Остановилось

Две пары русского тянулись, как резина. К концу второй я уже перестал чувствовать пальцы от того, как сжимал ручку. Строчки в тетради начали слипаться, буквы плясали, а в голове звенело от стука карандаша Журавлёвой по кафедре. Казалось, она этим звуком выколачивает из нас последние остатки воли. Когда прозвенел звонок, в аудитории будто отпустило всех сразу. Кто-то выдохнул, кто-то засмеялся, кто-то просто уткнулся в телефон, словно возвращаясь к жизни. Я медленно собрал вещи, глотнул воды из бутылки и ещё раз посмотрел на стену с надписью «Мы — буквы. С нами текст». Слова будто светились в солнечном луче. Только сейчас заметил, что под ними кто-то приписал мелко: «И мы устали». Да, сука, согласен. Выходя в коридор, будто заново дышу. Даже голова начинает кружиться от резкого потока свежего воздуха. Сразу же пишу в чат: Я: живы? Я: кто на перекур, я выхожу к колоннам. Секунда — и Соня ставит лайк. Через минуту — сообщение от Вали: Дядька: иду. Дядька: если найду выход из этого пиздеца, сука. Улыбаюсь. Пихаю тетрадь в рюкзак, спускаюсь по лестнице. Немного приятно, что страдаю не я один. В коридорах пахнет кофе из автомата и новыми учебниками. Голоса, смех, хлопки дверей. Всё живое, шумное, чужое. Но это почему-то не пугает — из чувств накатывает только усталость. Надеюсь, остальные две пары будут не такими тяжёлыми. Солнце всё ещё высоко. Колонны отбрасывают тени на широкие ступени — там уже стоит Соня с сигаретой в руке. Подойдя к ней, я просто кладу голову ей на плечо и продолжаю молча стоять. — Не говори ничего. Нас ебали три часа во все щели, — вздох такой же уставший, как и у меня. Ещё один страдалец идёт в нашу сторону. Лицо у него такое помятое, снова хмурое, будто он не учился, а спал. — Я предлагаю прямо сейчас забрать документы и бежать отсюда, куда глаза глядят. Валя судорожно пытается поправить лямку рюкзака, но там всё скатывается и снова норовит упасть. — Да сука, а ну, блядь, пошлите курить, или я за себя не отвечаю, — он сносит студентов на пути и даже не оборачивается. — Этот ебучий козёл ебал мозги полтора часа, блядь, как, что, куда, кому, блядь. Потом вторая пара, перемены такие маленькие — я не успел покурить и поссать, чуть не опоздал, и эта чувырла ещё и пускать меня не хотела. Затянувшись, его плечи расправились, и от складок на лбу не осталось и следа. — У вас там чё, тоже ебали без смазки? Соня нервно выдохнула, курила быстро, резкими подходами. — Сначала эта Жанна, блядь, со своими зачетками и просьбами быть потише, немного взбесила. Вместе с ней староста, блядь, умник нахуй нашёлся, — она закатила глаза так сильно, что, возможно, увидела свой мозг. — Он, блядь, в чате поставил таймер. Во время пар туда никто нихуя не пишет, только перерывы и вечером до 20:00, блядь. Вот скажите, долбоёб? Мы с Валей заржали, я погладил её по голове и сказал: — Ну, надеюсь, вы додумались создать отдельный чат без него? Соня посмотрела на меня как на дурочка. — Тоша, я сделала это ещё на паре у Журавлихи. После того как увидела, как он скачет к ней в припрыжку. — Чё за Журавлиха? — докуривая первую сигарету и уже доставая вторую, не понимал Валя. — Оооо, Валентин, напомни, есть ли у тебя углублённый русский в программе? — довольно протянула Соня. — Вроде нет, только стандартный. — Ну тогда тебе повезло. А вот Антон сейчас откроет портал в ад. Я ухмыльнулся и, спокойно затягиваясь, начал рассказывать: — Журавлиха — это низкая блондинка такая, ты, когда уходил, она стояла справа от стенда. — Валя утвердительно кивнул. — Ну так вот, она завкафедрой моего факультета. Это пиздец. Она час перед парой рассказывала свои правила: какие должны быть тетради, когда сдавать ей на проверку лекции, о том, что автоматов у неё нет, есть только недопуск к экзамену. Сколько будет диктантов за семестр, контрольных и тестов. Я, как и Валя, подкурил вторую сигарету и продолжил под охуевшие взгляды ребят. Соня хоть и видела её уже, но правил ещё не слушала. — Перед каждой её ебаной парой мы должны отмечаться в журнале и ставить там свою роспись, блядь. Вы понимаете? И похуй, что была перемена, — теперь вот я начал раздражаться, вспоминая, как