элегия, отзвук которой — вечность

Рери в самом деле пытался прислушаться к совету Кирилла из соображений сохранения собственного достоинства, но одержимость им брала верх. Мысли об этом странном юноше, всего один раз помешавшем его безупречному расписанию, теперь ежедневно выбивали его из колеи и привычного механизма действий. Это сводило с ума. Буквально. Рери не понимал свое собственное сознание и в то же время не мог ему противиться. Его увлечение становилось маниакальным и не поддавалось никакому контролю. И единственное, что он мог делать — дрожащими от недосыпа и перевозбуждения руками создавать то, на что он был способен даже в таком состоянии: последовательности, закономерности и системы на многочисленный листах бумаги. Каждая из них была лучше предыдущей, но в каждой из них обязательно красовался жирный вопросительный знак посреди всех надписей. На первых страницах он был аккуратный как и весь почерк Рери, но чем дальше мир погружался во тьму ночи, тем более хаотичными и разбитыми казались все его записи. Мертвенный пугающий хаос Кирилла внедрялся все глубже в его выверенный годами порядок. Тем не менее вторая бессонная ночь дала свои плоды и утром в палате Кирилла он стоял уже с готовыми ответами на всех вопросы. Пробелы все еще оставались, но своей работой Рери был доволен. — Рассказывай, мне самому становиться интересно. На этот раз юноша встретил его еще в пижамной одежде, лежа в кровати, но уже относительно бодрым. Он читал книгу, вероятно, с самого пробуждения, которое произошло не так давно, но отложил ее сразу, когда услышал звук открывающейся двери. Рери Кирилл пригласил сесть к нему на край кровати. Он со всей присущей ему педантичностью расправил угол одеяла, чтобы не пачкать чистые простыни уличной одеждой и только после этого принял предложение, садясь и доставая первый лист. Если ночью он исписал достаточно увесистую стопку, то сейчас в папке у него лежало всего три штуки. — Я проанализировал ошибки в расчетах, на которые ты указал, и все еще остаюсь при своем убеждении, что психиатрический диагноз привел к сбоям в работе организма. Этому сопутствовал твой… деструктивный образ жизни, который ты называешь режимом, — на листе была расписана крупными небрежными буквами целая цепочка, начинающаяся со слов “триггер → диагноз → саморазрушение” и заканчивающееся неутешительной фразой “полное принятие неизбежного”. Все, что было посередине Рери в своем повествовании опустил, оставив их для себя как опорные точки. — Что касается твоего смирения и твоей подсказки… Я долго не мог сопоставить все в одну линию, всегда оставались пробелы, но я считаю, что ответ очевиднее, чем твои загадки. Сопоставив твою болезнь с тем, что ты охарактеризовал себя “частично мертвым внутри”, я сумел встроить в цепочку только одно: недавно ты пережил клиническую смерть, именно она стала и причиной твоей госпитализации и переосмыслением собственной жизни. Я совру, если скажу, что теперь в твоей системе не осталось дыр и все сошлось. Но этот ответ окончательный. Признавать свое несовершенство было тяжело, но Рери все также следовал первому возникшему протоколу “всегда говорить Кириллу правду”, и даже если правда была в том, что он не способен разгадать его загадки, это не станет исключением. Рери внимательно разглядывал каждое движение, каждое изменение мимики Кирилла. Отвечать сразу он не собирался. Обдумывал его слова, украдкой поглядывал в листы, будто бы стараясь найти что-то, за что мог бы зацепиться. В конце концов, он и вовсе сел в кровати, подкладывая подушку от спинки к себе на колени, под руки, чтобы удобно на нее опереться, и даже не спрашивая разрешения, забрал все три листа. Юноша на что-то едва слышно хмыкал, время от времени переводя на собеседника взгляд. Тот сидел как на иголках, нервничая, словно провинившийся перед родителями мальчишка. Наконец Кирилл окончательно поднял на него глаза. Эмоции в них не считывались. — Рери, я не псих. Не все поведенческие отклонения определяются психиатрией. По собственному примеру других людей судить не нужно, это редко дает результаты, — казалось, что он пытался пристыдить Рери, только вот один уголок губ приподнялся в самодовольной усмешке. Он вновь не упустил шанса его поддеть, хотя вероятно, и не злился вовсе. И возразить что-то Рери он даже не дал. — Но ты подобрался ближе, чем я рассчитывал, и правильно предположил про клиническую смерть, но ошибся со временем. Это случилось, когда мне было десять. Сейчас я пока живой, — он хмыкнул, губы изогнулись в полуулыбке. — Тогда я не понимаю, что сейчас стало двигателем твоего восприятия. — Ничего. Почему ты решил, что сейчас на меня что-то повлияло? Рери приподнял брови, задумываясь над вопросом Кирилла. Сомнений в этом почему-то у него не было изначально. — Не