Между кризисом и счастьем

Хотите услышать сказку? Хрен там! Тут с самого моего рождения всё пошло по ко́бзде. Мамашу да я её в глаза не видел. Тогда она сказала что-то вроде «ну, своё дело я сделала, дальше как-то сами» и упорхнула в закат, оставив нас в кромешной тьме. "Нас" – это меня, моих братьев и сестер, из которых выжил только я. Ну, тут уж как есть. Причём мы были маленькими, с ещё не раскрытыми глазками, а она бросила нас на произвол судьбы. Ведь мы, слепые котята, были брошены умирать. Можно ли её после этого матерью назвать? Сомневаюсь. Хотя я бы тоже окочурился, если бы не какая-то добродушная бабушка, которая называла себя Роза… Или как её там звали. Она же приютила меня, выкормила. Дала угол, и грех было жаловаться, где можно было жить, и это было неплохо. Так вот, в один день эта женщина просто не пришла. Но вместо неё явился её отпрыск, которого я мог узнать чисто по голосу. Мутный тип на самом деле, вечно что-то выклянчивал у матери. Бедная Роза… Только сейчас понимаю, почему она не могла выкинуть его из дома – любила, дура, считала сыном. Наглый ублюдок заявился за "наследством". Что это такое, я осознал гораздо позже. Он же сгрёб меня в пакет и вынес, «ну, чисто мусор», в какое-то жуткое место, где пахло пылью и книгами, которые так любила читать бабулька. Мать этого гада дала мне шанс выжить, а её сын нагло пытается меня этого шанса лишить. Он бросил мешок на пол, не заморачиваясь его развязать, и просто ушел, оставив меня. После этого звуки стихли, и воцарилась тишина…

***

"Наверное, я умру именно вот так", – промелькнуло в голове. Тишина, навалившаяся после ухода этого гада, была не просто густой – она звенела, словно натянутая струна. Поначалу я замер, свернувшись жалким комком на дне этого грубого, вонючего мешка. К пыли прибавился тошнотворный запах гари. Но потом во мне вспыхнула искра злости: "Нет, не могу я сдохнуть так позорно. Кто он вообще такой, чтобы отнимать у меня дарованный мне шанс?!" И вот тогда, упарившись лапками в грубую ткань, я начал скрести. Коготки, еще такие юные и острые, но подгоняемые отчаянием и яростью, обретали силу. Работа шла медленно, мучительно, но я чувствовал, как под подушечками лапок ткань истончается, становится все более рыхлой и податливой. Это был очевидный успех, и главное, я не собирался отступать. Вдруг сквозь удушливый смрад и отвратительный запах пробился новый, слабый, едва уловимый аромат свежести и свободы. Он шел снизу, из щели у пола, куда меня швырнули, словно ненужную вещь, швырнули с такой силой, что голова до сих пор гудела и кружилась. Я принялся работать еще яростнее, впиваясь когтями в крохотную дырочку и раздирая ее. Ткань с противным хрустом поддавалась, нитка за ниткой. Я не думал ни о чем, кроме этого щелкающего звука и обещания свободы по ту сторону. Наконец, дыра стала достаточно большой. Просунув в нее сначала голову, потом, извиваясь, все свое маленькое тельце, я выбрался из этого проклятого мешка. Мешок с недовольным шуршанием отпустил меня. Оказавшись в просторном подвале, заваленном стопками книг, я замер. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь запыленное решетчатое оконце под самым потолком. Пылинки танцевали в его лучах, словно ожившие духи этого плена, приветствуя новорожденного. Я был жив. Я выбрался. В груди теплела гордость. Сидя посреди гор пыльных книг, я чувствовал, как ярость отступает, уступая место страху. Ну и что дальше? Выбрался, и что? Может, лучше было остаться и умереть спокойно, без особых мучений? Это же лучше, чем мучительная смерть от голода. А, вон там вроде чашка, надо залезть и посмотреть, что там, когда совсем оголодаю. Впрочем, чувство голода настигло меня буквально через час. Что я делал этот час? Спал. Просто спал, восстанавливая силы и нервы после пережитого кошмара. Сон без сновидений – краткая передышка перед лицом неизвестности. Забравшись на невысокую полку, где была плошка, и даже полностью в нее залез… и обнаружил там лишь обидную пустоту, насмехающуюся над моими надеждами. Пытаясь выбраться из проклятой чашки, я рухнул вместе с ней на пол. Так она еще и опрокинулась на меня, словно стремясь похоронить. Понимая, что выбраться самостоятельно не смогу, я вдруг услышал скрежет и шум замка. Инстинктивно дернувшись вперед, я… Уперся во что-то твердое, холодное… А дальше все было как в тумане.

