потомством, они не рожают как люди, а высиживают яйца. Домыслы, все это на мой взгляд. Ведьмы не допускают к себе никого, поэтому все, что остается злым языкам, это выдумывать и распускать слухи.       Беглые маги из Мирендаля, под предводительством жрицы, отправились, куда-то, а те же земли, на юг, к отверженным.       Ну, даже если, допустим, ведьмы поселились среди людей, зачем им это?       Здесь клочок земли для самой слабой расы. Где мы не живем, а пытаемся выжить. Здесь нет ценных ресурсов, то и дело эти земли терзает голод и мор. Людской век короток, мы больше остальных подвержены болезням и слабостям. А потому страх навечно поселился в наших головах. Какая же ведьмам выгода вредить и без того несчастным созданиям? Да даже если и так — исключительно по велению Маалґара, они пришли к нам вершить свои темные дела. Все же не думаю, что сожженные несчастные были ими. Вряд ли настоящая ведьма позволит так просто себя поймать…       Поток размышлений унес меня далеко от оглушившей еще недавно новости.       Умыв бледное лицо, на котором золотом горели глаза, я привычным за годы движением завязала платок, привела в порядок свою нехитрую одежду. На службу я уже опоздала, надеюсь, среди всех послушниц моё отсутствие окажется незамеченным.             Выйдя из своей комнаты, я направилась на скотный двор, где содержались наши животные. Как бы то ни было, сегодня и кроме предстоящей свадьбы было много дел, а теперь и подавно. Скорее всего, все уже давно знали, но никто и пол словом не обмолвился. Другие воспитанницы относились к нам с презрением, мол, чем мы лучше, чем остальные, и не стали бы ничего говорить, разве что знали бы, какую боль мне это причинит.       Девушки, что так же жили в особых условиях, за которых так же оплачивалась рента, скорее всего не придали значения, ну выходит кто-то замуж из воспитанников, не велико событие, такое происходит каждую неделю. Девушки взрослеют и им подбирают подходящую пару. Кто-то же решает остаться здесь и посвятить свою жизнь служению солнцеликому Эл’Эннару, стать пепельными сестрами. Я планировала избрать этот путь. Хоть коленопреклоненная жизнь меня не прельщала, мир пугал меня больше. Жестокость людская ужасала. Только массивные храмовые стены дарили мне покой и чувство безопасности.       Сестра Анна, при которой состояла я, отвечала за лекарство. Ее тоже клеймили кругом единого…       Она учила меня, какими травами можно снять лихорадку, какими заживить раны телесные, а отвары каких приглушат раны душевные. Мы часто выходили с ней, собирали свежие ростки, либо уже пожухлую траву. — «У каждого цветка свой срок”- вещала мне она. «Какое то растение силу имеет, когда только идет в рост, какое-то только когда начинает увядать, а иное в один период своего жизненного цикла может исцелить больного, что ходит у грани смерти, а в другой период стать самым страшным ядом. Одно растение может нести в себе и жизнь и смерть». — Я завороженно слушала ее с открытым от удивления ртом, я внимала ее речам часами, в ее голове хранился кладезь ценных знаний, которые она решила передать мне. А еще она рассказывала мне сказки, о ушедших богах, о героях, что отдаёт свои жизни за свой народ, что приводило меня в неописуемый восторг!       Мы ходили за травами и в рассветный час, когда роса на листьях растений, усиливает их лечебный эффект, и в полночь, когда на небосвод восходит полная луна. А однажды мы собирали травы на кладбище в кровавую луну. О боги, как это было страшно. Сестра Анна лечила всех безотказно, но местные уже несколько раз порывались написать донос и на неё. К счастью Пречистая матерь настоятельница вмешалась, защитила, сохранила.       Ненавижу невежд! А тем более поглощённых фанатичной верой, без грамма скепсиса. Я до сих пор не могу понять, за что? Неужто было бы лучше позволить умирать родным от хвори, но ту, что помогла, назвать ведьмой?       Я не знала этого мира. Люди… я их не понимала, хоть и была их рода и племени. Коварство и жажда наживы поражала. Многим неведомо смирение. Все семь страшных грехов нашли свой отклик в человеческих сердцах, а страх перед неизведанным, пред тем чего хоть каплю они не понимали, затуманивал им разум.       Жизнь в этом миру не для меня, поэтому я уже испросила у настоятельницы позволения остаться. Она конечно же позволила мне, но дала ещё год обдумать все, ведь это серьёзный шаг. Никогда я не выйду замуж, никогда меня не коснётся рука мужчины.             