Остановилось

Дорога тянулась бесконечно, я каждую минуту дергался и поправлял свитер, чем раздражал мать. Блядь, ну на что она надеялась, когда снова заставила его надеть в такую духоту. На дворе было 30-е августа, уже 9:30 утра, парило так нещадно, что казалось, солнце просто превращает планету в крематорий. Открыть окно, конечно же, она не разрешила, чем вызвала недовольство уже не только у меня, но и у таксиста. Ехали молча, он даже не включал музыку. Ну и правильно, так она бы начала злиться ещё больше. Я старался вообще не смотреть в её сторону. Отвлекался на музыку, текст, что лился без остановки, и думал о том, что мы так и не собрались посидеть во дворе с ребятами. Сначала сбор вещей и поездка к бабуле с дедом, потом отвратительное возвращение домой. С деревни нас забрала подруга мамы, и всю дорогу, потому что сели наушники, я слушал её возмущение и обсасывание поведения её родителей. Пытался прикинуть: со стороны я выгляжу так же, когда рассказываю всё ребятам? Надеюсь, нет. Она обвинила их во всём и не забыла упомянуть меня как, естественно, главного, кто испортил ей выходные. Я не заступился, я не защитил. Она говорила так открыто, потому что была уверена, что я в наушниках; жаль, не поняла, что музыка в них не играла. Косилась периодически в зеркало дальнего вида, проверяла, но я, прислонив голову к стеклу, со спокойным лицом просто впитывал каждый упрёк от неё. Так честно она могла говорить только с этой своей подружкой, Тётей Светой. С другими она так не поступала, могла пожаловаться на бабушку и всё. На меня не за что, с другими она только хвалила меня и расписывала, какой я пиздатый. А вот Светке можно было говорить всё, ведь мать считала, что у той всё ровно хуже. У неё вон, сын старший начал гулять, да девку домой привёл пузатую, в свои-то шестнадцать лет. Ну и ещё вагон и маленькая тележка проблем типичной женщины с окраины маленького города, с пьющим мужем и сыном-долбоёбом. Когда в квартиру поднялись, начался ад на земле. Она то орала, то просто говорила холодно под нос что-то. Искала, до чего докопаться. Даже вспомнила пропущенные звонки и синяк. Слушал обвинения и приговаривался к казни. Естественно, она не выпустила меня никуда. Так и просидел оставшиеся два дня дома. Под гундеж и упрёки. Упрёки и гундеж. Всё снова было как обычно. Знал, что надо перетерпеть немного. Но злился, злился на неё, ведь из-за этого напряжение никак не мог закончить песню. Она давила своим взглядом, даже когда находилась в другой комнате, даже когда спала. Ночью я писал и стирал, снова писал и стирал. В ночь перед отъездом я не мог спать совершенно, порывался отпроситься снова на улицу. Под подъезд. Хотя бы на пару минут встретиться с ребятами. Но она уперлась, что я и так встречусь с ними завтра, и не отпускала. Так и просидел в комнате, в темноте, только фонариком периодически пытался светить в блокнот и написать хоть что-то. Кроме небольшого аутро, для конца куплета, не получалось ничего. "Посмотри на меня: я расплавленный в углу Ты играла в «мы семья» так, что падал Голливуд Середина декабря, я — дотлевшие угли Что поют про тебя, чтобы не петь о любви"