знаю… Возможно, мне казалось, что человек с потухшим огнем не сможет ни прожить так долго, ни чего-то добиться в жизни. Я видел детей, которые умирали просто потому что не хотели за что-то бороться в жизни. — Интересные у тебя познания, — грустно качнул головой Кирилл. По взгляду стало понятно: он тоже видел, он знает, о чем говорит Рери. — Откуда? — Мои родители содержат хоспис. Я там вырос. Видел много того, чего никто предпочел бы не видеть. Но ты не похож на тех людей. Поэтому ты меня и заинтересовал. Ты другой. — Потому что я и не терял своего огня. Я адаптировался к реалиям жизни, — улыбнулся он. — Ну что, архитектор, ты готов собрать свой пазл до конца или попытаешься еще? Рери молча покачал головой. Лимит был исчерпан. Мозг работал на пределе последние два дня, организм тоже. Оказавшись сейчас сидящим на кровати, он наконец почувствовал, насколько на самом деле утомился и как сильно его клонило в сон. Даже если бы у него были мысли, структурировать их в подобном состоянии, Рери бы не смог. Юноша одобрительно ему улыбнулся и протянул руку для официального знакомства. — Флинс Кирилл Чудомирович, майор полиции. Родился в Республике Карелия, близ города Пудож. Переехал в Петербург в возрасте семнадцати лет на учебу, с двадцати одного года заступил на службу. С двадцати семи лет регулярно прохожу здесь лечение, официально имея диагноз аутоиммунный энцефалит идиопатического характера. Рери с помощью последних своих ресурсов анализировал, где был прав, а где ошибся, пытался усвоить и разложить всю полученную информацию. Однако, среди нее он нашел ответы не на все вопросы. — Официально? А неофициально? И ты не рассказал остального. — Терпение. Ты еле функционируешь, если я расскажу все разом, ты просто будешь не способен обработать информацию, — невозмутимо возразил Кирилл, продолжая. — Неофициально я постоянно слышу шум. «Эхо» голосов, звучащих у меня в голове. Когда мне было десять лет, я по неосторожности угодил зимой в озеро, провалившись под лед. Меня вытащили случайно проезжающие мимо люди, но сердце остановилось до приезда скорой. Я провел на том свете почти час. — Но это… — Невозможно, ты прав, — спокойно кивнул Кирилл, неотрывно смотря в глаза Рери, в которых, казалось, видел все его недоумение и недоверие, но несмотря на это продолжал рассказ. — Я не знаю почему, они не последовали протоколу. Вероятно, из-за жалости. Но я действительно вернулся оттуда, а вот дверь за мной не закрылась. Из нее и доносится этот шум, постоянно. Чем ближе я к трупам, тем он сильнее, превращается уже в реальные голоса, крики, эмоции. А всю оставшуюся часть жизни просто фоновой шум. Это и поменяло один раз и на всю жизнь мою картину мира. Недоумение Рери сменилось нескрываемым раздражением. Он потратил две бессонные ночи, жертвуя своим временем, своими ресурсами, своими делами, чтобы узнать как можно больше о человеке, который, казалось, мог бы его понять и дать ответы на множество вопросов. А он все это время водил его за нос и просто издевался, воспользовавшись его состоянием. — Ты хочешь сказать, что слышишь мертвых? И рассчитываешь, что я в это поверю? Да, я устал и вымотался, но это не значит, что я куплюсь на такую чушь! — Рери впервые за эти дни говорил громко, эмоционально, минуя доводы и логические факты. А под конец своего небольшого монолога резко поднялся с кровати и направился к двери со всеми своими бумажками. — Рери, я серьезно. Я бы не стал тебе врать, — голос Кирилла звучал ровно, спокойно, но предельно устало. Он не собирался ничего доказывать, вместо этого констатировал факты так, как будто говорит просто о погоде. Рери невольно замер и обернулся. — Я слушаю, — он давал шанс объясниться. — Когда я пришел в себя, первое, что я почувствовал — холод, пронизывающий кости и ткани изнутри, при каждом вдохе, каждом движении. Следом — шум. Я не понимал, что происходит. А потом связал смерти в больнице с тем, что звучит у меня в голове. Потом возвращение домой и голоса доносящиеся с кладбища, — Кирилл на секунду замолчал. В безжизненных глазах выражалась усталость. Он медленно поднял до этого момента покоившиеся на подушке руки и протер лицо ладони, в итоге зарываясь пальцами в волосы. — Это со мной всю осознанную жизнь, я воспринимаю понятия о жизни и смерти иначе, и я всегда понимал, к чему меня рано или поздно это приведет. И о таких вещах я бы просто не позволил себе врать. Особенно такому человеку как ты. Рери слушал его, практически не дыша. Кирилл звучал убедительная, ему хотелось верить. Когда тот закончил, Рери быстрыми, но легкими шагами вновь приблизился к кровати, присаживаясь рядом с Флинсом, аккуратно и практически невесомо, как будто боясь спугнуть момент откровения, которого он ждал эти дни. — Мои родители рационалисты, люди с