Фарфоровый мальчик

      Джин-и усадил гостя за стол, предусмотрительно забрав его пальто. В этой густой, табачной атмосфере, где на тебя одновременно смотрят десятки оценивающих глаз, невозможно было расслабиться. Но самый пронизывающий холод исходил от одного конкретного человека — того, что сидел напротив. Чтобы сгладить напряжение, беседу начал самый невозмутимый из компании. — Позвольте представиться, сэр. Ким Намджун, — его голос был спокоен и мелодичен. — Мой супруг уже успел нам кое-что рассказать. И, надо сказать, ваше происхождение произвело впечатление. Тэхена будто обожгло. Он изо всех сил пытался раствориться в толпе, а вышло всё с точностью до наоборот. Скрывая досаду, он с безупречной светской вежливостью пожал протянутую руку. Что ж, игра началась, и отступать было некуда. — А я — Чон Хосок, — молодой человек с обезоруживающей улыбкой поднял свой бокал. — Отвечаю за настроение и за то, чтобы бокалы в нашей компании не пустовали. Его лёгкость тронула Тэхена, и тот ответил сдержанной, но искренней улыбкой. — Душечка, не робей, — встрял Джин-и, — они только с виду суровые. А этот угрюмый тип слева — Мин Юнги. — Тот, кого представили, лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от сцены и выпуская струйку дыма от «Lucky Strike». — Ну, знаешь, не все здесь мастерски владеют светскими манерами... А напротив тебя... — Чарли, — резко оборвал его Харрис, явно не желая раскрывать перед незнакомцем все карты. — Да, это Чарли, Чарли Харрис — вздохнул Джин. — Он наш местный циник, так что не принимай его колкости близко к сердцу. А видишь того, кто заводит всю публику? Это причина, по которой мы сегодня здесь. У нашего Пташки день рождения. Тэхен мысленно ахнул. Он ожидал всего чего угодно, но только не того, что вляпается прямиком на чьи-то именины. Ничто в шепоте горничных не намекало на праздник. Но в одном они оказались правы — Пташка и впрямь сиял, как алмаз в самой пёстрой оправе. И сквозь этот водоворот мыслей к Тэхену пришло новое осознание, острое и щемящее. Все эти люди — Джин-и, Намджун, Хосок, даже угрюмый Юнги и циничный Чарли — были выходцами из той же страны, что и он. Они сумели построить своё убежище в самом сердце чужого, грохочущего города. И в этой мысли была странная смесь надежды и горькой зависти. Мысли Тэхена потонули в оглушительном громе аплодисментов, свисте и одобрительных криках публики. Пианино умолкло, уступив место восторженной овации. С места сорвался Коди и, лихо достав из-за барной стойки пышный букет белых лилий, с театральным поклоном вручил имениннику. На бледных щеках Чимина играл румянец — уже не от сцены, а от искренней радости. Под общие возгласы он направился к их столу, а в это время пианист завел новую, более спокойную и томную мелодию. — О, какая прелесть! У нас новый гость, — обратился Чимин к Тэхену, и его взгляд, яркий и изучающий, светился неподдельным интересом. В нем не было ни подобострастия, ни настороженности — лишь открытое любопытство. Тэхен инстинктивно выпрямил спину. — Позвольте поздравить вас. Ваш голос... он завораживает. Искренне. Чимин мягко улыбнулся, принимая комплимент как нечто само собой разумеющееся. — Спасибо. А твоя речь... она выдает в тебе человека с историей. Что ж, тем интереснее. Прошу, чувствуй себя как дома. Его простота и отсутствие всяких церемоний сразили Тэхена наповал. В этом месте, пахнущем дымом и свободой, его происхождение наконец-то перестало быть клеймом или привилегией. Оно стало просто частью его истории — не более того. Далее весь вечер за столом царила оживленная беседа, кружившая в основном вокруг воспоминаний, так или иначе связанных с именинником. Джин-и всячески старался втянуть в разговор Тэхена, чтобы