Фарфоровый мальчик

      Роскошь, играющая еще вчера вечером на палубе крузного лайнера, отошла на второй план. Нас встречает рутина обычных людей из Сан-Франциско 1920 года, чье утро начинается не с диетического завтрака в девять утра, нет, далеко не этим. Узкая улочка, зажатая между кирпичными стенами складов и фасадами лавок, была похожа на бурлящую артерию города. Она не просто жила — она пульсировала грубым, неприкрытым жизнелюбием. Воздух был густым коктейлем из запахов: едкий дух бензина от только что появившихся грузовиков смешивался со сладковатой вонью перезрелых фруктов, острым ароматом свежеразделанной рыбы и дымом от сигар в зубах торговцев. Под ногами грузчиков, в самодельных заплатах на робах, хлюпала грязная вода, смешанная с обрывками капустных листьев и выдавленными ягодами. Они сновали как муравьи, сгибаясь под тяжестью ящиков: одни — с бананами, символом новой потребительской роскоши, другие — с мешками картофеля или бочками с солеными огурцами. Их хриплые крики: «Берегись! Поддай! Проходи!» — тонули в общем гомоне. Суматоха была оглушительной. Это был не просто шум, а многослойная симфония большого бизнеса в его самом что ни на есть уличном проявлении. Над всем царил пронзительный свисток полисмена, пытавшегося хоть как-то упорядочить хаотичное движение. Грузовики, телеги, запряженные усталыми лошадьми, и новенькие, блестящие «Форды» образовывали затор, нетерпеливо бибикая хриплыми клаксонами. Водители, в кепках и подтяжках, выкрикивали друг в друга отборные ругательства. Между этим потоком металла и дерева ловко лавировали продавцы с тележками, заваленными связками редиса и пучками зелени. Хозяйки в простых платьях и пальто, с огромными сумками-сетками, яростно торговались у прилавков, ощупывая каждый фрукт, каждый кочан. Их голоса — быстрые, требовательные — сливались с зазывными криками торговцев: — Свежая клубника! Прямо с поезда из Флориды! —Устрицы! Лучшие устрицы в городе, полдоллара за дюжину! —Молоко! Прямо из-под коровы, чистое, как слеза! Повсюду мелькали кепки и шляпы — фетровые котелки у бухгалтеров, пришедших проверить поставки, и потрепанные картузы у рабочих. В углах, у дверей таверн, кучковались мужчины в новостых кипах, обсуждая последние биржевые сводки или, понизив голос, результаты бейсбольного матча и дела «сухого закона». Здесь, на рынке, можно было купить не только еду, но и бутылку плохо скрытого виски из-под полы. Вывески над лавками были простыми и понятными, без изысков: «Мясо и птица», «Зелень и фрукты», выкрашенные в яркие, быстро выцветающие на солнце цвета. Из открытых окон второго этажа, где располагались конторы, доносился стук пишущих машинок — еще один, механический голос новой эпохи. Это был мир на стыке эпох: здесь еще пахло лошадиным потом и навозом, но уже слышался рев двигателя внутреннего сгорания. Это был хаос, полный энергии, запахов, криков и жизни — неприукрашенное, бьющее через край сердце американского капитализма 20-х годов.       