болит рука. — Пропускать нельзя, если болеешь — приносишь справку, но лекцию один хуй слушаешь онлайн, блядь. Опоздал — и сразу послан нахуй. — Бляяядь, — завыла Соня, опускаясь на корточки и обхватив голову руками. Понимала, что ей год придётся заниматься у этой принципиальной гниды. — И это, блядь, только знакомство было. Чтобы вы понимали, — показываю правую руку, где ручка натёрла мозоль на указательном и среднем пальце, — но это всё хуйня. Моя тетрадь не подходила под её требования, поэтому сегодня я буду переписывать всё в другую тетрадь. И делать два нахуй домашних задания. Валя присвистнул: — Оуу, сочувствую, братан. И чё, сколько она будет у тебя вести? Год? — Четыре года. — Ахуеть. Нет, я всё ещё предлагаю свалить нахуй отсюда. Соня поднялась, выкинула бычок в мусорку и обняла меня. — Антоша, это полная пизда. Я полностью согласна с Валентином. На перекур мы потратили десять минут от перемены. Когда осознали это, тут же сорвались и побежали обратно в корпус. Нужная мне аудитория находилась на одном этаже с Сонькой. Мы вообще весь первый курс будем постоянно рядом — предметы похожи. А вот Валентин убежал на цокольный этаж, снова дёргано поправляя спадающий рюкзак. У него пары часто там стоят. Либо там, либо на пятом этаже. У Вали всё так было — через жопу. С Сонькой разминулись в коридоре — я ушёл в 206, она в 216. Сейчас у меня стоит «Введение в литературоведение», а следом в этом же кабинете — философия. Переступая порог самого обычного кабинета, где уже сидели почти все студенты, я ожидал увидеть кого угодно, только не его. Артём стоял возле первой парты Оли и, видимо, чем-то смущал её — раз снова стала вся розовая. Он увидел меня и на секунду задержал взгляд. Отвел, и тут же прижал Олю к себе, обнимая. Показушник. Я прошёл к третьему ряду и сел с краю, на переднюю парту. Не то чтобы я сильно плохо видел или хотел выпендриться — нет. В школе мы всегда сидели на этой парте вместе с Валей. А Сонька — сзади нас. Сейчас позади меня сидела типичная девочка-эстетика. Таких тут было полгруппы. Пока доставал тетрадь и блокнот, чувствовал, как взгляд Артёма прожигает меня. Он давил, будто втаптывая в землю. Хотелось посмотреть в глаза — его взгляд снова расслаблен или теперь надменный? Хотя какая нахуй разница. Моралист, показушник и подлиза. Список прилагательных, которыми я называю его у себя в голове, рос с каждым днём. — Так, Кузьмичёв, ты же вроде закончил первый курс, — в кабинет вошла тучная женщина в вязаном кардигане. Она принесла с собой запах корицы. Приятно. Артём угукнул, улыбнулся и кивнул. — Ну так чего пришёл, давай, иди к себе. Вас там Жанна Игоревна заждалась, углублённый русский не дремлет. Он вышел из кабинета — и снова не дал себе упустить шанс посмотреть на меня и подмигнуть. Подмигнуть? Зачем он это сделал? Так погодите, блядь, в смысле «Жанна Игоревна ждёт»? Он что, тоже филолог? Или, может, журналист? Да ну, блядь, бред какой. У него на лице написано, что он маши́нник, как и Валя. И я не говорю, что он тупой — нет. Хотя хотелось бы. Просто сразу видно: увлекается компами. Не знаю, может, первое впечатление меня подвело? Так, нахуй. Стоп. На квартире он сказал что-то про пидоров и факультет филологии. И ещё Ваня рассмеялся над этим. Ну бред же — не будет человек говорить, что все педики учатся на факультете, где ты сам, сука, учишься. Это совсем аут. Блядь. Она сказала: «Углублённый русский не дремлет». А Артём на втором курсе. Есть ли у журналистов углублённый русский на втором курсе? Надо срочно написать Соне и узнать. Мы просматривали списки всех дисциплин — я не помню такого на втором курсе у журналистов. Аккуратно достаю телефон под партой, пока тучная женщина включает презентацию, быстро пишу в общий чат: Я: СОНЯ СРОЧНО Я: Углублённый рус будет у тебя на втором? Я: Если нет — я поняла, такой ахуй расскажу на перемене. Чат молчал. Видимо, снова жёсткие пары. Ладно, а у меня-то сейчас что? Я так увлёкся, что даже забыл, где я. Телефон в кармане пиликнул, но это была мать. Потом. Сейчас — Татьяна Лаврентьевна, запах корицы и предчувствие очередной интеллектуальной порки. Блядь, а предмет-то какой?!