тот не чувствовал себя лишним. Остальные постепенно привыкли к новому лицу — все, кроме одного. Чарли оставался в стороне, не скрывая настороженного взгляда. Он наблюдал так пристально, что почти не следил за количеством выпитого, а Хосок, верный своему слову, следил, чтобы стаканы не пустовали. Время приближалось к полуночи, но число посетителей в пабе не уменьшалось — скорее, наоборот. За это время успела смениться и музыкальная группа. — Коди, ты, кажется, уже перебрал, — с преувеличенной грустью вздохнул Чимин. — А я-то надеялся, что ты пригласишь меня потанцевать, пока еще стоишь на ногах. Юнги допил остатки виски, отряхнулся и поправил прическу. — Никакой алкоголь не посмеет мне помешать пригласить тебя на танец, — с вызовом заявил он, протягивая руку, в которую аккуратно легла вторая, но более нежная и хрупкая. Чимин с деланной неохотой принял приглашение, но по его летящей походке было ясно, что он доволен. Они вышли в центр зала, чтобы присоединиться к другим парам, слившись с ними в плавном ритме. Это выглядело завораживающе. — Боже мой, это же так романтично! — воскликнул Джин, хватая за руку своего мужа. — Иногда из Коди получается настоящий джентльмен, хотя, конечно, инициатива исходила от Чимина. Джун-и, мы с тобой так давно не танцевали... Джин состроил умоляющую гримасу, явно копируя манеру Чимина. Намджун лишь улыбнулся, оценив театральный прием. —Что ж, не можем же мы позволить им нас превзойти! — провозгласил он, подхватывая супруга и увлекая его на танцпол, где как раз заиграла новая мелодия. За столом остались лишь трое. Хосок, измотанный ночными сменами, уснул прямо на столешнице, сжимая в руке пустой стакан. Двое оставшихся сидели в тягостном молчании. Тэхен, глядя на танцующих Чимина и Юнги, невольно вздохнул — в его груди шевельнулась странная смесь тоски и зависти. — Что, ваша светлость, никогда в таких... простонародных заведениях не танцевал? — раздался рядом язвительный голос. — Или вам партнёра по рангу подбирать нужно? Тэхен медленно перевёл на Чарли усталый взгляд. — У меня не было такой возможности. Моя жизнь подчинена иным правилам. — Правилам? Или цепям? — Чарли усмехнулся, отхлёбывая виски. — Я смотрю на вас и вижу дорогую куклу в стеклянной витрине. И самое забавное, что вы даже не понимаете — витрина-то заперта. — Вы позволяете себе слишком много! — В голосе Тэхена впервые прорвалась обида. — Вы ничего не знаете о моей жизни! Чарли наклонился через стол, его голос стал тихим и режущим: — Я знаю, что вы здесь одни. Сбежали. Потому что даже у куклы может заныть спина от вечной позы. Вы думаете, ваш побег — это бунт? Это детская обида. Настоящие мужчины либо смиряются, либо ломают решётку. А не шмыгают в щель на пару часов. Тэхен резко встал, и его манеры вмиг превратились в стальную броню. — Благодарю за урок «настоящей» мужественности, мистер Харрис. Жаль, что он преподнесён с таким удручающим отсутствием такта, которое, видимо, и считается здесь за доблесть. Вы осуждаете мои цепи, мистер Харрис, но, похоже, сами добровольно носите кандалы собственной озлобленности. И с ними, позвольте заметить, вы смотритесь куда жалче. Не говоря больше ни слова, Тэхен развернулся, забрал своё пальто и направился к выходу. Он не стал прощаться с остальными — не хотел портить праздник своим дурным настроением. Им сейчас было так хорошо вместе. Похоже, жизнь наступила на хвост только одному Харрису. — Приятно было познакомиться, Куколка! Надеюсь, вы извлекли урок из этой беседы! — крикнул ему вдогонку Чарли. Но Тэхен даже не обернулся — и этим взбесил его ещё сильнее. Ребята, заметившие перепалку, тут же поспешили к столу. — Что ты ему наговорил, чёрствый сухарь? — налетел на Чарли