***

Мы медленно заезжали на небольшую парковку перед девятиэтажным зданием. Выглядело оно как типичная старая хрущёвка, только окна были пластиковые почти везде. Панели, чем было обшито здание, наполовину потрескались, наполовину превратились в грязное месиво цвета: где-то что-то протекло, где-то дождь разъел краску. Цвет, некогда бывший белым, превратился в серо-бежево-коричневый мрак. Не хватало только граффити для полноты картины. Надеюсь, бабушка не накаркала, и там реально нет тараканов и клопов. Хотя даже если они там и есть, то найти общий язык с ними будет всё равно легче, чем с матерью. Полуразвалившаяся лестница держала на себе очередь из новоприбывших студентов. Или ещё абитуриентов — кто знает, как там нас сейчас называют. Курсы старше заселялись завтра. Наверное, так удобнее, чтобы дать время освоиться новеньким хотя бы за день. Дальше уже этого времени не будет, и жизнь начнёт нести тебя со скоростью света, а ты должен не уступать ей и догонять. Потому что только попробуй остановиться — и она тебя затянет, сожрёт, и, скорее всего, даже не подавится. Ведь ты будешь у неё не первый. И не последний. Забрав вещи из багажника, я начал стаскивать их рядом с коваными воротами, чтобы не оставлять стоять посреди дороги. Мать убежала выяснять, почему очередь, как долго нам стоять, куда потом идти и что делать. Мне оставалось только стоять и разглядывать студентов и их родителей. Кто-то ласково обнимал своего ребёнка за плечи, гладил по голове и что-то шептал — наверное, успокаивал. Одна мамочка там носилась из стороны в сторону, что казалось, будто она разгоняет ветер. За это ей был большой плюс — на улице всё так же стояла духота. Очередь медленно поднималась, и я шёл за ней. Косился на свою гитару и переживал, как бы её кто не спиздил, пока я осматриваю людей. Мать такому событию была бы рада. Она вернулась в поле моего зрения ровно в тот момент, как я о ней подумал. Надо же, но поговорку про говно я писать сюда не буду. Хоть и хочется. — Антон, не стой истуканом. Бери вещи и иди в дверь, на которой висит лента, — она тараторит быстро, даже запыхавшись, хватает одну сумку и продолжает: — Сказали, что те, у кого уже выбраны соседи по заявлению, проходят без очереди. Я взяла ключи, пойдём. Это очень хорошо — чем раньше мы заселимся, тем быстрее она уедет обратно, и я наконец выдохну. Кстати, надо написать об этом Вале, чтобы не стоял, не тупил, когда приедет. Они с Сонькой вместе едут, Валин дед везёт их вместе с мамой Соньки. Я тоже хотел с ними — даже влезли бы в машину. Без матери. А она, к сожалению, не была согласна на такое. Тащить на себе сумку, гитару и коробку было тяжело. Особенно тяжело тащить это на восьмой этаж. Без лифта. Валя очень расстроится — бегать курить будет сложно, ну только если тут не плевать с балконов, что есть на каждом этаже. Внутри общежитие выглядело чуть лучше, чем снаружи: турники на выходе, возле будки вахтёрши, временно убрали. Завтра надо получить пропуск и обвязать его вокруг себя, а Вале вообще — вшить под кожу. Он точно проебёт. Куча стендов о правильном образе жизни висела на стенах, выкрашенных в бежевый оттенок. Сразу перед лестницей — кабинет воспитателей и смотрителей, судя по табличке на двери. Там сейчас стоял небольшой письменный стол, за которым сидела высокая женщина с тугим пучком на голове. Помогала заполнять заявления и принимала какие-то документы. Мы сделали это, когда ездили сюда две недели назад отдавать оригиналы документов. Тогда бабушка Вали и договорилась, чтобы мы заселились в одну комнату. Жаль, она не договорилась хотя бы на третий этаж. Лестница казалась бесконечной, и я радовался, что вещей взяли не так много. Две сумки, гитара и коробка. Тяжело, но терпимо. Когда наконец надпись на тяжёлой металлической двери гласила «Блок № 8», я выдохнул. Это значило, что лестницы кончились и что осталось немного времени, как свалит мать. Блок № 8 походил на коммуналку. Прихожая квадратом, из которой шли два коридора по обе стороны, была