Хроники Эйру: Пробужденная

•(Саир- уважительное обращение к вельможам, в землях Мор’Хайра. •Мир'Саэль- «Зеркало мира». Закрытый город, где не рады чужакам. Последний оплот, выживших лунных эльфов и ковена ведьм. Правительница, глава ковена —Шаэл’Мора )

***

      Солнце уже клонилось к закату, а шатры нашего каравана уже стояли на местах. Мне же не позволили даже спуститься на землю. Я по прежнему сидела на жестких досках телеги, не в силах пошевелиться из за тугих пут. Мальчишка с которым говорил Данте, прибежал , запыхавшийся, и привёл с собой мужчину — полного, с недельной небритой щетиной, в засаленном жилете и грязных сапогах.       Он выглядел, отталкивающе, говорят первое впечатление обманчиво, но это не тот случай. Толстяк склонился перед эльфийским вельможей в глубоком поклоне, едва в ноги ему не бухнулся, а его маленькие глазки, почти скрытые за пухлыми щеками, заискивающе бегали. Каждое его движение было фальшиво, каждое заверение в безграничной преданности лживы.       У этого человека была только одна вера— деньги, и лишь один бог— алчность.       У меня похолодело внутри. Он что — этому меня собирается продать?Мысль, что этот тип сможет касаться меня, дышать рядом, приказывать, вызвала тошноту.       Сначала — ком подступил к горлу. Потом захотелось кричать.Но я знала — крик ничего не изменит. Здесь криками никого не удивишь. Я лишь покажу свою слабость, продемонстрирую свои страхи, а тот кто боится– априори проиграл.И только теперь до конца дошло: Данте не шутил. Не пугал. Он действительно собирался продать меня как вещь.       Я вспомнила его слова, холодные, произнесённые когда-то с ленивой усмешкой:       «Подумай над тем, чтобы сдохнуть. Потому что я придумаю для тебя кару, хуже смерти.»       А потом — другое, сказанное в гневе:       «Продам тебя в бордель. В самой грязной дыре. За пару медяков.»       Мне не было Страшно, потому что я ему не поверила. За что со мной так поступать? Я до сих пор не могу понять что же я сделала ему? Хоть и понятно в целом, что видимо не такой уж обычной травницей была моя мама, Анна либо лгала, либо и сама не знала всей правды.       Где-то глубоко внутри оставалась наивная уверенность, что всё это — игра. Он же дракон. Избранный богиней мудрости оберегать этот мир. Герой. А герои так не поступают, правда же?..Но теперь я вижу — поступают. При чем без капли угрызений совести.       Уже поздно бежать. Поздно молить. Поздно верить в справедливость.Я уткнулась лицом в колени, связанные руки стянулись сильнее, чем обычно, кожа саднила.Я накрыла себя руками, словно могла построить из них дом, убежище, как в детстве, когда пепельные сестры бранили меня за шалости.       Слёзы не шли — вместо них в груди пульсировала сухая, режущая паника.Сердце билось часто, будто пытаясь вырваться из тела и убежать вместо меня, оставив им, ненужную, пустую оболочку.       Данте стоял неподалёку, лениво, как хищник, наблюдающий за слабой добычей. Он что-то втолковывал пузану, время от времени кивая в мою сторону.       Я поняла по его ухмылке: он ждал этого момента. Ждал, чтобы увидеть, как я сломаюсь. Как на моём лице впервые появится осознание.       И вот сейчас, именно сейчас, по всем законам жанра, он должен сказать, что это шутка! Что я усвоила урок, и теперь он вернет меня назад, погрозив пальцем на последок. Но этого не случилось.       Когда они подошли ближе, я почувствовала, как тень этого неприятного человека упала на меня. Его взгляд был скользким и липким. Поросячьи глазки бегали по мне: лицо, волосы, грудь, бедра. Везде где меня касался его взгляд, я буд то чувствовала его руки.