hatred or attraction?

Сознание вернулось ко мне без спешки, вытесняя остатки сна. Первым делом я почувствовал знакомую тяжесть в груди — не физическую, а ту, что исходила от спящего в двух сантиметрах Джефри. Мы лежали лицом к лицу, и в предрассветном полумраке палатки его черты казались размытыми, почти мягкими. А потом я осознал второе. Его рука лежала на мне. Его тёплая ладонь покоилась у меня на груди, чуть ниже ключицы. Пальцы были расслаблены, но касались меня с такой определенностью, что это не могло быть случайностью. Это было прикосновение. Осознанное? Возможно, нет. Но факт оставался фактом: Волк, который днем метал в меня молнии взглядами, ночью искал опоры в моем присутствии. Я не шевельнулся. Не сбросил его руку. Не отодвинулся. Любое движение могло разрушить эту хрупкую, невероятную картину. Вместо этого я наблюдал. Наблюдал за тем, как его грудная клетка плавно поднимается и опускается в ритме дыхания. За тем, как темные ресницы отбрасывают тени на щеки. За абсолютным отсутствием той маски ярости, которую он носил как доспехи. В голове пронеслись обрывки вчерашнего: его вспышка у костра, испепеляющий взгляд, когда Лу прижалась ко мне. И теперь это. Это прикосновение, лишенное всякой агрессии, было полной его противоположностью. Оно было уязвимым. Я видел, как его веки задрожали. Он медленно приоткрыл глаза, и в их янтарной глубине сначала плавало лишь сонное недоумение. Потом взгляд сфокусировался на моем лице. Он замер. Осознание ударило по нему с такой силой, что он буквально остолбенел. Его глаза расширились, в них вспыхнул ужас, стыд и паника. Он увидел все: нашу близость, свое предательское прикосновение. Его пальцы непроизвольно дернулись на моей груди, но он все еще не убирал руку, будто парализованный. Я понимал, что один мой неверный шаг — улыбка, насмешка, резкое движение — загонит его обратно в скорлупу, из которой он только что ненадолго вышел. Поэтому я просто спокойно держал его взгляд и произнес тихо, почти шепотом, чтобы не разбить хрупкое стекло этого момента: «Доброе утро, Джефри». Его пальцы снова дрогнули, но на сей раз не для того, чтобы отшатнуться. Казалось, он прислушивается к звуку своего имени, произнесенному без вызова и без злобы. Просто как факт. Как начало нового дня, в котором все могло быть иначе. Тишина в палатке была звенящей, хрупкой, как первый лед. Я видел, как в глазах Джефри идет борьба — паника и стыд медленно отступали, уступая место привычной настороженности. И вдруг этот хрупкий миг разбился. «Караг, ты проснулся?» — донесся снаружи тихий, мелодичный голос Лу. — «Там учитель Зорки зовет всех». Эффект был мгновенным и разрушительным. Рука Джефри на моей груди разжалась и отдернулась, будто от прикосновения к раскаленному металлу. Все его тело напряглось, плечи поднялись, снова превращаясь в защитную броню. Его лицо, секунду назад еще застигнутое врасплох, исказилось. Губы сжались в тонкую белую ниточку, брови нахмурились, а в глазах вспыхнул тот самый знакомый, ядовитый огонь. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону голоса Лу, и в его взгляде читалась такая немедленная, слепая злость, что стало почти физически жарко. Он молчал. Но это молчание было оглушительным. В нем был и яростный упрек мне — словно это я позвал ее, — и гнев на саму Лу за то, что она посмела нарушить наш утренний ритуал, и, возможно, самая сильная злость — на самого себя за ту слабость, которую он только что проявил. Я не стал ничего говорить. Любые слова сейчас были бы спичкой, брошенной в бензин. Лишь медленно приподнялся на локте, давая ему пространство, и отозвался Лу, стараясь, чтобы голос звучал ровно: «Проснулся, Лу. Спасибо. Сейчас выйдем». Снаружи послышались ее удаляющиеся шаги. Джефри все еще сидел, сжавшись в комок ярости, его взгляд был прикован к полу палатки, но я видел, как напряжена его шея и как быстро бьется пульс на виске. Утро, начавшееся с такой хрупкой надежды, рухнуло за несколько секунд. И теперь нам предстояло выйти наружу — к Зорки, к другим, друг к другу — и делать вид, что ничего не произошло. Но что-то изменилось. Теперь я знал. Под всей этой злостью скрывалось нечто настоящее. И наблюдать, как он снова прячет это под маской ненависти, было почти больно.