Эту картину нарушала разве что фигура мужчины-корейца, что само по себе было редкостью в те времена. Его черный костюм в тонкую белоснежную полоску и пальто цвета угля придавали его облику непринуждённую властность. Волосы были коротко и аккуратно подстрижены по современной западной моде, с безупречным пробором, уложенные блестящим бриолином. Лишь глубина следа, оставленного его классическими ботинками на грязном тротуаре, говорила о скрытой мощи его стана. Свой путь мужчина завершил у одной из непримечательных лавок. Вывеска «Oriental Imports» поблескивала белыми буквами на темно-синем фоне. От соседей лавку отличали разве что кристально чистые стены и ярко освещенные витрины, где горели электрические лампы. Темно-коричневые половицы встретили его скрипом. Здесь он ступал медленнее, чем на улице, не желая нарушать тишину, царящую в еще закрытом магазине. За прилавком, закинув ноги на столешницу, спал человек, укрывший лицо вчерашним номером «The San Francisco Examiner». Бедняга, видимо, пытался доспать последние драгоценные минуты до открытия. Но не ведал, что его планы так грубо нарушат. Незнакомец присел на край стола и с усмешкой взглянул на спящего. Выждав с десяток секунд, кореец со всей мощи ударил по носку его туфель. Бедолага вздрогнул и подскочил, как ошпаренный: —Эй, кто здесь?! Закрыто еще! — выкрикнул он, но, разглядев гостя, тут же сменил тон: — Чарли Харрис... Чтоб тебя кошки драли... Чего без предупреждения-то? Я думал, ты завтра, в четверг! — Коди, сегодня — четверг, — скрестил руки на груди мужчина и с укором посмотрел на приятеля. Кассир почесал затылок и медленно перевел взгляд на настенный календарь,где красным карандашом был обведен заветный день. Похоже, кто-то основательно запутался в числах. — Чёрт, я забылся, Чарли... Как добрался из порта, без приключений? Кайл, поди, уже дома? Чарли,не дослушав оправданий, поднялся со стола и неспешно прошелся вдоль прилавка. —Да, Намджуна встретил Джин, и они подбросили меня на машине. Как дела с продажами? И что это ты сонный, как муха осенняя? Опять до утра в пабе глазки строишь душке-омежке? — Мужчина взял с полки фарфоровую чашечку и ловко провертел ее на пальце. — А вот и не угадал! Вчера тут был сумасшедший наплыв покупателей, пришлось потом с бумагами засидеться до полуночи. А ты-то знаешь, как я это люто ненавижу. Ты вот по заграницам колесишь, а на меня взвалил контору, которая мне поперек горла. Кстати, как там переговоры наши? Коди был таким же корейцем, как и Чарли, но одевался иначе: классические брюки со стрелками держались на подтяжках, а сверху была надета рубашка молочного цвета, воротник которой опоясывал не завязанный галстук. Лицо его казалось бледным от недостатка солнца в это промозглое время года. Левый глаз украшал — если можно так сказать — шрам, тянувшийся от брови до самой щеки. Мужчина поправил закатанные рукава и принялся готовить две порции кофе. — По наводке от нашего человека, мы с Кайлом наведались в один из публичных домов в том квартале, где крутятся толстосумы. Но договориться с тамошней публикой оказалось не так-то просто. У японских коммерсантов в таких заведениях, кажется, мозги набекрень ходят. Пришлось отстегнуть Шейле, чтобы она их к нам подвела. Ты ее знаешь, против ее чар устоять трудно. Пару джентльменов с тугими кошельками мы все же заинтересовали. На следующий день встретились с одним из них, обсудили детали. Он пообещал нанести визит, чтобы лично удостовериться, что его товар будут продавать на выгодных условиях. А тут как раз у него была запланирована поездка в Сан-Франциско. Я считаю, это сама судьба. Теперь нужно навести лоск и здесь, и на складе. — Чарли поставил чашку на место и подошел к Коди, принимая из его рук кружку с кофе. — Значит, дел предстоит по горло? —Несомненно...