Он облизывал губы — быстро, судорожно, словно находился в лихорадочном возбуждении.       О великая Дану, пусть он думает о прибыли, а не о другом. Пусть его глаза блестят от звона монет в ушах, а не вожделения. Молитва пронеслась в моей голове и исчезла в никуда. Боги так же глухи, как смертные бессердечны!       Толстые пальцы схватили меня за подбородок, заставив поднять голову. От него пахло потом, табаком и вином. Я дёрнулась, попыталась уйти от прикосновения, но торговец крепко перехватил меня за волосы, обездвижив. А Данте смотрел. Просто халаднакровно наблюдал, видимо желая быстрее разделаться с этим.       Пузан же, отпустив меня, заискивающе засеменил к Вал’Арэнну.       — О, Саир Вал’Арэнн, да осветят пески ваш путь! — пропел он напевно, низко кланяясь. — Моё сердце обливается слезами — не могу я купить у вас такой бриллиант! Это оскорбление для бедного купца, чьи кошели слишком тесны для столь сияющей звезды.— Отчего же уважаемый Хашир – Данте прямо смотрел на меня, и усмехнулся – неужели недостаточно красива для тебя?       У меня в груди разлился жар, который тут же поднялся к щекам. Не от стыда — от ярости. Кто ты, чтобы так говорить обо мне? Чтобы решать, кому принадлежу я и моя жизнь? Он похитил меня, унижал, морил голодом, а теперь… теперь выставил на продажу, словно кусок мяса.       И даже сейчас — забавляется. Ему нравится это.       Я смотрела на него снизу вверх и, к своему ужасу, думала: а ведь это не демон, которыми пугают детей по ночам. Просто смертный. Слишком гордый, слишком самовлюблённый. Смертный, который решил, что чужая жизнь — его право.       Толстяк всплеснул руками, будто отмахиваясь от обвинения:       —О, Саир, Саир, прошу! — пищал он. — Я не смею оскорбить ваш вкус! Пусть она и запылена, как редкий жемчуг в песках, но стоит лишь омовить её — и взойдёт светлая луна красоты! Но, клянусь Солнцем над дюнами, мои средства — лишь капля в море! Её судьба — быть украшением дворцов, не скромного дома торговца. К тому же, вы сами сказали, она из рода благородных, владеет грамотой… Ах, если бы я мог позволить себе такую роскошь!— А потом понизив голос добавил: — Ай-яй — Клянусь лотосом из вод Тар-Халима, говорят, Саир, есть на юге долина, где рождённые под тенью лунных башен видят мир иначе. В её волосах — зелень весенней листвы, что принадлежит лишь детям Шаэл’Моры. Пусть я человек простой, но даже я узнаю кровь древних, когда она стоит передо мной.       —Не переживай, достопочтенный Хашир , Если в ней и есть кровь главы ковена ведьм, она им не нужна. Я отправлял в Мир'Саэль гонца, и он вернулся без языка. Ответ более чем очевиден.       Он сделал шаг ближе, почти вплотную к толстяку, и добавил тихо, будто между прочим:       — Уступлю за два золотых. Потянешь?       Торговец прижал руки к груди, чуть поклонился облегченно выдохнув:       — О, Саир, вы щедры, как сама пустыня! — выдохнул он. — За два золотых я с радостью приму ваш дар, и да пребудет благословение ветров над вашим домом!       Я не выдержала. Слова вырвались сами, прежде чем я успела подумать:       —Не будет этого! Я не принадлежу этому господину! Я рождена свободной и не продаюсь!       Голос дрогнул, лошадь резко дёрнула повозку, и я, потеряв равновесие, рухнула на дно телеги. Воздух вылетел из лёгких, удар отдался в голове тупой болью.Хохот. Громкий, хохот оглушил меня, казалось он звучал отовсюду. Смеялись все — торговцы, прохожие, даже мальчишка с корзиной фруктов.