Пепельныая сестра должна облачиться в серые одеяния с белой повязкой на глазах — символ покаяния и слепой веры. Их голос запрещён — они могут говорить, только вознося молитвы, либо читая вслух кодекс чистоты, священное писание Эл’Эннара.       На этом ход моих мыслей поменял свое течение. Я вновь вспомнила о Трисс, может, я ей завидую? Может где-то в глубине души я тоже хочу того же что и она? Только я трусливее, и боюсь признаться в этом даже себе…       Тем временем, погруженная в свои мысли, я и не заметила, как преодолела весь путь, как холодные каменные плиты, сменились мелким гравием. Тут же навстречу мне, забавно семеня, бросились две козочки.       — Простите милые, сегодня я не зашла в кухню за гостинцами вам.- проговорила я, но кажется они не расстроились, начали тереться о мои ладони своими мордочками, прося ласки.       Я часами проводила на скотном дворе. Кормила, поила, расчесывала шерстку, чесала животики тамошним обитателям. Здесь я как будто была на своём месте. Всё выстраивалось в стройный логический ряд, я знала что нужно им, они знали что нужно мне. Мне казалось, что я, как будто могу читать не совсем связные, мысли, было забавно наблюдать, как эмоции проступают на их мордашках. Здесь можно было не ждать предательства, кажется, только животные и умеют любить искренне, всем своим трепетным сердечком, ничего не ожидая и не требуя взамен.       За этими мыслями меня застал Ник. Он как обычно выбрался, из какой- то дыры под курятником, вальяжно потянулся, выгибая спинку и зевнул. Потом прошествовал ко мне и начал тереться о ноги, требуя ласки. Это был наш с ним секрет, его не должен был видеть никто другой, потому что он необычный лис. Его окрас был чёрным, и золотой орнамент поднимался от его хвоста и лап, глаза его горели золотом, совсем как мои… И я готова была поклясться что он понимал все что я говорю, и сам мысленно сказал, что его зовут Ник. Это было странно, в моих мыслях просто появилась чёткая уверенность, что это его имя.       Было понятно, что это не обычный зверек, он явно волшебное создание. А все что связанно с магией должно погибнуть. И я скрыла, что видела его.       Получив свою порцию ласки, он вытащил из заначки пойманного накануне голубя и взобрался на забор. Стал наблюдать за мной, своими прищуренными янтарными глазами. Солнышко припекало, и я постаралась как можно быстрее закончить дела на скотном дворе.       — Хорошего дня Ник — чмокнула я лиса в его черный носик.- И приятного аппетита.       Он облизнулся, спрыгнул и проводил меня до калитки. Это был своего рода наш ритуал.       Мимоходом забежав на кухню, оставила там корзину с яйцами, и поспешила в дальнюю часть храма. Туда где в маленькой коморке, царил аромат сушёных трав. Где ждало милое сердцу лицо, испещрённое старческими морщинками, ласковые руки, что несмотря на натруженную грубость кожи, могли касаться нежно-нежно. Добрые голубые глаза, которые взирали на меня с особой теплотой. Сестра Анна с самого момента моего попадания в сиротский дом, взяла надо мной особую опеку. Я не побоюсь этого слова, она стала для меня второй мамой, хоть первую я и не знала, она показала мне как это, иметь любящую мать. Поэтому я и не пеняю на судьбу, а скорее считаю себя её баловнем, ведь многие в нашем доме не могли похвастать и долей того- что есть у меня.       Сегодня я несла к ней с собой свою печаль. Мне нужно было выплакать непролитые слезы, вдоволь пожалеть себя, и чтобы Анна сказала мне, что все наладится.       И вот после получаса всхлипываний у неё на коленях, пока она гладила меня по голове, пребывая в глубокой задумчивости, она произнесла:       — Давай я расскажу тебе сказку? Как в детстве — я удивлённо подняла на неё заплаканные глаза, но все же со всхлипом кивнула. И она приступила, а я замерла с широко открытым ртом и распахнутыми глазами.       Анна сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями и приступила:       — В те времена, когда Эиру ещё носила на челе венец из звёзд, жила Великая Богиня — Дану, Мать всего живого. Она шла по земле лёгкой поступью, и где ступала — там рождалась жизнь: мхи стелились коврами, ручьи пели, как арфы, деревья поднимали головы к небу.       Но пришли времена тяжёлые. Разумные творения ее, забыв благодарность, стали рвать корни без молитвы, срубать священные деревья, строить из них дома без дани духам. Осквернён был лес — сердце самой Дану. Заплакала Мать Богиня, и слёзы её пали на кору дуба, ясеня, кедра, Ивы и Тиса. Из этих слёз, смешанных с соками деревьев и дыханием ветров, родились они — Дочери Леса, которых ныне зовут дриадами. Первой была Таэрлинн, из-под корней старейшего дуба. За ней пришли Лиоссанна из ясеня, Мурхад из тиса, Эльвара из Ивы и Ваэлна из кедра. Они стали душами деревьев, их голосами и памятью. С тех пор каждая из земель Эиру, имело дерево хранителя и свою сестру-дриаду, и каждая дриада — хранила гармонию в вверенных ей землях. Но если дерево ранить — дриада пострадает, если погибнет — она исчезнет, как утренний туман.       