***

Отсидев «Введение в литературоведение», я опять был выжат. Повезло, что преподаватель оказалась довольно прикольной женщиной — шутила и не торопилась с диктовкой лекции. Но ничего не отменяло тот факт, что после коротких школьных уроков полтора часа тянулись просто пиздец. Мы дружно сходили в столовку на перерыве — на удивление, еда была приемлемой. Это радовало сильно. За столом я рассказал про ситуацию с Артёмом. Соня подтвердила мои догадки и сказала, что у них углублённый русский только первый год. Когда я пересказал диалог в квартире про филфак, Валя так начал смеяться, что подавился — Соньке пришлось хлопать его по спине минут пять. Мы поржали с этого и поразгоняли, что Артём точно мутит с Ваней, а Оля и Аля — для них прикрытие. Кстати, о них. Мы не могли увидеть их в универе, потому что они вечно таскаются с Артёмом и Ваней. И, видимо, благодаря им сразу знают, где какой кабинет — за весь день мы ни разу не столкнулись. Это мы бегаем по всему универу, как слепые котята, а их, вон, под ручку водят. Пиздец. Кстати, то, что Артём подмигнул мне или вообще смотрел в мою сторону, я никому не сказал. Не знаю, мне кажется, я уделяю этому слишком много внимания. А он этого явно не стоит. Весь перерыв — казалось бы, такие долгие пятьдесят минут — пролетел за считанные секунды. Обед, перекур, и только поиск аудиторий отменяется: философия у меня всё там же, в 206-й. Лучше бы с такой скоростью летели пары. И вот философия тому пример — препод молодой, спокойный и сдержанный. Сказал свои требования, назвал наши задачи, прочитал небольшую лекцию — и вот пара закончилась. Время было уже много. Мать я игнорировал с начала третьей пары, так что пора ответить. Выйдя из кабинета, быстро отписался ей о парах и по привычке спросил, как у неё дела. Сказал, что сегодня не позвоню — заданий много. Она проигнорировала все сообщения. Ну ладно. Обидно? Да. Внутри всё сжимается, когда понимаю, как ей на самом деле глубоко похуй на меня. Но ничего. Я напишу тем, кому не плевать. Или они хорошо притворяются. Пока мы с Сонькой ждали Валю в аллейке — их группу задержал препод — я позвонил бабушке и рассказал, как прошли первые пары. Приятно, когда тебя слушают, отвечают и участвуют в диалоге на все сто процентов. Я положил голову Соне на колени и слушал, что там снова отмочил дед, и как бабушка собирала оставшийся урожай с грядок. Взгляд на себе я почувствовал затылком. А потом увидел, кому он принадлежал. Шла вся гордая четвёрка. Все под ручку. Как по шаблону. Рассматривая спину Артёма в свободной зелёной футболке, я совсем прослушал, что говорила бабушка. Очнулся только тогда, когда Аля повернулась и посмотрела виновато — куда-то выше меня. Соня. Блядь. Скомкано попрощавшись с бабулей, я положил трубку и резко поднялся с колен Сони. Она смотрела куда-то вглубь меня. А в глазах стояли слёзы. Мурашки побежали по всему телу. Я резко обнял её и начал бормотать что-то отстранённое. Говорил, что сейчас придём в общагу и сразу отправим Валю готовить нам ужин. Быстро сделаем все задания, вместе. Поужинаем вкусной картошечкой, которую так хорошо жарить умеет только Валя. И будем смотреть сериал — тот, который она так хотела посмотреть всем вместе. Будем шикать на Валю, который вечно перебивает и задаёт глупые вопросы. Я бормотал ей это куда-то в волосы. Надеялся — в самый мозг. Она громко хмыкнула, потерла нос и сказала: — Ну всё. Я в норме. Давай, пиши, где там Валя, я уже хочу быстрее переодеться и начать делать ебучие ДЗ. Я обнял её ещё раз — только крепче. Я знаю, что она не в норме.