чистая. Запах, правда, был странным. Ну а что я хотел — люди сюда шли восемь этажей, конечно, попахивало знатно. Напротив входа, ровно посередине, стоял стеклянный шкаф, доверху забитый книгами. Может, списанка из библиотеки, или выпускники оставляли что-то из своего, когда выезжали. Книги, конечно, были не первой свежести, но я заметил пару экземпляров по филологии. По-моему, там даже затесалась Таня Гроттер. Слева висел плакат с перечислением номеров комнат, которые располагались в этом коридоре. С правой стороны была аналогичная ситуация. Мать быстро посмотрела и двинулась в правую сторону, пробормотав, что нам туда. Коридор был самым обычным. Старенький кафель, как и в прихожей, стены окрашены белой краской — видно, что свежей. И начинался ряд дверей. Всего в каждом коридоре было по четыре комнаты и выход на общую кухню и в туалетную зону. Наша комната, судя по направлению матери, была расположена в самом конце. Я медленно тащился с сумками и оглядывал двери. Комната, противоположная моей, была на углу, соответственно, моя тоже угловая. На каждой синей пластиковой двери висели листы с ФИО жильцов и номер комнаты. Моя была под номером 100 — достаточно красиво. Судя по листам с фамилиями, в угловых комнатах жили по два человека, а в тех, что в середине, — по три. На некоторых листах все списки были заполнены, например, как на нашей с Валей: там жирным шрифтом были напечатаны «1. Валентин Дядьков; 2. Антон Зинченко». А где-то были прочерки — видимо, их ещё не распределили. Туда, где студенты только заселялись, по распределению постфактум, ФИО были написаны от руки. Поставив сумки на пол, я пытался хотя бы бегло осмотреть помещение кухни. Не знаю почему — не мог сделать это позже, хотелось здесь и сейчас. Я как будто чувствовал запах мнимой свободы и не мог ему противостоять. Мать же, как только расправилась с дверью, дёрнула меня за руку и холодным тоном приказала не вести себя как ребёнок. Прости, мам. Я пытаюсь, да вот только ощущение, что ты сейчас свалишь, не может оставить меня. Дай мне вздохнуть полной грудью хотя бы сейчас. Не наступай на горло. Комната оказалась довольно просторной на первый взгляд: наверное, этому помогало большое окно посередине и стены, окрашенные в светлый, видимо, как и все в этой общаге. И слава богу — оно было приоткрыто, потому что духота, конечно, чувствовалась. Две кровати стояли по обе стороны от окна: самые обычные, но уже с матрасами и комплектом пастельного, красивого зелёного пледа. Тумбочки рядом тоже были довольно обычные — не разваливались на первый взгляд, и уже хорошо. На них лежали какие-то брошюрки; потом почитаем, что там пишет местная спид-инфо. К счастью, сюда уместились даже два письменных стола, а это значило, что драться за место под солнцем не придётся. Стулья были, конечно, не «комфорт-плюс», но уже не табуретка. Я так ищу везде плюсы, что понимаю: если бы тут были две шконки на полу и дырка вместо туалета, я бы и это оправдал и нашёл плюсы. Главное — не родимый дом. Там одиноко. Там тяжело дышать: мешают руки собственной матери на шее. Возле двери висело неплохое зеркало в полный рост и крючки для верхней одежды. Мать уже повесила туда свою сумку. Из техники был минимальный набор: чайник, холодильник и настольные лампы на столе. Всё выглядело относительно свежим, конечно, не новым, но чистым. Видно, что обращались бережно. Не хватает микроволновки, но я знаю, что Валя привезёт её старенькую с дачи. Мать привычно полезла в шкаф; так и хотелось сказать, что там ещё нет моих вещей и обыскивать нечего. Но я промолчал и