Джин-и. — Серьёзно, Чарли, тебе обязательно было себя так вести? — подключился Чимин. — Если не умеешь контролировать себя в пьяном виде, лучше вообще не пей. — Почему вы все так яростно за него заступаетесь? — Чарли с невозмутимым видом закурил «Marlboro», игнорируя их возмущённые лица. — Этот мальчик не сделал тебе ничего плохого! — Джин-и ткнул его пальцем в грудь. — А ты, как всегда, отталкиваешь от себя всё и всех. Тебе тридцать не загорами, пора бы понять, что ты взрослый человек, а не импульсивный подросток! Не дослушав нотаций, Харрис накинул своё чёрное пальто и, бросив на прощание Чимину короткое «С днём рождения», вышел из паба, громко хлопнув дверью. Чарли, оставшись один под осуждающими взглядами друзей, чувствует не столько вину, сколько раздражение. Он не ошибался в своей оценке «куклы», но её гордый уход задел его за живое. Слишком уж легко тот его раскусил, назвав озлобленным. С криком «Я пошёл проветриться!» Чарли выходит из «Голубой Лилии», решив направиться в ближайший бар, подальше от этих нравоучений. Ночь очень тихая. Это Харрису на руку, поможет алкоголю выветрится. В другом баре догонит. Свернув на соседнюю улицу Чарли замечает Тэхена в соседнем переулке. Тот стоит дезориентированный, пытается вглядеться в витрины, чтобы понять проходил ли он по этой улице днем. Странно, что он вообще с первого раза нашел паб. Чарли уже готов пройти мимо с саркастическим замечанием, как замечает троих подозрительных, явно не джентльменов и явно заинтересовавшихся растерянным и хорошо одетым юношей. Внутренняя борьба длится секунды. Чарли не рыцарь, но и бросить своего в беде, даже если этот «свой» — надменный аристократ, не в его правилах. Чарли не бросается в бой. Он просто подходит к Тэхену и громко, с притворной бравадой, говорит: — Эй, приятель, а я тебя по всему кварталу ищу! Опять заплутал? Не стыдно, местный уже сколько лет! — Его появление и тон сбивают с толку грабителей, и они, не желая связываться с кем-то знакомым в округе, растворяются в темноте. Тэхен, бледный и взволнованный, сначала не понимает маневра. Увидев, что опасность миновала, он кивает с холодной формальностью: — Благодарю за помощь. Я справлюсь сам.— Но, сделав несколько шагов, он снова заходит в тупик. Чарли, идущий позади, не выдерживает: — Черт возьми, ты доведешь меня до греха. Ты живешь на Ноб-Хилл? Двадцать минут ходьбы. Молчи и иди за мной. Они идут в гнетущем молчании, прерываемом лишь редкими репликами Чарли-гида: «Налево. Не сворачивай туда.» Тэхен, всё ещё кипя от обиды, наконец, выдает: — Вам доставило удовольствие? Унизить меня перед друзьями, а теперь играть в благодетеля? — Я не играю. Я убираю за собой мусор. Если бы ты попал в переплёт, Джин-и до конца дней кошмарил бы меня этим. Мне это не нужно. — Вы ненавидите всех аристократов или только меня? Чарли, останавливаясь: — Я презираю позёрство. Игру в бунт, когда на кону ничего нет. Ты рискнул ровно настолько, насколько позволили себе твои бархатные манжеты. Это не бунт. Это спектакль. Они выходят на освещенную улицу у подножия Ноб-Хилл. Тэхен, глядя на огни особняков, говорит тише: — Вы правы. Это был спектакль. Но это был мой единственный доступный способ... выдохнуть. — В его голосе нет вызова, только усталая откровенность. Чарли не отвечает. Он закуривает, глядя куда-то в сторону. — Доброй ночи, мистер Харрис. Тэхен развернулся, не смея даже думать о том, что получит хоть какой-то намёк на ответ. Чарли же, докурив сигарету, смотрел парню вслед, задумавшись о том, что возможно Джин был прав, и Чарли перегнул палку. Но это было лишь секундное помутнение. Ибо зачем его должно заботить состояние какого-то аристократа, ничем не отличающегося от других себе подобных.

