Исключительно в медицинских целях

Видела бы его сейчас Серафима! Эта мысль обжигает Даниила таким кипяченым стыдом, что он медлит. Он вдыхает-выдыхает, пальцы руки, пережатой жгутом, ледяные, а рот весь в привкусе кожи. Он слишком сильно впивается зубами в ремень, (ремень промокает от слюны, слюны слишком много), слишком сильно затягивает его на левой руке, а в правой у него шприц — нестерильный. Какой срам, — думает Даниил отстраненно. Но раз уж он столько раз контактировал с больными этой страшной песчанкой и не заразился, то нестерильный шприц ему точно должен быть нипочем. У него в сгибе локтя синяки. Это от того, как он пытался попасть иглой в вену и все мазал и мазал, потому что руки тряслись. Сейчас рука тоже дрожит, но не так сильно. Он в этот раз не так долго выжидал. Должен попасть с первого раза. Почему-то, когда он мажет мимо вены, всегда чувствует уязвление своей врачебной гордости. Игла кусается, пропарывая кожу, даже мелкая дрожь рук сказывается на технике, но в этот раз Даниил правда попадает с первого раза. Во рту разливается горечь, за ней сразу — какая-то металлическая сладость, и становится тепло. Он заставляет себя не торопиться, всю свою оставшуюся волю собирает, чтобы не вогнать себе в вены все и сразу, но так нельзя — надо медленно, и все равно вену будто распирает, но это уже неважно. Даниил роняет шприц на грязный кафель, отпускает жгут. У него вместо крови — невероятное жидкое умиротворение. Он думает: тысячи и тысячи мертвецов — какая глупость. Ну и что? Он думает: власти хотят отобрать его Танатику. Ну и что? Пусть забирают. Он думает: Бурах вчера притащил ему еще теплое сердце, Даниил вчера почему-то подумал, что это отвратительно вот так, наживую… а сейчас думает, что здорово у Бураха получается резать. Даниилу сейчас кажется, что он даже этот город посреди ничего любит до безумия, а город его любит в ответ. Его вдруг больно скручивает. Он знал, что так будет, думал, что совершенно готов к этому предсказуемому побочному эффекту. Поэтому кололся в ванной, а не у постели, как в прошлый раз. Выворачивает наизнанку. Даниил успевает склониться над унитазом, по всему телу проступает холодный пот, а внутри ему все еще так прекрасно-тепло, и он чувствует себя преданным и обманутым. И ради чего только, да больше никогда, да… Нет, тут бросить он не сможет. Он это понимает. Морфий ему исключительно необходим ради его же блага. Он помогает ему функционировать. Помогает спать. Помогает не сойти с ума. Вот он уедет из этого проклятого города и бросит. Точно бросит. Железно. Больше никогда. Это не в первый раз, когда он экспериментирует с веществами, и всегда все было нормально. И этот случай исключением не станет. Даниил смаргивает слезы. Медленно сползает на пол. Дышит. Во рту такой гадкий привкус желчи. Как же мерзко. Нет, нужно сейчас бросать, бросать это дело, оно его погубит. Да нет, невозможно. Он все посчитал. Он ученый. Ему известно об опасностях морфия, но всякое лекарство способно стать ядом, если не соблюдать дозировки… Он употребляет исключительно в целях медицинских… Когда перестает крутить, и когда запах желчи плотно въедается в нос, Даниил привстает, плещет ржавой водой из крана себе в лицо, она ледяная, пахнет землей. Он полощет рот. Хочется спать, нет сил, все кажется опротивевшим, у него опять дрожат руки, кружится голова, и сердце бум-бум-бум. И когда он заканчивает умываться, то понимает, что не так уж и гадок привкус желчи в носоглотке, и дрожь приятна, и тепло внутри, в груди, в животе, никуда не исчезло. Ему снова становится просто и хорошо, снова все дела кажутся такими глупыми, такими посильными, что не стоит за них даже браться, не стоит о них беспокоиться. Но ему нужно за них взяться. Он любит это состояние. Ему кажется, он способен свернуть горы. Пойти драться с чумой голыми руками на кулаках и победить. Он знает, что времени у него мало, но оно есть, как раз есть время, чтобы подумать, чтобы сопоставить новые факты. Ему хочется оказаться везде и сразу. Ему кажется, он способен добежать до другого конца города за несколько минут, способен спасти сегодня сотни-тысячи жизней, будь у него чуть больше времени он разрешил бы дело всей своей жизни и победил бы саму смерть! Но времени мало. Хорошо. Хорошо. Теперь спать. Вообще-то ему нельзя спать. Даниил знает, что проснется он разбитым и вялым. Что сон под морфием — это не отдых. Но сейчас это не кажется ему важным. Совершенно не кажется. Без морфия он не спит вообще. Подумаешь, проснется с разбитой головой. Подумаешь, едва отскребет себя от постели (подумаешь, даже не дойдет до постели…). Куда спешить… Он спит мало. Урывками. Не понимает даже, что так и отключился на кафеле в ванной комнате. И не может проснуться полностью, сознание то возвращается, то пропадает, его будто выключает. Ему чудятся голоса, сначала добрые, потом злые. Кто-то громко спорит. Будто кто-то ходит за стенкой… Ева! Или Серафима, или Платон, или… нет. Они далеко, а Ева мертва. Серафима причитает над ним и говорит, что так нельзя, и вообще, Даниил ей, кажется, отвечает, что нет для ученого ничего более наглядного, чем ставить опыты на себе, и потом заходит Ева и долго грустно над ним стоит, и он никак не может вытянуть из нее ни слова. И потом опять темнота, такая липкая, такая густая, гудроновая. Он не хочет из нее выныривать. Он чувствует себя ничем. У ничего не может на плечах лежать груз ответственности и вины. Он просыпается, не знает, сколько прошло времени. Сознание на этот раз не включается, а его вытягивает из гудрона наружу, на воздух, так медленно, так тяжело, словно оно весит тысячи тонн. Даниил медленно моргает. Голова так противно ноет, это, наверное, от того, что он спал на твердом. Он садится. Медленно. Заставляет себя двигаться так медленно, как только может, и все равно все его мышцы отзываются ломающей гадкой болью, как при гриппе. Во рту сухо — он пьет воду из-под крана, не может напиться. Воздух такой густой-густой, это, наверное, потому что местные травы пряно цветут. Сердце заходится. Он его чувствует в кончиках пальцев. Сносно. Он чувствует себя сносно. Он может функционировать. Больше всего Даниилу нравится, что он совсем не хочет есть. Не то что не хочет, не может, в него ни один кусочек не запихнешь. Еда уже давно все равно стоит дороже, чем он может себе позволить. Он не будет отвлекаться на голод. Вот пить хочется страшно, но воды достаточно. Сомнительного, конечно, качества, мало ли что он тут может подцепить, но страшнее песчанки уже все равно не будет. Он хочет спать. Хочет сразу же уколоться еще раз, но знает, что нельзя так сразу. У него есть дела. Есть время до того, как его накроет симптомами абстиненции. Он отлично знает теорию и теперь немного даже практику, успел изучить на себе самые неприятные последствия. Знает, что готов. Лишь бы это не помешало делу.