прошёл к холодильнику, включил его в розетку — чайник тоже. Комната и впрямь выглядела как маленькая студия: возле холодильника, почти вплотную к двери, стояла узенькая кухонная тумба. Туда мать уже полезла расставлять всю химию, что положила мне; ровно сверху висел такой же подвесной шкафчик. Туда она ставила посуду, но я понимал, что выкину её, как только она покинет комнату. Куплю красивые смешные кружки, чтобы о стерильности ничего не напоминало больше. — Антон, давай, разбирай вещи, шкаф-то небольшой. Потом твой Валя приедет и всё полки займёт — будешь, как этот, всё в кучу валить, — пыхтела и торопилась, но всё равно ставила всё ровно. Дёргано, но не нарушая свой порядок, пытаясь максимально сделать, пока ещё есть время. Не хочу раскладывать вещи, пока она тут — там есть то, что видеть ей не обязательно. — Мам, давай лучше сходим вместе в магазин: я по картам смотрел, тут вроде недалеко «Пятёрочка», закупимся вместе, — говорю ровно, подходя к ней и помогая поставить тарелку в шкафчик, дверца которого постоянно пыталась закрыться. Как будто тоже не хотел, чтобы она делала всё тут по-своему. Смотрит на меня с подозрением, но не может отказать себе в том, чтобы самой купить продукты — проконтролировать. А вещи можно потом попросить показать, как лежат, и вынести ей мозг по этому поводу по телефону. — Да, ты прав, — выдыхает резко и, сразу же накинув сумку на плечо, тянется к ручке двери: — Знаю я вас, потом пойдёшь с этим Валей и накупишь всякого бреда, только деньги в пустоту потратишь. Ухмыляюсь ей в спину и выхожу за ней. Пока закрываю дверь на ключ, замечаю, что она пошла рассматривать общую кухню и туалет, и тащусь вместе с ней. На кухне всё в плитке, только уже не белой: одна стена, там где стоят две раковины и между ними две большие тумбы, выложена в бледно-жёлтый цвет. Остальные — на два тона светлее этого жёлтого, что выглядит очень симпатично. Напротив — уголок из обычных кухонных тумб, таких же, как в комнатах, и встроенные две плиты с духовками; больше ничего нет. Разве что плакаты с правилами поведения и техникой безопасности, красивая тюль и свет. Свет тут везде тёплый — не жёлтый, не отвратительно белый, а именно приятный тёплый, который создаёт мягкую, уютную обстановку в сочетании с жёлтыми стенами. Туалет в такой же цветовой гамме, что и кухня. И свет такой же мягкий. Приятно. К сожалению, на этаж в двадцать человек уместили всего четыре кабинки с унитазами и столько же раковин — только в ряд по стене. Душевых столько же. Надо будет как-то рассчитывать время по утрам, чтобы не стоять вечность в очереди. Мать что-то бурчит как обычно, чем, скорее всего, пугает парочку парней, которые пытались выскользнуть покурить на балкон через кухню. Я, стараюсь побыстрее уволочь её на улицу, чтобы парни спокойно покурили.

***

Сверяясь со временем на телефоне, пытаюсь в потоке машин рассмотреть старенький Форд Фокус деда Валеры. Судя по сообщениям Вали, они уже рядом. Хожу из стороны в сторону и не могу надышаться воздухом. Мама уехала минут тридцать назад — за это время, кажется, я улыбался столько раз, сколько за всю жизнь рядом с ней не получалось. Дышать снова легко. Когда мы затащили продукты и раскладывали их вместе, под её контролем, я не мог не дёргаться от приближающейся радости. А когда узнал, что её такси уже ждёт, бежал по лестнице чуть ли не вприпрыжку. Надеюсь, она не заметила. Обнимались неловко — скорее для людей, что ходили вокруг, чем для друг друга. Садилась в машину и тяжёлым взглядом придавила меня к земле. Последний раз. Надеюсь, последний. Пообещал