***

      Новый день — новые дела. Солнце еще не показалось на горизонте, лишь бледная, холодная полоса на востоке предвещала его приход, когда Чарли, уже одетый в свой неизменный практичный костюм, собирал бумаги в портфель. В спальне стоял недовольный скулеж Юнги, который на все уговоры ворчал, заворачиваясь в одеяло с головой: «Чарли, это безумие... Кому вообще пришло в голову ехать на склад в такую рань?» Выйдя на улицу, где воздух был свеж и резок, они встретились с Кайлом. Тот уже ждал их, прислонившись к подножье своего Паккарда. В сером свете утра его фигура казалась особенно смирной и невозмутимой. — Все в порядке? — спросил Кайл, — Я захватил кофе, как ты и просил. — Идеально, Кайл, — Чарли одобрительно хлопнул его по плечу, бросая взгляд на окно спальни. — Сейчас его величество соблаговолит присоединиться к нам. Машина тронулась, разрезая пустынные, залитые синеватым предрассветным светом улицы. Они оставляли позади спальные кварталы, направляясь к промышленной набережной, где их ждал склад — молчаливый страж дел Чарли, как легальных, так и не очень. Предстоял долгий день. Если «Голубая Лилия» была сердцем ночного веселья, то склад Чарли на другом конце Сан-Франциско был его спящим, молчаливым мозгом. Он располагался в самом сердце промышленной зоны, у самой воды, где воздух был густ от смеси запахов морской соли, мазута и древесной стружки. Само здание было сложено из почерневшего от времени и непогоды кирпича, с массивными, наглухо запертыми воротами, на которых тускло поблескивала вывеска: «Harris Imports. Fine Porcelain & Oriental Wares». Днем здесь кипела работа, разгружались суда с товарами из Шанхая и Иокогамы, но глубокой ночью царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом чаек на крыше и далекими гудками паромов. Войдя внутрь через потайную калитку, можно было увидеть настоящий лабиринт. Пространство было поделено на две неравные части. Первая, легальная, была похожа на музей в ожидании посетителей. На аккуратных стеллажах, затянутых белой муслиновой тканью, покоились хрупкие сокровища: сервизы с кобальтовой росписью, изящные статуэтки танцующих гейш, вазы с тончайшим, почти воздушным фарфором. Все было вычищено до блеска и подсвечено редкими электрическими лампочками, отбрасывающими длинные тени. Здесь пахло деревом, воском и деньгами — большими, респектабельными и терпеливыми. Но за глухой кирпичной стеной, замаскированной под очередной стеллаж, начиналась вторая, настоящая жизнь склада. Здесь, в подвальном помещении, куда вела узкая железная лестница, царила совсем иная атмосфера. Воздух был спертым и горьковатым от пыли и крепкого табака. Вместо муслина — грубая упаковочная бумага и ящики с опилками. На столах, сколоченных на скорую руку, стояли ящики с отборным японским виски, не обремененным пошлиной, и дорогие китайские шелка, исчезавшие с официального рынка быстрее, чем успевали поступить. Это было сердце дел Чарли, не таких уж и чистых. Именно сюда поздно ночью привозили «особые» партии товара, и именно здесь, в облаках сигарного дыма, решались дела, о которых не узнавали ни в одном банке Ноб-Хилла. Склад был отражением самого Чарли — сдержанная, респектабельная внешность для посторонних и жесткая, лишенная сантиментов практичность для тех, кто был допущен в его святая святых. Это было место, где изящный фарфор соседствовал с суровой реальностью бизнеса 20-х годов, и Чарли Харрис отлично справлялся с обеими ипостасями — Итак, план более чем обыденный. Делаем все как и всегда. Вторую зону нужно освободить, чтобы новый клиент не задавал лишних вопросов. Партию виски можно отдать под опеку Голубой Лилии, вот тебе, Коди, повод лишний раз обмолвиться с Чимом, пусть погорит с Хосоком. — Харрис перевел взгляд на Кайла. — Я так понимаю, шелк отправляется под мою ответственность? — Домыслил Намджун. — Верно думаешь. Пусть пока наша жила будет в другом месте. Постоянных клиентов можете оповестить, по возможности, о смене места продажи. Ради своей выгоды можете взять с них больший процент. Пусть платят. Так, а оставшееся место нужно по достоинству оформить по красоте, чтобы наш новый клиент знал, что может доверять нам свой товар. — Что ж, я уже закатал рукава и собираюсь отправлять виски. Потом вернусь с рабочими, чтобы начать облагораживать помещение. — Молодец, Коди, одно упоминание о Чимине и ты уже проснулся и готов работать! Так держать! — Издевался Чарли. — Смейся, чёрт, я дождусь того дня, когда ты будешь сходить сума от любви,— отвечал на эту колкость Юн. — О, поверь, не ты один этого ждешь... — Кайл, ты на чьей стороне? — Я - на своей. И я искренне тебе желаю этого чувства. — Кажется вы оба еще не проснулись, ну ничего, работа вас разбудит... За работу! — В ответ на это Чарли получил лишь улыбки своих товарищей, которые понимали, что еще просто не время.