***

      Снаружи это было ничем не примечательное трехэтажное кирпичное здание на одной из узких, туманных улочек в районе Барбари-Коуст. Ни вывески, ни опознавательных знаков — лишь тусклый газовый фонарь, отбрасывавший желтоватый свет на массивную дверь из темного дуба. Единственной приметой для своих был маленький, тускло горящий синий фонарик над порталом — намек на название «The Blue Lily». Принцип был трехъярусным. На первом этаже, куда попадали лишь после одобрения через глазок-смотрок, гостей встречала густая, сладковатая атмосфера, сотканная из ароматов дешевого табака, жасминовых благовоний, виски-сырца и пота. Низкие сводчатые потолки из черного дерева были затянуты клубами дыма. Стены, обитые темно-бордовым бархатом, украшали дамские веера и выцветшие гравюры в якобы «восточном» стиле. Центр занимала дубовая барная стойка, начищенная до блеска, но исполосованная царапинами. За стойкой выстроились десятки бутылок без этикеток — виски, джин, самогон, настоянный на чем попало. Настоящий шотландский виски или французский коньяк припрятывали под стойкой для особых гостей. Здесь же подавали «чай» — так в заведении называли любой крепкий алкоголь, налитый из фарфорового чайника для конспирации. По периметру стояли высокие столики из того же дуба. Взоры посетителей неизменно притягивал скромный рояль, освещенный одним жалким торшером, где время от времени выступали местные таланты. Но такое удовольствие выпадало нечасто и лишь тогда, когда хозяйка заведения не скупилась на гонорар. «Бар у Мэйлин» — так когда-то называлось это место. Мэйлин была строгой и жадной до денег женщиной. Сейчас старушке около восьмидесяти, и живет она как раз на третьем этаже. Присматривают за ней верные люди, те, кто не поднял на нее руку, несмотря на все ее неблаговидные поступки. Женщиной она была непростой, но для некоторых стала второй семьей. Какой же секрет таил в себе второй уровень Голубой Лилии? Наверх вела узкая, скрипящая лестница в задней части зала. Здесь воздух был еще гуще и тяжелее — его пропитывал сладковатый, дурманящий запах опиума. Полумрак, нарушаемый лишь светом красных шелковых абажуров. Вдоль стен стояли деревянные нары, застланные тонкими матрасами. Вместо стульев — груды подушек. Это был лабиринт узких коридоров с дверями, за которыми скрывались маленькие, скромно обставленные комнатки. Комнаты для свиданий. Простая мебель — кровать с потертым покрывалом, умывальник с кувшином, стул, иногда ширма. Никакой роскоши, только функциональность. Выбор спутницы на ночь был донельзя разнообразен. Девушки разной национальности — китаянки, японки, ирландки, сбежавшие из дома или обманом привезенные в страну. Они сидели на стульях у дверей своих комнат или выглядывали из-за занавесок, заманивая клиентов. Их наряды — яркий шелк, густая косметика, тщетно пытавшаяся скрыть усталость. Их жизнь зависела от щедрости гостей. Некоторым везло, и какой-нибудь джентльмен считал благородным делом спасти пленницу, предложив ей брак. Такое случалось редко, но и у них бывали хорошие дни. Вот только клиентура — смесь портовых грузчиков, матросов сошедших с кораблей, мелких жуликов, полицейских на взятке и редких «толстосумов», искавших острых ощущений в запретном квартале, — оставляла мало надежды на лучшее.. «The Blue Lily» был миром в миниатюре — местом, где за тусклым блеском и дурманом скрывались порок, отчаяние и жестокая борьба за выживание в подпольном Сан-Франциско эпохи джаза и Сухого закона. С каждой минутой загоралось все больше фонарей, и, напротив, гасло все больше витрин по пути к месту, где можно было промочить горло привычным виски со льдом после долгого путешествия по морским просторам. Днем Голубая Лилия была обычным баром для каждого, но после шести вечера она, словно Золушка, обувала заветную туфлю, натягивая чулки, что держались на подвязках от корсета, укрытого шелком. Приятный звон колокольчика оповестил персонал о новом госте. Впрочем, эти гости были здесь завсегдатаями, и бармен уже улыбался, завидев двух корейцев, широко шагавших от самых дверей. — Я уже не надеялся на твой визит сегодня, думал, океанские волны тебя поглотят, — произнес он без капли расстройства. — Я не мог не навестить