писать и звонить, а сам боролся с желанием заблокировать её везде. Я такую свободу чувствовал только когда уезжал в лагерь, два раза за все время. Там не давили, она не душила контролем конкретно меня,только воспитателей. Сейчас я просто не могу поверить, что ближайшие пол года, до новогодних, я буду счастлив. Без ее рук на шее. Только через телефон. Одиночество медленно отступало, и я снова, с глотком свежего воздуха мог чувствовать все строчки что приходили на ум. Кажется, что сегодня вечером я точно допишу текст. Может даже съиграю на гитаре ее для Вани. Или вместе подберем аккорды, пощупаем новую программку на ноутбуке для записи. Я снова могу дышать. Пока ходил туда-сюда, изучал обстановку. Нам повезло — ГУМ находился в десяти минутах ходьбы от общежития. Между ними — небольшая аллейка и пара магазинов. Корпус и общага были не в самом центре города, но и не совсем на окраине — что-то среднее. Район, судя по новостям, которыми делилась Сонька, был более-менее приличный. Все происшествия, что тут происходили, в основном были виной студентов прекрасного ГУМа. Ну, с этим как-нибудь справимся. Вокруг больше спальных домов, развлечений немного, но мне они и не нужны. Учёбу надо тянуть. Хоть я и привык рвать себя, но стипендию сохранить хочется. Копейка рубль бережёт, как говорит дед. Из поворота выкатывается форд, который я жду. Бегу к парковке и обнимаю радостно выпрыгнувшую из машины Соньку — так, будто не виделись не три дня, а целую вечность. Но у нас всегда так. Помятый и сонный Валя скорее выкатился, чем вылез из машины. Застиранная олимпийка наполовину сползла с плеч, и он еле пожимает мне руку, сонно бормоча: — Соня, блядь, распинала меня почти… Я ж нормально спал! — Валя, завались. Ты отдавил мне всё плечо и напускал слюней в волосы. Я не могла больше это терпеть. И так четыре часа ада с тобой на заднем — совсем не похоже на то, о чём я мечтала. Смотря на них, вся тревога, что периодически накатывала, отступает, давая лёгким место для воздуха. Вот теперь я вдохнул совсем полной грудью. Давая Вале инструкции, в какую дверь идти, тем, кто уже распределён, решил, что они с дедом разберутся сами, а я помогу Соньке. Пока они с мамой писали заявления, отдавая документы, я стаскивал её сумки ближе к турникетам и дожидался их. И дышал. Почему-то даже пот и смешанные запахи чужих тел давали больше наслаждения, чем запах, который увезла с собой мать. К счастью, Соню распределили на седьмой этаж — к нашему счастью, потому что рядом с нами. И к сожалению всех остальных, включая деда Валеру и маму Сони, потому что пришлось всем вместе переть её сумки на этаж. Она привезла даже мольберт и пару подрамников. Не удивился бы, если б в какой-то сумке у неё лежала новая кровать — потому что вес явно намекал, что там не просто вещи. Когда помогли разобраться с вещами, оставили Соню с мамой разбираться дальше и знакомиться с соседками, которых оказалось две. Пока мы с Валей с матами затаскивали огромный клетчатый баул, они сначала напугались и шарахнулись, а потом начали хихикать и ухмыляться. Валя сразу плечи расправил, пытался остальные сумки занести сам — пока не получил щелбан от деда со словами: — Сынок, кишку не выплюнь из жопы, как тужишься, блядь! Я ржал, а Валя краснел. Так и ушли: один задыхается от смеха, второй — красный как рак, и невозмутимый дед впереди. Проводив деда, вернулись в комнату. Под обсуждение дороги, моей поездки в деревню и всей общаги в целом ждали Соньку — чтобы поставить чайник и перекусить булочками, которые бабушка Вали благополучно сложила ему с собой.