***

      Утро застало Тэхена уже на ногах. Бессонная ночь, проведенная в размышлениях под балдахином кровати, оставила в душе горьковатый привкус стыда и легкое, навязчивое беспокойство. Больше всего его мучила не собственная опрометчивость — риск быть пойманным он принял сознательно, — а мысль, что своей внезапной пропажей он мог обидеть или подвести одного из немногих людей, проявивших к нему искреннюю, необусловленную интересность. Джин-и с его безудержной жизнерадостностью и открытым любопытством казался Тэхену редкой птицей в этом городе, где каждый расчетлив и носит маску. Его компания была как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере особняка Танаки. И теперь Тэхен боялся, что его внезапный уход мог быть расценен как высокомерие аристократа, поматросившего и бросившего. Сам того до конца не осознавая, он жаждал вернуть то легкое, бесхитростное чувство связи, которое испытал вчера. Ему нужно было убедиться, что дверь в этот другой, более живой мир, едва приоткрывшаяся для него, не захлопнулась навсегда. Сердце его учащенно билось, пока он направлялся к знакомой лавке, сжимая в кармане пальто маленькую, изящно упакованную коробку — запонки с лунным камнем, подобранные наспех, но с мыслью о том, что их тихий блеск мог бы подойти Джину. Это был не подарок, нет, скорее… вещественное воплощение его извинений. Он вошел в магазин с тем же чувством, с каким заходят в храм — с надеждой на прощение. И когда его взгляд упал на Джин-и, перебирающего за прилавком мотки шелка, в груди что-то болезненно и сладко сжалось. — Джин-и, — начал он, и голос его прозвучал чуть хрипло от волнения. — Я принес свои извинения за вчерашнее… за то, что был вынужден так внезапно удалиться. — Он положил коробочку на прилавок, словно шахматист, делающий робкий ход. — Ваша компания вчера вечером так тепло приняла меня, и мысль о том, что я мог показаться неблагодарным… она не давала мне покоя. Джин смотрел на него с таким глубоким непониманием, так как до конца не верил, что этот юноша действительно чувствует себя виноватым в том, что вынужден был уйти под гнетом черствого Чарли. — Боже мой, голубчик, вы сейчас серьёзно? Это я должен просить прощения за бестактность моего друга. В самом деле, за что вы просите прощения?! — Что ж, в любом случае, для моего спокойствия примите этот жест, — Тэ еще раз указал на коробочку, — они вам подходят. Джин посмотрел на Тэхена, а затем еще раз на коробку. В его голове пробежала лишь одна мысль, что Чарли ещё никогда так не ошибался, как на счет этого юноши. Мистер Ким принял коробку, восхищаясь ее содержимым. — Давай выпьем чашечку чая и поболтаем, м? — Улыбнулся он Тэхену. А тот лишь довольно кивнул, решив для себя, что путь в это общество всё еще для него открыт. За милой беседой с чашкой ароматного ромашкового чая Тэхен поведал свою историю, включая моменты до путешествия. О том как не волен распоряжаться своей судьбой и о том, как не мил ему его будущий супруг. Джин начал в отместку говорить о своих нелёгких днях до брака с Намджуном, и что хоть с этим ему очень повезло. Прервал их разговор громкий звук телефона. — Я тебя понял, Чарли, подготовлю подвал к приезду Намджуна. Еще что-нибудь? Тогда я вешаю трубку. Тэхена распирало от любопытства. Его мучал один вопрос со вчерашнего вечера. — Джин-и, можно я полюбопытствую и задам тебе один вопрос? — Конечно, я люблю посплетничать, так что выкладывай. — Он разместился на диване поудобнее. — Почему Чарли зовут не корейским именем? Я же правильно понял, что мы с вами из одной страны? И почему Чарли сделал такой акцент, будто не хочет об этом говорить? — Так вот что тебя беспокоит, хотя не так уж удивительно...Харрис не совсем кореец, его мама была американской женщиной, да и родился он тоже здесь. Фамилию взял матери, так как с отцом... с отцом у него, скажем так, не самые теплые отношения. — Но почему? И как так вышло, что он познакомился с вами? Я совсем запутался... — Что ж, тогда пойду сделаю нам ещё по чашечке, рассказ предстоит долгий.