***

Всё омрачало лишь то, что Нила этого человека часто не было дома. Он постоянно уходил по вечерам, возвращаясь ко мне поздно ночью на пару часов, и называл это работой. А ещё часто жаловался о том, что его заставляют искать новую работу. То им не нравится характер – не тот, то с подростками возиться не хотят, то, видите ли, на него постоянно жалуются. Чушь собачья! С чем я полностью не согласен, ведь мой хозяин – и пусть моё кошачье эго не пострадает от этого слова, и что я стал так называть Нила – он золото, а не человек! С замечательным характером – просто не каждый этот характер выдержит. Но я тоже не сахарный. А так, не считая этого, из нас получилась замечательная семья, и никто нам не был нужен. Так думал эти два с половиной года. Но однажды пришли люди, и на этом можно было бы вполне закончить – они мне в принципе не нравятся. Так вот, какой-то мужик, блондин, и… Да вашу ж мать, что с ними делает этот Кевин?! Да-да, этого человека я знаю, и он меня невероятно раздражает. Но Нил, кажется, был рад его видеть. А вот от этих двух я почувствовал веяло в воздухе напряжение. Меня попросили удалиться. Видимо, Нил почуял, что я готов вцепиться Кевину в глотку за то, что он притащил "самого Дэвида Ваймака" и, что меня возмутило ещё больше, "Эндрю Миньярда". Этот стереотипный придурок протянул мне свою лапу, мол, "познакомимся". Да я ему её отгрызу! Хотя то, что он присел на корточки, было неплохо. Но вот его взгляд на моего Нила… Увижу ещё раз – сожру. После некоторых разговоров эти непрошеные гости испарились. А Нил уже на следующий день начал отвечать на звонки дяди и уволился с работы. Да и хрен с ней, всё равно его там не ценили. Но то, что он стал брать трубки и прекратил менять симки, меня настораживало. – Собирай свои пушистые манатки, Дождик. Мы переезжаем, чтобы учиться и претворять мои мечты в жизнь! – заявил Нил. Однако вышеупомянутый даже усом не повел, продолжая дремать. И тут возникает резонный вопрос: а Нил вообще говорил с дядей, раз так уверенно собирается? Что ж… Он решил, что успокоить дядю есть кому, и он скажет как есть, а там уж будь что будет! Он ведь его подготовил, так? Ну вот и отлично. Стюарт, кстати, не давил на него. Спасибо за это на самом деле. Они не говорили о приездах, о поступлении, о встречах с Ичиро. Так что их общению ничто не мешало. Были разговоры о том, как они жили без общения друг с другом, и обычные бытовые вопросы, и нужна ли Нилу помощь в чём-либо. Видимо, он действительно переживал, подумал Нил. Если бы кто-то спросил его: хочет ли он получше узнать этого Ичиро? – он бы ответил – да. Этот человек часто находится рядом с его дядей, о котором Нил в глубине души беспокоился. Дядя, к слову, тоже о нём переживал, хоть и в своей, извращённой форме. Но сейчас не об этом. Итак, все его нехитрые пожитки были собраны. Всё же после жизни с дядей количество его вещей заметно возросло. И одевался он, между прочим, стильно. И тут спасибо Стюарту: большую часть вещей покупает и отправляет этому непутёвому племяннику именно он. А начал он это делать, когда до него дошло, что Нилу и в мешке из-под картошки будет вполне нормально. Так что теперь, даже надев случайные вещи, он всё равно выглядит как человек. И всё же иногда на Нила что-то находило, и он сам мог дополнить образ цепочкой или серьгой в хеликсе. Так-то он не очень любит дырявить своё тело, но тут был соблазн что-то изменить в себе и осознать, что его тело всё ещё принадлежит только ему. Ну, а если честно, то и у него был кризис, ясно?!