вас, Хосок. Да и Коди, наверное, уже соскучился по кое-кому, — прозвучало не без доли сарказма. Чарли кивнул бармену, чтобы тот сделал, как обычно, без лишних слов. — Если быть точным, это ты сам предложил зайти, я даже словом не обмолвился, — вступил в спор его спутник, затягиваясь сигаретой Chesterfield , выпуская белесую дымку. Хосок расставил три стакана канадского виски — длинная береговая линия и крупный порт делали Сан-Франциско идеальным местом для контрабанды алкоголя из Канады, Карибских островов и Европы. Канадский виски был особенно ценным товаром. — Брось, Юн, ни для кого не секрет, что ты на него запал. Боже, Чарли постоянно зовет тебя вторым именем, я скоро твое корейское забуду, — все трое тихо рассмеялись, потягивая свой жгучий напиток. — Кстати, скоро его выход, так что ты как раз вовремя, Коди. — Бармен подмигнул товарищу, а Чарли похлопал друга по плечу, не скрывая улыбки. С минуты на минуту и без того приглушенный свет стал угасать, оставив лишь отсвет свечей на каждом столике и, конечно, на рояле, где мужчина в красной шляпе уже начал свою композицию. Мотивы звучали нежно, и на лестнице возникла фигура, облаченная в синий бархат: приталенный жилет, брюки, обтягивающие бедра, а на голых плечах — белая бахрома. Все смотрелось идеально. Он смотрелся идеально. Длинную шею и острые ключицы украшала нить грубого жемчуга, столь же подлинного, как и все в этом месте. Истинный символ Голубой Лилии. Но это было лишь началом. Все собравшиеся жаждали услышать тот самый тонкий и мелодичный голос, что помогал забыть о тяготах дня. Местная пташка славилась своим пением. И лишь дурак был не в силах оценить этот талант. Не влюбиться было невозможно. Коди сидел зачарованный с той самой секунды, когда изящная ручка коснулась перил. Пока товарищи наслаждались пением, Юн наслаждался им. И вот лампы снова зажглись, что означало конец выступления. Нежная пташка спешила промочить горло. — Боже мой, Чарли, Коди! Давно вас не было, если бы знал, исполнил бы еще пару песен. Хось, сделай мне Бронкс. — Мы тоже рады, что заглянули, Чимин, ты как всегда прекрасен, — ответил Харрис. — Ох, благодарю...Коди, ты всё ещё куришь эту горькую дрянь? — Чимин сделал акцент, но улыбки своей не изменил. — И что ты предлагаешь? Потянутся за сладким Strike? — Юн выпустил горькую дымку и потушил недокуренную сигарету. Чарли и Хосок знали, что такое Коди мог сделать лишь для любимого, потому парни хитро переглянулись. Чимин придвинулся чуть ближе к Мину и взялся за его развязанный галстук: — Опять ты ходишь как растяпа, неужели так трудно... — Чимин притянул мужчину за галстук к себе, так что тому едва удалось ухватиться за столешницу, чтобы не упасть. — Так трудно уделить немного времени себе перед зеркалом? — Нет, Чимин-и, просто он это специально для тебя оставляет, — вставил свое слово Чарли. — Вот как, занятно... Что ж, мальчики, отдыхайте, а я пойду переоденусь, в бархате довольно жарко. — Пташка окинула мужчин взглядом, задержала его на Юне и игриво подмигнула, уплывая прочь. Не влюбиться было невозможно. — Так, слюни подбираем и я внимательно слушаю по какому поводу вы сюда пришли, подозреваю, что не просто сказать «привет». — Хосок взял вафельный полотенец и стал натирать гранёный стакан. Чарли и Коди переглянулись. — Ты самый проницательный человек, которого я знаю, Чон, — Чарли слегка улыбнулся, — в общем-то дело не особо сложное...Через пару дней нам нужно помещение, чтобы принять гостя как полагается, дабы подогреть его интерес. — Ты уже так быстро нашел новый источник продаж? Кто на этот раз? — Японец. Достаточно важная особа, покрупнее тех рыбок и обманок, которые были до. —Прошу заметить,— вмешался Коди, — Харрис вернулся в очень хорошем расположении духа, это хороший знак. — Юн допил свою порцию виски, — прошу меня простить, мне нужно отойти ненадолго. Мужчина слегка захмелел, что придавало ему немного смелости. Друзья и коллеги понимали, куда их товарищ надумал «отойти». — Когда он уже перестанет скрывать очевидное? — Заговорил бармен. — Думаю еще не скоро, но мы как верные соратники должны верить в его способности быть решительным. — Парни посмеялись и ненадолго повисла тишина. — Есть новости? — Первым