Пятнадцать лет назад (1906г.)

      Воздух на площади Портсмут был густым котлом, в котором кипела жизнь самого разномастного города у океана. Он вобрал в себя запахи солёной морской рыбы, только что выгруженной с телег, сладковатую вонь перезрелых фруктов, пряные ноты китайских специй из лавок Чайнатауна и едкий дым от угольных печей, на которых жарились устрицы для бегущих по делам клерков. Крики торговцев на десятке языков — итальянского, испанского, кантонского диалекта и грубого английского докеров — сливались в оглушительную, дисгармоничную симфонию. Телеги, запряжённые неторопливыми лошадьми, создавали заторы, возчики ругались, размахивая кнутами. Дамы в пышных платьях, морщась, подбирали подолы, стараясь не запачкать их в грязи, смешанной с навозом. Это был шумный, грязный, пахнущий потом и деньгами эпицентр города, задолго до того, как землетрясение и огонь перепахали его до неузнаваемости. И именно здесь, у прилавка со свёртками дешёвого ситца, разгорался спор. Продавец, краснолицый детина в засаленном фартуке, свысока смотрел на худого, но горевшего внутренним огнем мальчишку лет тринадцати. Угольно-черные волосы парня были коротко острижены, а в темных глазах читалась не детская твердость. — Я тебе сказал, желтомордый, цена — двадцать пять центов! Не нравится — проваливай к своим в Чайнатаун! — рыкнул торговец, явно наслаждаясь своим мнимым превосходством. Но мальчик не дрогнул. Он стоял твёрдо, засунув руки в карманы коротких, потрёпанных штанов. — Чайнатаун в двух кварталах отсюда, мистер О‘Райли. А я веду дела здесь, — его голос был звонким, но начисто лишенным робости. Насмешливое прозвище будто скатилось с него, как вода. — Вчера у Сингха на углу такой же ситец шёл по восемнадцать. А ваш — краплёный, смотрите, кромка уже травит цвет. Так что пятнадцать центов — это вам удача, что я вообще его беру. Или хотите, чтобы весь квартал узнал, что вы вдову Макклюр в прошлую субботу обвесили на полфунта? Торговец аж поперхнулся от ярости. Он знал этого мальчишку — того самого, что вечно крутился у доков, подрабатывая то грузчиком, то посыльным, и везде суёт свой нос, всё знает и ко всем придирается. Но он также знал, что слухи, пущенные этим бесом, могли влететь ему в копеечку. Так, в облаках рыночной пыли, среди криков и запахов старого Сан-Франциско, юноша постигал главный закон жизни: информация — валюта куда крепче доллара, а уважение нужно завоевать, даже если для этого приходится вцепиться в глотку целому миру. — Двадцать центов и в придачу полметра той ткани, — в спор вмешался незнакомец, от одного вида которого у мальчика защемило под ложечкой. От мужчины веяло дорогим табаком и дорогим же одеколоном, а его костюм сидел так, будто был сшит на него лично в Лондоне. — Да вы издеваетесь! — взорвался торговец. — Какие двадцать центов?! Эта ткань стоит не меньше двадцати пяти! — Мистер О'Райли, истина, озвученная этим мальчишкой, не является тайной за семью печатями, — парировал незнакомец, и его спокойный, уверенный голос действовал сильнее крика. — И если вы продолжите задирать цены, готов поставить на то, что ваш бизнес обанкротится еще до конца месяца. Разве вам это нужно? Продавец, казалось, вот-вот лопнет от злости, и его багровое лицо было тому доказательством. Но, не решаясь ввязываться в куда большие проблемы, он стал упаковывать товар, что-то яростно бубня себе под нос. Получив свёрток, незнакомец отсчитал двадцать центов и протянул ситец мальчику, который всё это время стоял смирно и наблюдал. Не дождавшись слов благодарности, мужчина развернулся и направился прочь. Но мальчик не унимался. — Сэр, мне кажется, торговаться вы совершенно не умеете, — догнал он незнакомца и зашагал рядом, неуклюже пародируя его уверенную походку. — Еще чуть-чуть, и этот толстяк отдал бы мне ситец за пятнадцать. — Действительно так думаешь? — Усмехнулся мужчина. — На твоей совести ситец, полученный