медицинским образованием. Но… я всегда был уверен, что после смерти жизни не может просто оборваться и… перестать существовать, — Рери запинался, говорил тихим сбивчивым шепотом, то и дело пытаясь выровнять дыхание, но тщетно. С предельной осторожностью он сначала просто протянул руку к Кириллу, а после все же позволил себе прикоснуться к его руке. — Просто… поверить в то, что мертвых можно слышать… Я всю жизнь старался их понять, услышать последние желания, добраться до самой сути. А сейчас ты говоришь что вот так просто их слышишь. Кирилл накрыл свободной рукой ладонь Рери, покоящуюся на его предплечье, но жест был лишен всякой нежности, напротив, прикосновение было тяжелым и твердым. — Это не «так просто». Я никогда не слышу тишины. Шум всегда чуть громче, чем звуки внешнего мира. И если мир слишком громкий, голова разрывается еще и от постоянной какофонии внутри. Я не общаюсь с мертвецами за чашкой чая, я слышу их крики, боль, самые сильные и чаще всего негативные эмоции. Каждый день, каждый час, это все подходит через меня. Я не могу спать, потому что они говорят по ночам громче, — Флинс не жаловался, он говорил спокойно, но в его голосе слышалось желание наконец быть понятым, быть услышанным. — Мой дар — не диковинка. Мой дар — мой персональный убийца. Мой организм начал атаковать сам себя, не выдержав в конце концов работы в таком режиме. Рери закусил губу, переведя взгляд с лица и Кирилла на его руку поверх собственной руки. Когда он говорил об этом, пальцы едва заметно напряглись. То, что он называл своим даром, скорее было его проклятием. Но уложить все в голове и в одну секунду принять целиком перевернувшуюся картину мира, Рери не мог. — Я не имел в виду, что тебе легко это дается. Просто мне трудно это все понять. Но я хочу попытаться, — уверенно сказал он, снова заглядывая в глаза Кириллу, в которых, кажется, вновь что-то блеснуло. — Я могу показать. Наглядно, — голосе слышалась благодарность. — Согласен. Как? — Пойдем сегодня ночью в морг. Я покажу, как это работает. Ты убедишься во всем сам. Где ключи я знаю. От такого предложения Рери на долю секунды завис, обрабатывая услышанное. В морг. При больнице. Ночью. Украв ключи. Его и без того натянутые с персоналом отношения могли окончательно кануть в бездну непонимания и презрения, если вдруг их поступок вскроется. Более того, это было полное нарушение его профессиональной этики и претендовало также на пару-тройку административных правонарушений. И самое абсурдное во всей ситуации было то, что предлагал ему это майор полиции. — Хорошо, пойдем. С точки зрения логики, этот поступок совершенно иррационален и не стоит своих рисков. Но со стороны системы, полученные таким образом данные необходимы для полного ее понимания. Риск быть замеченными ночью в морге достаточно низок, намного выше риск попасться за кражей ключей, но главная переменная в этом уравнении, твои, кажется, хорошие отношения с персоналом. Кирилл сразу кивнул на все его доводы. — Верно. Вторая переменная — мои профессиональные навыки. Таким образом, единственной проблемой является остаться незамеченными по окончании часов посещения и в коридоре на пути к моргу. В первой случае, я предлагаю тебе уйти из моей палаты заранее и пережать вечерний обход на балконе. В конце этого отделения есть балкон, закрытый для посещения. Пациентам туда просто не попасть, персонал ходит туда редко, а мне любезно предоставили от него ключ, чтобы я мог выходить туда на перекур, если на улицу спускаться нет сил, но хочется подышать свежим воздухом, а не сидеть у окна палаты. — Принято. Я пережду там полтора-два часа до того времени, пока ты не напишешь мне, что дежурная медсестра на посту ушла спать. Флинс одобрительно кивнул и потянул Рери свой мобильный телефон, чтобы тот мог ввести свой номер. — Я напишу. Куда тебе удобнее будет? — спросил он, забирая назад из рук Рери свой телефон. Однако в ответ на это тот лишь молча достал из кармана пиджака изящный кнопочный телефон Vertu. Кирилл присвистнул и тихо хмыкнул. — Понял… В сообщениях напишу. — Я буду ждать. Записать тебя в контакты как ясновидящий? Взгляд Кирилла резко сменился, стал ледяным и будто бы даже обиженным. — Не смей это так называть. Я не для того перед тобой распинался, через какой ад я каждый день прохожу. Рери поднял руки в примирительном жесте. Принято. В списке табуированных тем к режиму сна прибавились шутки про его способности. — Хорошо, прости, перегнул. — Забыли, — отмахнулся он, поглядывая на наручные часы, которые на этот раз были на своем законном месте. — У нас с тобой осталось шесть часов. Есть предложения чем заняться? — Тебя выпускают за территорию? В через дорогу есть хорошая кофейня. Я угощаю. — Выпускают, — кивнул Кирилл, его губы наконец тронула теплая улыбка. — Идем.