Не над падением, нет… над тем, что я сказала. Над самой мыслью, будто рабыня смеет произнести слово «свобода».       Я лежала, вжимаясь лицом в доски, чувствуя, как горячие слёзы, пропитанные пылью, катятся на губы.Боль, стыд, злость — всё смешалось в один горький ком.       —Це-це-це… Ай, Саир, вы слышали? Характер — как у дикой кобылицы, — пробормотал он, одобрительно цокнув языком. — Но и таких можно укоротить, у Хашира— будет мурлыкать, как ручная кошечка.       Он полез в карман, достал две монеты и протянул их Данте.Две монеты.Вот во что оценили мою жизнь. Два кусочка золота — за мое прошлое, настоящее и будущее.       Данте даже не взял их сам. Брезгливо отмахнулся, бросив короткий взгляд на меня, он кивнул слуге. Юноша подошёл, забрал плату, а дракон, как всегда, остался безупречно холоден.Как он может быть таким спокойным? Разве у него внутри ничего не шевелится? Ни капли сомнения, ни искры вины?Наверное, нет.       Торговец, тем временем, уже крутился рядом, развязывая верёвку на моих ногах. Узлы сдались с противным треском — я почувствовала, как кровь возвращается в ступни.       Шанс. Наконец-то шанс.       Если дернуть сейчас — убежать, спрятаться среди палаток, раствориться в толпе… В такой толчее можно и затеряться, если скрыть волосы. Но страх всё ещё держал.       — Эй, Фарид! — гаркнул пузан, и я вздрогнула. — Неси браслеты с рунами! Вдруг наша жемчужина решит колдовать — не хотелось бы, чтобы кто то пострадал— последние слова, явно предназначались мне.       —Достопочтенный Хашир— раздался голос Данте.       Он уже сидел на коне, готовый оставить эту “небольшую неприятность” в прошлом. Толстяк замер, судорожно перехватив мой локоть — будто опсаясь что дракон передумает.       — Да, Саир! — поспешно ответил он, расплываясь в угодливой улыбке.       — Когда будешь её продавать? На какой день назначены торги?       — Ах, Саир, разве такой товар может залежаться? — пропел он, кланяясь. — Сегодня же пошлю глашатаев — пусть зовут народ, пусть поют о её красоте на каждом углу! А завтра — завтра проведу торг, как велит традиция.       Данте кивнул, ни слова больше не сказав, и пришпорил коня. Пыль поднялась клубами, накрыла меня с головой. Я закашлялась — а когда подняла глаза, его уже не было.       Хашир стоял, глядя вслед, задумчиво чавкая губами. Вид у него был довольный, как у кота, который наконец добрался до кувшина со сливками.       — Ха! Пусть солнце сожжёт его гордыню, — хрюкнул он, подбрасывая монеты и любуясь их блеском. — Богат, как эмир, а ума — как у осла, пьющего из грязной лужи! За такую красавицу… два золотых! Ха! Ты принесёшь мне прибыли в тысячу раз больше, жемчужина пустыни.       Жирные пальцы, в кольцах, с потёками пота между складками кожи, медленно потянулись к моему лицу. Меня затошнило.И тогда я рванулась — изо всех сил, так, что путы на запястьях прорезали кожу. Пузан не ожидал, и я вырвалась. Боль в руках отозвалась вспышкой, но я уже бежала.Сквозь людской поток, мимо лавок, палаток, лотков с фруктами. Я слышала, как кто-то кричит позади, как падают ящики, как ругаются купцы. Неважно. Главное — бежать.       На мгновение я оглянулась — и это была ошибка.Не заметив, куда лечу, я врезалась во что-то твёрдое, массивное — и отлетела назад, рухнув на пыльную мостовую.Боль пронзила спину, воздух вышибло из лёгких, мир намиг потемнел.Я зашипела, открыла глаза… и замерла.       Передо мной стоял мужчина. Высокий, под плащом из плотной ткани, подбитый мехом, несмотря на жару.