***

Наконец, когда все сумки были окончательно разложены, кровать застелена, а Соня, ворвавшаяся в комнату как маленький ураганчик, села пить чай с булочкой, в перерывах на прожёвывание вещала, что у неё за соседки, я понял, что всё ещё дышу. Что мать не ворвётся в комнату со словами, чтобы все уходили. Не будет спёртого запаха стерильности и света яркой люстры. Я дышал, а в комнате не пахло упрёками. — Короче, да, одна из девчонок, та, что рыжая, зовут Маша, поступила на журналиста в одну группу со мной, — Сонька уже развалилась на стуле по-царски, поджав ноги под себя, рассказывала подробности о своих соседках, — а вторая, с челочкой такой… ну поняли, мефедроновой, короче, — она пыталась показать на себе, чем вызвала смех. И за долгие три дня, что мы не виделись, мой смех впервые не вызывал раздражения у кого-то рядом. У кого-то, кто не мать. — Ну воот, она с тобой, Валь, на машинах будет учиться, ты прикинь. У неё вид такой, чистая художница, а пошла на вычисления. Я выпала прям там, — снова смеётся, и так заливисто, что мы тут же её подхватываем. Валя начинает вещать про тех соседей, с кем уже познакомился. — Тут в основном все первачи на этаже с нами. Только две комнаты свободны — как я понял, туда старшие заедут завтра. — Я с парочкой уже перетер, Антох. Из филологов тут только ты и твоя тень, — и снова смех, снова заразительный, так что мне кажется, у меня скоро заболит живот, а щёки вот уже сводит. И скула, между прочим, ещё поднывает. В комнате стоял приятный прохладный воздух — точнее, он не стоял, а циркулировал. Я чувствовал, как он проходит под кожей, оставляя приятный холодок. Соня успела притащить гирлянду из маленьких фонариков: у неё вся комната была ими увешана. Она рассказала, что привезла её, потому что знала, как я не люблю холодный свет. Боялась, что в комнате именно такой и будет, поэтому купила две — себе и нам. Это грело теплее любого солнца и тысячи батарей. Знать, что ты кому-то важен, что о тебе думают и беспокоятся, — очень приятно. За окном темнело. В коридорах не утихал лёгкий шум — студенты бродили по комнатам друг друга и знакомились. Кто-то уже слушал музыку, но не громко, а так, для обстановки. Валя вдруг резко вскочил с пола, на котором сидел, опершись спиной на кровать, и пошёл к чайнику. Ясно, снова захотел печенья или булочки — а без чая, вроде как, в их семье не принято. Но постояв пару минут, начал колотить чайник по крышке и щёлкать выключателем туда-сюда. — Вот бы ещё чайник не сдох с первого дня, — пробурчал Валя. — С твоей кармой, скорее он сбежит от тебя, — ответила Соня, не поднимая головы от телефона. Видимо, читала общажный чат, в который нас добавили почти сразу. — Очень смешно, София, — серьёзно сказал Валя, хмуря брови. Я был на грани, чтобы не рассмеяться ещё раз, только громче. — Если такое случится, то, бля буду, перееду жить в твою комнату. Буду спать у тебя под кроватью, — Валя говорил это медленно, заговорчески, подходя всё ближе, вытянув руки вперёд, как зомби. Тут же резко схватил её за плечи, начал трясти и кричать: — БУДУ ДЁРГАТЬ ТЕБЯ ЗА НОГУ, КАК БАБАЙКА, И ЧАВКАТЬ ПОД УХО! Я не выдержал и засмеялся уже в голос. Соня вздрогнула и начала лупить Валю по рукам и лицу. Тут резко зашипел чайник — так, что подскочили уже все. Отдышавшись от двойного испуга, Соня снова ткнула Валю пальцем и сказала: — Вот видишь, Валентин, чайник испугался твоих угроз и начал работать. Ты почаще с ним говори, может, он вообще начнёт функционировать как умный дом. Дом. Вот что я чувствовал сейчас. Эти люди, ощущение дома, тепла, которое они вызывают. Даже там, под козырьком подъезда, на сырой лестнице и при неприятном запахе из подвала, рядом с ними я чувствовал себя дома. Правильно