- - - - -

Свет фар машины разрезал черноту лесной ночи. Девушка дрожащими пальцами набирала номер скорой помощи, пока ее спутник вытаскивал на берег бессознательное тело ребенка. Чудом они заметили маленький силуэт на озере. И сразу же стали свидетелями его падения в воду. Ждать приезда спасателей не было ни возможности, ни смысла в такой ситуации. Пробираясь аккуратно ползком по льду молодой человек все же смог вытащить ребенка. Их спасло только то, что лед в остальных местах был достаточно прочный, целостность не нарушалась подводным течением, а зайти далеко Кирилл просто не успел. Одежда промокла насквозь, тело было холодным, губы успели посинеть. Время от времени раздавались короткие прерывистые попытки вдохнуть, но это больше напоминало судороги, нежели дыхание. Молодой человек сидел на снегу, пытаясь стащить с мальчика мокрую одежду. Девушка, окончив звонок, метнулась в машину за пледом. А гул голосов в голове Кирилла становился все ярче и четче. Он видел тени, фигуры, видел пейзаж того самого кладбища, которое он совсем недавно миновал, направившись к озеру. И холод. Жуткий, пронизывающий до костей все вокруг холод. Тени звали его по имени, просили подойти ближе, но ни одну из них он не узнавал. М0олодые люди заметили, что редкие прерывистые вдохи затихли совсем. Кирилл лежал теперь совсем неподвижно. Сердце перестало биться. Скорая все никак не ехала, местность была далеко от ближайшей больницы и даже от города. Единственное, что им оставалось — пытаться реанимировать мальчика. Полчаса, на холоде, не переставая, меняясь между собой. Оставить несправедливо умирать такого беззащитного ребенка им не позволяла совесть. Что происходило с его собственным телом, Кирилл не видел. Где-то в подсознании он понимал, что что-то не так, но будто бы что-то не давало ему уйти с этого кладбища. Пытаться разобрать гул чужих голосов становилось невыносимо сложно. Он просто сел на землю, облокотившись спиной на одно из надгробий и закрыл уши руками, надеясь, что это поможет хотя бы немого. Но весь этот вой, казалось, звучал у него же в голове, пока тени на самом деле молчали. Когда скорая приехала, и девушка, и парень уже оба замерзли и находились на пределе сил. А мальчик не подавал никаких признаков жизни. По протоколу они должны были констатировать смерть, однако, сложно сказать, что именно, но что-то вынудило их дать Кириллу шанс побороться за свою жизнь еще немного. Раз за разом они продолжали то, что до них начали случайные неравнодушные прохожие. Окрестности кладбища расплывались, затягивались черной дымкой. Все отчетливее мальчик осознавал, что находился совсем не на том кладбище, вид на которое открывался дома. Вернее, кладбище было то же самое, однако пространство вокруг него было искажено и подвержено жутким изменениям. Из темноты вытягивались ветви деревьев, на них в ряд покоились синие огоньки. Тени то и дело пытались до них дотянуться, но оказываясь вблизи, рассеивались. Кирилл, как завороженный, смотрел на этот танец. Ощущение, что отсюда нет ни входа, ни выхода, яснее засело у него внутри. Он не сопротивлялся, задумываясь, что возможно и сам станет или огоньком, или тенью. Но крики стали стихать, а пространство, в котором он находился постепенно растворялось. Все, что он слышал теперь был фоновый шум, в котором, если внимательно прислушаться, можно было отдаленно услышать все те же шепот, крики, и даже простые спокойные слова. А потом все стихло и мир окончательно погрузился в темноту. Спустя еще некоторое время после приезда скорой, тело ребенка все же дало ответ. Появился слабый медленный вдох и первая отчаянная попытка снова вдохнуть.