Капюшон скрывал лицо, но борода с проседью была видна.От него веяло безжизненным холодом и тоской.Он наклонился.       —Вы не ушиблись? — спросил он спокойно и протянул руку.Я приподнялась, чувствуя, как дрожат ноги.       — Вам ответить вежливо… или честно? — спросила я, едва удерживая сарказм от дрожи.       Он засмеялся тихо, мягко и снисходительно будто прощает маленькую шалость ребёнку.       —А вам палец в рот не клади, да? По локоть откусите.       —На вашу удачу, я не голодна, — буркнула я, пытаясь подняться, не беря его руки.       Он посмотрел на верёвки, перетягивавшие мои запястья. Взгляд стал другим — острым, холодным. Улыбка исчезла.Сзади послышались голоса:       —Она побежала сюда!       —Быстрее, или шкуру с вас спущу!       Я вздрогнула, инстинкт взял верх — хотела броситься прочь. Но мужчина перехватил верёвку у меня на руках и дёрнул, вернув на место.       —Ты что, уличная воришка? Что натворила? — спросил он с лёгкой досадой.       — Она — моя! — донёсся запыхавшийся голос.       Я обернулась — и увидела Хашира. Он стоял, согнувшись, тяжело дыша, пот катился по его лицу, а потрепанный платок едва справлялся с потоком.       — Ох, духи пустыни… вот это пробежка! — прохрипел он. — Саир, отпустите её, прошу. Моя она.       Незнакомец не ответил. Его пальцы всё ещё держали верёвку, прямо возле моих кистей. Она перетягивала кожу, и руки уже немели.       Отдышавшись Хашир поднял взгляд — и застыл, как человек, увидевший собственную смерть.Даже бронзовый загар, говоривший о долгих днях под солнцем пустошей, не спас его — лицо стало серым, пот блеснул на висках.Толстяк тяжело сглотнул, потом рухнул в глубокий поклон, едва не коснувшись лбом мостовой.Голос, когда он заговорил, дрожал, будто он боялся не услышать ответа, а услышать его слишком близко.       — О, великий Саир, повелитель теней и мертвых ветров. О, свет Великого Солнца, — выдохнул он, не смея поднять глаз. — Я… я не ведал, что вы снизошли до таких троп. Пусть пески поглотят мою неосторожность! Смиренный торговец Хашир не дерзает стоять на вашем пути.       Незнакомец даже не повернул голову в сторону торговца, он так же безотрывно смотрел на меня.—Где же ты раздобыл такое сокровище? — Мужчина говорил спокойно, не повышая голоса, но Хашир явно его до смерти боялся.       — Эта девушка — лишь песчинка на ладони судьбы! Я купил её по праву, но если взор ваш пал на неё, пусть будет так, как желаете вы.       Он осмелился приподнять голову, но тут же снова опустил взгляд.       — Прошу лишь — не карайте слугу, не отнимайте хлеб у семьи моей. Позвольте оставить её до завтрашних торгов. Я приготовлю всё, как подобает вашему статусу. Клянусь именем Солнца над Дюн-Марой, я лишь ограню этот бриллиант для вас.Он произнёс последнее, бьясь лбом о землю, и голос его сорвался.       Даже его привычная фальш исчезла— остался только страх.       Незнакомец отпустил верёвку, но, по прежнему не отводил взгляд.       —Завтра, значит… — тихо повторил он.       — Точно так, Саир, да хранит вас караван ветров! — закивал Хашир, и подбородки на его шее задрожали, будто желе.       Мужчина медленно провёл взглядом по мне, как будто изучая, Потом снял с моего плеча выбившийся локон — и пропустил его сквозь пальцы.Волосы переливались зеленью блекуя на солнце.       —Непременно буду, — сказал он негромко. —Сбереги её до завтра, — добавил уже с нажимом, и это слово прозвучало как приказ.       