hatred or attraction?

Столовая гудела десятками голосов, но в моей голове стояла оглушительная тишина. Я сидел, уставившись в тарелку с остывающим рагу, и не слышал ни слова из того, что говорила Тикаани. Она пыталась обсуждать вчерашний инцидент на поляне, ее голос звучал то сердито, то умоляюще. «...и нельзя же просто так бросаться на людей, Джеф! Он же ничего плохого не сделал!» Он ничего плохого не сделал. Эта фраза застряла у меня в горле, как кость. Он появился. Этого было достаточно. Он украл ее улыбки, ее внимание, ее прошлое. А теперь он украл и нашу прогулку. Я сжал вилку так, что металл впился в ладонь. Мой взгляд сам собой, предательски, пополз через зал. Вон к тому столу в углу, где сидели Караг и его новые друзья. Караг. Он слушал ту болтливую белку Холли, и что-то говорил тот здоровяк-бизон. И вдруг... он откинул голову и тихо рассмеялся. Просто короткий, сдержанный звук, но от этого движения его горловая мышца напряглась, а скула оказалась в полосе света от окна. И тут случилось нечто немыслимое. В голове, где должна была быть только ярость, где должны были крутиться планы мести и проклятия, вдруг, ясно и отчетливо, вспыхнула одна-единственная, абсолютно посторонняя мысль: «Красивый...» Она прозвучала внутри так громко, что я физически вздрогнул. Это было настолько чужеродно, так нелепо и неправильно, что мой мозг на секунду просто завис в ступоре. Красивый? ЭТОТ выскочка? Этот вкрадчивый, холодный тип, который втирается в доверие и отбирает все, что ему не принадлежит? Я резко покачал головой, словно мог стряхнуть эту мысль, как назойливое насекомое. Нет. Нет, нет, нет. Это был сбой. Глюк. Усталость. Что угодно, только не... не это. Я с силой впился взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть там все то отвратительное, что я ненавидел — высокомерие, расчет, фальшь. Но предательский солнечный луч продолжал освещать его профиль, и мои глаза, вопреки воле, цеплялись за резкую, но гармоничную линию его челюсти, за игру света на коже... Отвращение, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Отвращение к самому себе. Я чувствовал, как горит лицо. Я не мог здесь оставаться. Я не мог на него смотреть. «Джефри? Ты меня вообще слушаешь?» — голос Тикаани прозвучал прямо у меня над ухом. Я вскочил так резко, что стул заскреб по полу. Не глядя на нее, пробормотал что-то невнятное про то, что не голоден, и быстрыми шагами направился к выходу, чувствуя, как на мою спину давит тяжесть его взгляда. Эта мысль... эта дурацкая, нелепая мысль жужжала в голове, как пойманная муха. Я шел по коридору, стиснув зубы, пытаясь задавить ее воспоминаниями о его наглом взгляде, о его победе в спарринге, о том, как он смеялся с Тикаани на поляне. Но под всей этой правомерной ненавистью теперь зияла трещина. И сквозь нее на меня смотрело одно-единственное, предательски яркое воспоминание. Его лицо в солнечном свете. И тихий, невысказанный вслух комплимент, который я себе никогда не прощу. Я влетел в мужскую уборную, захлопнув дверь с таким грохотом, что эхо отозвалось по кафельным стенам. Было пусто. Слава всем древним духам «Кристалла», было пусто. Я подошел к раковине и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. В ушах стоял оглушительный гул — гул столовой, гул собственных мыслей, гул того проклятого слова, которое вспыхнуло в сознании, как сигнальная ракета. Красивый. «Черт», — прошипел я сквозь зубы, с силой ударив кулаком по крану. Боль, острая и реальная, на секунду перебила внутренний хаос. «Черт. Черт. ЧЕРТ.» Я резко открыл кран и сунул голову под ледяную струю. Вода хлынула на затылок, затекла за воротник, заставила вздрогнуть. Надеялся, что холод вымоет из мозга этот образ — его скулу в солнечном луче, тень ресниц, легкую улыбку... Но он только стал четче. Я выпрямился, откинул мокрые волосы со лба и посмотрел на свое отражение в зеркале. Искаженное злобой, бледное, с мокрыми прядями, липнущими к вискам. Вот ты кто, — сказал я сам себе. А он... он...Дверь со скрипом открылась. Я замер. В зеркале, за моей спиной, отразилась фигура, ставшая за последние дни моим личным кошмаром. Караг. Он остановился на пороге, и его взгляд встретился с моим в отражении. Он выглядел... обычным. Спокойным. Никакого понимания, никакой насмешки в его глазах не было. Только легкое удивление, увидев меня здесь в таком состоянии — мокрого, дико дышащего, прижавшегося к раковине, как раненый зверь. Он молча кивнул, словно мы просто мимолетные знакомые, и направился к другой раковине, давая мне пространство. И это было невыносимо. Его нормальность. Его невозмутимость. Пока во мне бушевала буря, вызванная им же, он был холоден и собран. Я ждал колкости, вызова, хоть чего-то, что дало бы выход моей ярости. А получил... ничего. Просто его присутствие. Я сглотнул ком в горле, сжал раковину так, что пальцы задеревели, и не смог отвести взгляд от его спины в зеркале. Широкие плечи, прямая осанка... Черт. ЧЕРТ! «Все в порядке?»— спросил он нейтрально, намыливая руки. Этот простой, вежливый вопрос добил меня. Вся моя злость, всё смятение вырвалось наружу одним тихим, сдавленным шипением: «Отстань от меня.» Он поднял на меня взгляд через зеркало, брови слегка поползли вверх. И снова — ни капли злорадства. Лишь легкое недоумение. «Ладно,— просто сказал он. — Как скажешь.» Он выключил воду, высушил руки и направился к выходу. Прошел так близко, что я почувствовал легкое движение воздуха. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Давление в груди не исчезло. Оно стало еще тяжелее. Потому что теперь к ярости и смятению добавилось жгучее, унизительное чувство стыда. Стыда за свою истерику на пустом месте. Стыда за то, что он видел меня таким — сломленным и неконтролируемым. Он даже не понимал, в чем дело. Для него это была просто случайная встреча в уборной. А для меня это было сражение, которое я проиграл, даже не успев вступить в бой. И самым страшным противником в этом бою был я сам.