даром. А я за свой товар отдал двадцать центов, хотя он стоит все тридцать. И что ты скажешь теперь? Мальчик ахнул. Это ведь действительно так. Он настолько увлёкся образом мужчины, что упустил суть сделки. — Получается... вы воспользовались ситуацией и выторговали себе скидку? — Соображаешь, малец. А ты, кстати, почему один и неприятности на свою голову ищешь? Неужели отец не учил, как вести дела? — Мужчина продолжил идти, доставая портсигар. Но вскоре он заметил, что мальчик отстал и замер на месте. — Нет у меня отца, — прозвучал тихий, но полный обиды голос. — Он бросил нас с мамой ещё до моего рождения, а она не любит о нём говорить. — Казалось, по его щеке вот-вот скатится слеза, но вместо этого лицо мальчика исказилось упрямой гримасой. — Но он мне и не нужен! Я сам позабочусь о своей семье, чего бы мне это ни стоило! От этих детских, но стальных слов у мужчины ёкнуло сердце. Он редко видел в людях столько воли и решимости, а уж в столь юном создании — и подавно. И тут ему в голову пришла идея. Он молча поманил пацана за собой. Тот, не раздумывая, последовал. Что-то необъяснимо тянуло его к этому загадочному джентльмену. Спустя пару поворотов мужчина привёл мальчика к старому, но солидному ателье с вывеской «The Oriental Silk & Tweed Co». Внутри пахло дорогим деревом, воском и шелком. За прилавком возился молодой человек в причудливой шляпке, увешанный булавками и с сантиметровой лентой через плечо. Он прикладывал к манекену отрез атласа невероятно глубокого синего цвета. — Джун, кто наш гость? — спросил парень, не отрываясь от работы. — Вот незадача, имени я его не спросил. Знакомься, мой будущий супруг — Ким Сокджин. — Не хочу быть придирчивым, но своего согласия я ещё не давал, — фраза прозвучала строго, но с лёгкой, наигранной суровостью. — Это вопрос времени. И я уверен, он наступит скоро. Но не в этом суть. Помнишь, я оставлял тебе документы по прошлой сделке с «Тихим драконом»? Дай их мне. Хочу кое-что проверить. Сокджин на мгновение исчез за прилавком и вернулся с кожаной папкой, туго набитой бумагами и счетами. Пока Джун листал документы, мальчик, которому стало скучно, уселся на сундук в углу. Его острый взгляд скользнул по разложенным на столе бумагам, и вдруг он нахмурился. — Э-э, мистер? — тихо проговорил он, указывая пальцем на одну из распечаток. — Здесь что-то не так. Джун поднял бровь. — И что же, юный финансист? — Вот здесь, — мальчик ткнул в столбец с цифрами. — Стоимость доставки указана в два раза выше, чем в контракте, который лежит сверху. И... — он перевёл палец на другую бумагу, — здесь вес партии шелка написан как 200 фунтов, а в накладной от порта — 180. Кто-то пытается вас обмануть. Воцарилась тишина. Сокджин замер с иголкой в руке, его глаза расширились. А Джун медленно опустил папку и уставился на мальчика с нескрываемым изумлением. — Пресвятая Мария... — прошептал Сокджин, снимая шляпку. — Ему тринадцать лет, а он видит то, что мы просмотрели. Джун не сводил с мальчика пристального, изучающего взгляда. В его глазах читался не просто шок, а живой, жгучий интерес. — Как тебя зовут, парень? — наконец спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная серьезность. — Чонгук...но... Мне не нравится корейское имя, оно напоминает мне об отце. Джун обменялся многозначительным взглядом с Сокджином, а затем снова уставился на мальчика, будто видел перед собой не уличного сорванца, а редкий, неотполированный алмаз. — А как насчёт, — произнес Джин с ноткой задумчивости, — как тебе «Чарли»? В глазах мальчика замерцал огонек — тот самый, что вспыхивает, когда наконец находишь свое место в этом мире. Он выпрямил спину, впервые почувствовав, что его дерзкий ум — не помеха, а дар. — Значит, я могу быть полезен? — спросил он, и в его голосе уже не было детской обиды, лишь твердая, деловая хватка, обещавшая, что из этого тринадцатилетнего сорванца вырастет грозная сила.