Я вздрогнула. Сейчас от его тона по коже побежали мурашки, будто в воздухе пахнуло зимним холодом. Или на меня так повлиял страх толстяка?!       Хашир закивал с криво натянутой улыбкой:       — Будет сохранена, как луна в омуте, Саир! Слово Хашира!       Когда чёрный плащ скрылся в толпе, торговец резко переменился.Его рука впилась мне в плечо, ногти больно вонзились в кожу.       — Ах ты, дочь шакала… — прошипел он, и от запаха дешёвого вина меня скрутило от тошноты. — Попробуешь бежать ещё раз — и как Лирталос лишил змею ног, заставив вечность ползать, так я лишу тебя твоих! Поняла, дитя глупости?       Я смотрела ему в глаза, не опуская взгляд.       —Поняла, — сказала я ровно.       Но Хашир не успокоился, видимо желая отыграться за недавнее унижение, он толкнул меня, а в следующий миг удар в живот выбил весь воздух, я едва вскрикнула отлетев к стене ближайшего дома, как он навалился сверху, ладонь легла на горло, сжимая.       —В тебе бушует буря — прошипел он, впиваясь пальцами в моё горло. — А я не люблю бурь. Они мешают торговле.       Воздух закончился. Мир стал серым, затуманенным, звуки слились в сплошной гул. Я чувствовала, как кожа под его рукой горит, как в груди нарастает отчаянный зов к жизни — примитивный, звериный. Когда он, наконец, ослабил хватку, воздух ворвался внутрь с таким свистом, будто я вынырнула из-под воды. Я рухнула на землю, хватая ртом пыль и кислород вперемешку, кашляя до слёз.       Хашир опустился рядом, тяжело дыша. Его рука скользнула по моим волосам, по шее, ниже…Я отпрянула, а он ухмыльнулся. Схватил меня за подбородок, грубо заставив поднять голову. Близко. Слишком близко.       — О, пламя пустыни… глаза твои не знают страха. Что ж, посмотрим, долго ли ты выдержишь.       Он отстранился и отвесил мне звонкую пощёчину.       —Сперва Саир Вал’Арэнн — произнёс Хашир, криво ухмыльнувшись— А теперь… этот человек в чёрном, что шепчется с тенями. О, девочка, у тебя талант — привлекать беду, как финиковый сок мух. Где бы ты ни прошла, за тобой остаётся след из глупостей.       Он развернулся к своей шайке, раскинув руки, словно перед публикой на базаре:       — Говорили мне: непорочная, как лунный свет! Чиста, как снег на вершинах Рах’Нара! — Он захохотал сипло, с отрывистыми вдохами. — Пф! Смотрите, братья, а мужчин вокруг нее как песка в пустыне!       Толпа взорвалась смехом. Тяжёлым и грубым. Каждый звук резал слух, как тупой нож. Я больше не чувствовала стыда — только усталость. Глубокую и всепоглащающую.       На запястьях щёлкнули браслеты. Металл холодом врезался в кожу, руны вспыхнули, как маленькие языки пламени, и тут же потухли, оставив лёгкое покалывание. Я не маг, но он отчего то опасался.       Хашир прищурился, качнув головой, и мягко проговорил, как будто вещал пословицу:       — Верблюд может быть горбат, но уздечка всё равно держит его за шею. Так и с тобой, жемчужина моя. — Он шлёпнул ладонью по воздуху, довольный собой, и вся его шайка вновь заржала.       Я не сопротивлялась. Не потому что смирилась — просто сил больше не было. Тело тряслось, как осиновый лист на ветру.       Кто то схватил меня под руки, и волоком потащили вниз по улице. Я потеряла счет поворотам и маленьким улочкам, пока наконец синее пустынное небо, не сменилось белым потолком, какого то здания.       Открылась дверь и руки державшие меня пропали, и я рухнула будто в пропасть. Но я не почувствовала удара— просто утонула в подушках, тяжёлых, душных, пропитанных пряным запахом.       Голоса растворялись где-то вдали, дверь закрылась, засов щёлкнул.       И наступила тишина.