Она прервалась ненадолго, глаза заволокло пеленой глубокой задумчивости. Она размышляла стоит ли продолжать, или закончим на сегодня. Дрожащим, старческим, голосом, она продолжила.       Дану сердцем матери, безгранично полюбила своих дочерей. Но тяжкую ношу взвалила на их плечи.       Много тысячи лет прошло с тех пор. Но есть в памяти людей и эльфов особый сказ, история что брала свое начало не так уж и давно— та самая Таэрлинн, что вышла из чрева тысячелетнего дуба, была хранительницей земель, что принадлежали людям. Хранила окружающий лес. Соблюдала баланс.             Процветание царило в землях, что простирается под дланью защиты прекрасной девы.       Но однажды Таэрлинн увидела человека — мастера камня, что приходил в лес с поклоном. Он не вредил лесу— он слушал. Сердце его не хранило темных помыслов. Работая, он заводил песню чистым голосом, что ласкал слух лесной девы, словно шелест ручья, что течёт у корней ее дуба. И сердце её, сплетённое с корнями, впервые забилось по-человечески. Часами она наблюдала за его работой, любовалась, как камень поет под его руками. И не заметила дева, как сильно полюбила она его, что осмелилась на страшное— покинула свой дуб, приняв плоть, образ и голос смертной женщины.       И вышла к нему в вечерний час, когда туман вился меж трав, а юный мастер оканчивал свой труд.       Прекрасна была лесная нимфа, сперва красотой своей, а затем и мягким нравом, пленила она сердце юноши.       Нарек он её женой своей и привёл в свой дом из камня. Таэрлинн стала жить жизнью людей, забывая ветер в волосах и зов древних корней.       Из этой любви родилась дочь, и назвали её — Лесное Солнце, ибо волосы её были цвета летней листвы, а глаза горели цветами раскаленного солнца.       Но страдало сердце нимфы в каменных комнатах. Таэрлинн каждый день уходила в чащу, собирала коренья и цветы, шептала над ними слова Древней Матери и возвращалась, чтобы лечить больных. Она стала целительницей деревни, и многие приходили к ней за исцелением. Дуб её, хоть покинутый, но такой же могучий, своей кроной стремился в небеса, а корнями уходил глубоко в землю. Огромная сила хранились в тех корнях. Когда Таэрлинн касалась его, он наполнял её силой жизни, что даровала великая Дану.       Но не мог тот дуб в одиночестве, без девы лесной хранить баланс, гармонию природы и человека, случилось несчастье.       Неурожай пришел в деревню, скот начал хворать. А затем и старуха засуха пожаловала. Голод поселился в домах. То плата, за то что лесная нимфа посмела любить…       Страх вошёл в сердца людские. И начали шептать: ведьма живёт среди нас, что наслала беды. Кто-то сказал, что видел, как нечисть с кожей как кора, с травой вместо волос в полнолуние касалась старого дуба. И нечисть эта шептала слова на незнакомом языке, и дуб вторил ей.       Собрались люди ночью с огнём и злобой, принесли соломы, чтобы ярче горело, и подожгли. Дуб кричал сквозь пламя, и с ним кричала она. Сгорели вместе, как единое целое, прахом рассыпались на глазах у людей.                   Возликовал народ, посчитали, что покончили со злом. Не знали несчастные, что последнюю хранительницу погубили.       Лес начал хворать и умирать, ручьи пересохли, животные покинули эти места. Птицы больше не пели в ветвях, ни грибов ни ягод с того момента никто больше не нашёл. Болезни начали терзать все окружающие деревни….       Одинокая слеза, скатилась по лицу старушки.       Мужа Таэрлинн больше никто не видел. Кто-то говорит, что он обезумел от горя и сгинул, кто-то говорит что там же у дуба, где прахом распалась она, убили и его…       С тяжким вздохом закончила она. У меня так же спазмом сжало горло, такая печальная история любви…       — Да, точно, помню. Ты рассказывала мне ее в детстве. Тогда я любила представлять что эта девочка я, я спаслась, и умею колдовать, летать, разговаривать с животными…-улыбнулась я- ну знаешь, зеленые волосы, желтые глаза…       Лицо Анны преобразилось, глаза заискрились словно у юной девушки, Она обхватила мое лицо ладонями и посмотрела прямо в глаза смеясь.       — Сай. Это же всего лишь сказка милая! Зеленые волосы, это редкость только здесь, на землях людей. Из-за жестоких убийц… а в землях эльфов, например, там куда не дотянулась жестокая рука Иллюминарха, это обычное дело.       — Смысл этой сказки в другом, в том, что все требует платы. Ты должна понимать. Жизнь жестока, так было всегда. Так будет всегда… Иногда мне кажется, что мы приходим в этот мир, чтобы вдоволь испить чашу страданий. Но даже в самой горьким вкусе, можно найти сладостные нотки, в моей чаше, эта сладость- ты. — она пригладила мою голову и прижала к своей груди.       — Не печалься девочка моя. Ты тоже найдёшь свою сладость — она оторвала меня от себя и снова нежно посмотрела в лицо, — Знаешь милая, у меня для тебя кое что есть, давно уже стоило тебе отдать, да я все не решалась. Боялась подвергнуть тебя опасности. Когда то давно, ещё до твоего рождения я знала твою маму — я подскочила, в моей голове закрутился вихрь вопросов, впервые я от кого-то слышала о своих родных. Но Анна жестом попросила успокоиться.       — Всего я рассказать тебе не могу, скажу лишь, она была прекрасным человеком, и приняла страшную смерть. Она завещала мне позаботиться о тебе в случае беды. Знала она, что что-то случится. Я просила её бороться, но она безгранично верила в людей… В ней не было зла, и она в упор не видела зло в других, и вскоре как мотылёк, она полетела прямо в пламя… — Рассказывая это, она погружалась в воспоминания, и голос ее утихал, последнюю фразу она уже прошептала.       — Что ты имеешь в виду? — с замиранием сердца спросила я. Анна спохватилась, тряхнула головой, выныривая из омута воспоминаний, видимо поняв, что сказала лишнего.       — Так вот, она наказала, мне заботится о тебе. И я исполнила её пожелания. Я взяла тебя, и скрыла от чужих глаз в этом храме.       — Скрыла? Я думала ты всегда здесь жила. И просто взяла под свое крыло …       — Не от кого конкретного, просто, от опасностей мира. Тут тихо, спокойно и умиротворенно. Мои познания в травах пришлись, кстати, и настоятельница разрешила нам остаться. Я много трудилась, продавала свои травы и лекарства на рынке, и смогла оплатить тебе ренту здесь — ещё одна моя надежда осыпалась прахом. Не родные оплачивали моё содержание. Ренту вносила эта слабая хрупкая женщина, которая будучи сама безграмотной, позаботилась не только о том, чтоб чужому ребёнку было что поесть, но позаботилась даже о моем образовании. При этом ни разу не упрекнув, была рядом. Верным другом, наставником.       Я соскочила с места и обняла её крепко-крепко. Вместе с рухнувшими ожиданиями, во мне как-бы разжалась пружина и принесла облегчение. Больше не надо ждать, что кто — то вернется из прошлого, теперь есть только будущее.       — Скажи, а почему ты решила спрятать меня здесь? Более неподходящего места, кажется найти невозможно! — спросила я.       — Знаешь, как говорят, хочешь, что-то скрыть, положи на самое видное место.- Анна лукаво улыбнулась.       Она тяжело поднялась, возраст давал о себе знать, покопалась где- то на дне сундука, и выудила оттуда сверток. Аккуратно развязав узел, она достала сгоревшую веточку, брошь, и книгу в твёрдом переплёте.       — Вот. Это принадлежало твоей матушке. Она закрепила брошь у меня на груди, а затем протянула книгу.       — Сюда она записывала все, что она знала специально для тебя. Это она научила меня всему, что я знаю. Наверно, в книге ты узнаешь ещё больше…       Я не смела, открыть эту книгу, я хранила ее столько лет. Но она только для тебя. Пообещай! Что никому из людей ты её не покажешь!       — Обещаю! — я была растеряна, но конечно я понимала, что там записан не рецепт куриного супа.       «-Гори, ведьма! Гори!» — тихо, себе под нос, прошептала я в задумчивости.       — Скажи, а кем была моя мама? — Задала я главный вопрос мучавший меня.       — Она была травницей, как и я. — И немного помолчав, сказала:       — Нам пора, еще столько дел! — Анна поднялась с лавочки, но я схватила ее за руку.       — Погоди, ты не можешь закончить этот разговор вот так. Сказала про маму, вручила книгу, и думаешь, что я просто пойду дальше? — эмоции переполняли, меня я впервые слышала хоть что- то о родных, и хотела услышать больше.       — Сейчас тебе придётся. Не веди себя как маленький капризный ребёнок, чтобы я не пожалела о том что открыла тебе. — холодная сталь послышалась в ее голосе, но увидев боль в моих глазах тут же смягчилась.       — Я расскажу тебе все что знаю, обещаю. Сейчас нам нужно выдать твою подругу замуж, все свободные руки на вес золота, а вечером приходи.       И мы вместе вышли за порог ее комнаты, разошлись в разные стороны молча, я лишь бегло посмотрела вслед удаляющейся старушки. Каждый унес в своем сердце что то свое.