ее нарушил Хосок. Чарли залпом выпил остатки виски и громко поставил стакан, с которого стекали драгоценные капли. — Я обошёл не один десяток лавок, я пытался выбить из каждого, кто на мой взгляд мог быть связан с контрабандой, хоть малейший намек на то, где искать этого ублюдка. Но хоть убей, даже имени его никто не знает. Все как один отвечают, что контрабандиста с фамилией Чон они не встречали, хотя это блять достаточно распространённая фамилия. Все смотрят как на идиота. Кажется, придётся начать сначала. Перерыть каждую квитанцию. А может Кайл чего-то мне не сказал... — Жаль, что Джоанна не успела что-либо рассказать... — Она бы не стала рассказывать. Сколько я помню, она всегда была упёртой, и если она однажды сказала «нет», значит ответа от нее не дождёшься. — Может тогда не стоит тратить столько сил и времени на человека, которого даже не знал? — Нет, Хосок, я это так не оставлю. Если он еще жив, я заставлю его извиниться на могиле матери, чего бы мне этого не стоило. — Действительно, только ли Джоанна была упёртой? — бармен искоса посмотрел на Чарли. — От своей матери я унаследовал только лучшее, — Харрис подмигнул бармену, достал бумажную купюру и оставил ее под стаканом. Он задержал взгляд на этом нехитром алтаре: на грузе стекла, придавившем собой лёгкий, шуршащий прямоугольник. — Вот смотри, — продолжил он, обращаясь то ли к собеседнику, то ли к самому себе. — Вся её жизнь была вот этой купюрой. Аккуратной, трудолюбивой, полной нерастраченных возможностей. Она копила их, как будто готовила аванс за своё светлое будущее. А я... я всегда был больше похож на виски. Он медленно повращал стакан, и янтарная жидкость поймала отсвет неона, заигравшая глубоким золотом. — Она копила время, а я его... выпиваю. Она верила в ценность обещания, отпечатанного на бумаге. А я верю в ценность мгновения, запертого в этом стакане. И этот жест... — Харрис ткнул пальцем в связку купюры и виски, — это мой способ перевести её наследие на мой язык. Превратить её заботливо сохранённую энергию в тепло, в вкус, в память. В нечто, что нельзя положить в банк, но можно положить на душу. Он поднял стакан, и на столе осталась лежать лишь одна купюра, освобождённая от груза. — Так что да, я унаследовал от неё лучшее. Не сам клад, а ключ. Эти слова были последними, перед тем как Чарли вышел курить на улицу. Ему нужно было больше пространства — эта тема начинала душить его, стоило только её поднять. На улице уже успело потемнеть. Холод пробирался под полосатую жилетку, обнимал голые запястья и пальцы, которые, ещё не успев замёрзнуть, зажгли сигарету. Ещё одно мгновение — и горький дым уже наполнил лёгкие. Чарли отошёл недалеко, лишь немного в сторону, чтобы приглушить звук сладкого джаза из паба. Он успел соскучиться по приятелям за время своего отсутствия, поэтому ещё пару бокальчиков он прогонит с Хосоком или же Юнги, если тот всё-таки спустится обратно. Пока горит сигарета, можно многое увидеть. Возле входной двери, облокотившись на ещё пустую после зимы клумбу, сидел мужчина, явно перебравший, и его выгнали, скорее всего, из-за того, что тот не смог оплатить последний свой заказ. Скоро, ближе к полуночи, придёт его жена и начнёт на него кричать за то, что он спустил на выпивку последние за месяц сбережения. Немного дальше стоит компания из трёх мужчин помоложе, обсуждают хорошеньких официанток. Мерзко. И лишь единицы приходят просто посидеть за выпивкой с другом. Сигарета почти догорела, а это значит, что последняя минута уйдёт на размышления о сегодняшнем дне. Рассвет был красивый, хоть и холодный. А ещё эта шляпка. Молочного цвета. И эти золотые волосы, которые точно не стоило прятать под головным убором. Да, рассвет был прекрасен. Этот вечер тоже неплох. Однако он вскоре начинает звучать как суматошная пятница, когда гремят стаканы, летят тарелки в противника, который высказал своё никому не нужное мнение, мужчины пытаются повалить друг друга на пол, дабы избить до посинения. Классика. Только всё начинает приобретать краски, когда понимаешь, что твоего товарища подстерегает та же участь. И вот уже видно, как Коди начинает замахиваться на кого-то стулом. — Как раз вовремя, — догорела заветная сигарета.