говорят: дом — это не место, дом — это люди. К сожалению, в квартире у мамы я не чувствовал себя дома. Я отписался ей мельком, что ушёл спать после душа и напишу завтра. Она даже не ответила. Я пытался усидеть с мыслью, что она обиделась, и написать что-нибудь ещё, но понимал — просто сейчас она наконец-то тоже чувствует себя дома. Ведь там нет меня. Пока мы ждали Соню, я закончил песню. Удивительно — хотя, на самом деле, нет, — что пока Валя вовсю рубился в «Контр-Страйк», я смог без наушников всё дописать. В шуме от выстрелов из его небольших колонок, разговоров за стенкой и общего гула коридора я всё равно написал. Прочувствовал, сложил буквы в слова, а слова — в предложения. За каких-то пятнадцать минут. Дома я мог в полной тишине сидеть всю ночь и выдавить что-то среднее — без структуры, но с болью. Поняв, что сейчас самый момент, пока ребята здесь, пока нас не захлестнула учёба, — идеальное время, чтобы спеть им. Тихо встав, снимаю гитару со стены, рядом с кроватью — там очень удачно оказался гвоздь, я повесил её, как только ушла мать. — Я тут, сегодня песню закончил. Не знаю, такое чувство, что должен показать её вам прямо сейчас, — улыбаюсь и говорю это вполголоса. Ребята сразу обращают внимание, садятся, прекращая стычки. Знают, что мне важно. И я знаю, что важно им. Гитара уверенно ложится в руку, струны под пальцами придают спокойствие. И хоть песня получилась не весёлой, и даже не доброй, с улыбкой на лице начинаю петь: «Не умирай. Не умирай…» Первые аккорды всегда волнительны. Я толком и не успел понять, как песня должна лечь на них, но уже чувствую — не ошибся. «Простуда. В холодной комнате шёпот и два стула. Мы говорили о любви дольше, чем верили в неё. Если я всего лишь трачу твоё время на То, что по итогу будет временно и закончится Раньше, чем сулит нам пророчество...» Пою и больше не думаю. Слышу даже не себя — биение сердца в такт, только будто через толщу воды. «Не умирай. Без любви на неприкаянной земле. Между нами лишь холодная панель, Что когда-то нам казалась теплее, чем воздух. Рай — просто груда морем брошенных камней. Докури, закрой окно, иди ко мне — Я спою тебе о том, как мне непросто…» Пальцы скользят по гитарному грифу, а я просто дышу. Дышу — а её руки больше не душат меня. Свобода? «Нам не стать другими. Солнце не растапливает за окнами иней. Наше с тобой ложе — точно старый морозильник. В нём тела, сердца которых не забились. Я так устал от любви, что поёт от зари до зари. Голос молчит о любви — он не помнит, как с ней говорить...» Поднимаю глаза — и вижу, как они смотрят на меня. Сонька встала, стоит, замерев. Валя так и не донёс кружку с чаем до рта. «Посмотри на меня: я расплавленный в углу. Ты играла в "мы семья" так, что падал Голливуд. Середина декабря — я дотлевшие угли, Что поют про тебя, чтобы не петь о любви…» Молчу. И дышу. Успеваю провалиться куда-то глубоко в себя, как после каждой песни о ней. Она говорит мне — перестать писать о ней. Говорит и тянет руки к моей шее. Но я успеваю прийти в себя, когда Соня виснет на мне, обнимая, а Валя просто хлопает. Молчит и хлопает, а я по глазам вижу — понимает, о чём я пою. Казалось, что понимают все. Кроме неё. Я испугался, что испортил вечер, как будто поставил точку на плохой ноте. Но ребята снова опередили меня, снова не дали скатиться в глубь себя. — Антон, это пиздец, — прошептала Соня куда-то мне в волосы, из-за того что я сидел на кровати, она стояла, возвышаясь надо мной, и перебирала прядки руками. — Да, братан, это срочно надо записывать. Я уже как будто знаю, куда надо басуху добавить, а где жестко заорать, — я видел, как Валя в голове перебирал все строки снова и придумывал, как сделать из этого не просто гитарную песню на коленке, а что-то похожее на трек. Настоящий. — Слушаай, а может, мы разузнаем кое-что? Тут же сто процентов, если клубы, где выступают люди, я думаю, ты бы взорвал зал, если бы пошёл на такое, — Соня тоже загорелась, отошла на пару шагов от меня и продолжила говорить, бегая глазами между нами, — Валя бы собрал трек, сделал бы хороший минус, как получилось с "Одиноко", я только сегодня слушала её в машине. Ну да, у нас уже была такая практика, и не один раз. Баловались сначала с Валей, записывая всякий бред, а потом он предложил записать одну из песен, что я написал. Так у нас получилось "Одиноко". Да, она была сыровата, особенно что касается записи. Собирать в комнате у Вали свою мини-студию было сложно. Но тут город большой, возможности больше. Можно ведь попробовать ещё раз. Никто ведь не запретит мне, никто же? — Я... я думаю, можно попробовать, может, сможем найти недорогую студию, где запишут меня. Как думаешь, Валь? — я видел по глазам, что он уже собрал всё в голове, придумал весь беквокал и какие биты использовать. Соня, судя по тому, как снова уткнулась в телефон, уже искала в чатах и группах клуб, в котором могут выступать что-то около музыкантов. Я не могу пересилить себя и назвать себя полноценным музыкантом. Её голос не даёт этого сделать. Тут резко, так громко, что Соня роняет телефон на стол, в коридоре происходит какой-то шум. Сначала громкий стук, а потом заливистый мужской смех. И тут резко звук разбивающейся об кафельный пол бутылки. Валя напрягся, но, подумав, сказал: — Чет перваки рано начали бутылки бить, прошло всего пару часов с момента заселения, — снова заливистый мужской смех, и, как бы страх не сковывал движения, мне почему-то тоже захотелось смеяться. Но не смог, понял, что стою у двери, когда уже тянулся к ручке, и отвечал Вале: — Главное, чтобы без жертв. Открыл ровно настолько, чтобы увидеть, что там. Свет коридора ударил в глаза, и на секунду всё будто расплылось. Двое стояли у двери напротив — высокий, с короткой стрижкой, и другой, пониже, в растянутом худи. Второй громко что-то рассказывал, жестикулируя, и показывал на мокрый пол с осколками бутылки. А первый смеялся, откинув голову. Смех был лёгкий, живой, почти прозрачный. От них исходило сразу и опасность, и в то же время ощущение волнения, но и тепла. Небольшое горячо-холодно. Вот что чувствуешь, глядя на этих двух друзей. Разобрать их голоса, а тем более понять, о чём они говорят, было почти невозможно — общий гул в коридоре стоял слишком сильный. Я мог разглядеть только одежду, позы, в которых они стояли, и то, как жестикулировали. Тот, что с короткой стрижкой, был максимально расслаблен — его заразительный смех я слышал. Он улыбался, оперевшись на дверной косяк комнаты, и держал бутылку пива в одной руке, пока другой проводил всей пятернёй по короткому ежику туда-сюда. Второй, что пониже, тоже смеялся, но был более сдержан, только сильнее махал руками. Видимо, его бутылку случайно или специально выбил из рук друг. В моменте первый посмотрел будто в мою сторону, но не заметил меня. И тут я всё понял. На секунду задерживаю дыхание. И вот снова горло сдавливает — сдавливает чужим смехом. Я понимаю, кто это. Понимаю, и тут же захлопываю дверь в комнату, так чтобы не было заметно, что я её вообще открывал. Валя поднимает бровь, будто задаёт вопрос типа "Чё там?". А я молчу и смотрю на него в ответ. И я уверен, что на моём лице читается ответ: "Я ахуел". Сдаюсь и сбившимся шепотом, всё ещё держась за ручку двери, говорю: — Причина моего синяка, на пару с причиной сбитых костяшек Валентина. — И так же потерянно выпиваю оставшийся чай из кружки Сони. Кажется, в эту секунду воздух стал немножко тяжелее. На пару тон.