***

Закончив переписывать лекцию в подходящую тетрадь, которой со мной поделилась Сонька, я уже не чувствовал рук. А ведь дальше было ещё два домашних — по русскому, философии и литературоведению. Я занял весь свой стол, разложил методички, которые привёз из дома, тетради и ноутбук. Соня же делила с Валей один стол на двоих. Сначала между ними были баталии за территорию, а потом — только тяжёлые вздохи от Вали. Ему удалось отвоевать себе лишь угол, да и тот на кровати, стоявшей вплотную к столу. Соня, притащив свой ноутбук, тоже тяжело вздыхала, но не так театрально, как Валя. Спустя ещё час упорной работы Валя сдался и просто лёг на кровать с ноутбуком. Ему повезло — писать что-то в тетради надо было только по базовым предметам, а по специальным он в основном пользовался своей машиной. Когда время перевалило за семь вечера, Валя закончил и ушёл жарить нам картошку. Мы же с Соней всё ещё страдали. На завтра снова стоял русский. К счастью, всего одна пара, потом шли общеобразовательные, и даже физра последней. Я надеялся, что такой порки, как сегодня, больше не будет. С кухни понемногу тянулся приятный запах, который будоражил мой желудок. Ел я последний раз в обед — на большом перерыве, а потом только печенье во время домашки по русскому. Хотелось уже всё закончить и просто смотреть сериал. Усталость была дикая — глаза слипались, руки тянуло от количества написанного. А ещё голову не покидали мысли о матери. И, к сожалению, об Артёме. Мы все попали ровно в тайминги, Валя зашёл в комнату со сковородкой, полной картошки, и поставил её на стол ровно в тот момент, когда мы с Соней хлопнули крышками ноутбуков. Пока Валя готовил нам стол, мы с Соней нашли сериал. Она выбрала "В поисках Аляски". Когда уселись и начали кушать под заставку, я почувствовал тепло, разливающееся в груди. Всё снова было спокойно, тихо и по-семейному. Наверное, по-семейному. Откуда мне знать. Из семейных ужинов я помню только раздражение и холод — теплоты там не было никогда. Проваливаясь в свои мысли, я совсем забиваю на сериал, только смеюсь, когда Валя что-то комментирует, а Соня злится на него из-за этого. Я вспоминаю, что мать так и не ответила мне, и её игнор напоминает мне последнее расставание — и единственное, что у меня было. Мы с Валей, как истинные друзья, остались свободны почти в одно время. Её звали Кристина. Она училась в лицее №6, жила в частном посёлке, и на каждое занятие её возил отец. Он был довольно известной личностью в нашем небольшом городе. Дочка главы — вот что матери нравилось в ней. Мы познакомились на занятиях в музыкальной школе. Я — фортепиано, она — скрипка. Примерная ученица и примерный ученик. Первые неловкие прогулки под руку, под строгую ответственность, конечно же. Её отцу я тоже нравился — я ведь хороший мальчик-кардиганчик. Мы начали встречаться в шестнадцать лет и расстались, когда мне только исполнилось восемнадцать. На следующий день после моего дня рождения. Вообще, отношения у нас были хорошие, но два человека, которых сильно контролируют родители, — это опасный союз. Да ещё и возраст такой — хочется всё попробовать и узнать. Мы часто проводили время у меня. Кристина была единственной, кого мать пускала к нам без проблем и скандалов. О сексе и возможном ребёнке «в подоле» она не думала, даже не могла такое представить себе. Кристина — прилежная ученица, гордость лицея, скрипачка. Всегда в очках, аккуратных платьях и с вечно смущённой улыбкой. Только я знал, что она могла вытворять. Ну потом, конечно, узнали все, но не об этом сейчас. Алкоголь и сигареты мы попробовали вместе. Аля и Валя, Соня и мы. Пили почти каждую ночную смену моей матери, когда квартира становилась свободной. Но всегда всё заканчивалось в десять вечера, когда за Кристиной приезжал отец. Потом появились квартирники, или, переводя на понятный язык, вписки. Что только не происходило на этих вечеринках. Там уже можно было задержаться и до поздней ночи. Главное — успеть протрезветь к утру и отправить Кристинку домой. Так мы существовали год. Я днём готовился к экзаменам, а ночью глушил водку со своей девушкой. Посвящал ей песни, и казалось, что это идеально. Но этим не закончилось. И тогда, в семнадцать лет, у нас появилось желание попробовать траву. На очередной вписке был знакомый знакомого Вали, и через него мы смогли вырубить пару грамм. Повезло, что у Кристины всегда были деньги. Курили все, кроме Али. Она после первой пробы поняла, что это не её, и просто глушила вино. Мы же начали сначала с двух раз в месяц, потом с трёх, и в итоге дошли до раза в неделю. Меня устраивало в этом всё: нет похмелья, легко избавиться от запаха, а значит, риск быть замеченным матерью скатывался к минимальному проценту. Но вот, спустя полгода уверенного покуривания, Кристина решила, что ей недостаточно. Тогда начался новый этап наших отношений. Она хотела большего, и теперь слушать мои песни накуренной ей было мало. Я, конечно же, этого не знал. Всё началось с небольших пропаж. Она могла не отвечать мне два дня, потом всегда возвращалась, приезжала ко мне. Говорила, что отец нервничает из-за её учёбы и оставляет дома с репетиторами. Всегда в такие дни ложила голову мне на плечо и просила сыграть ей "Ведьму", которую я написал о ней. "Когда ты водила пальцами по губам Я из журналов глянцевых покупал Всё, что просила ты, и даже что не просила Как можно быть такой ужасно красивой?" И я играл. Не мог отказать. А потом я начал замечать странности. Игнор в два-три дня, внезапный приезд. Настроение её скакало, она была нервной, дёрганной. И всегда просила играть ей. Когда на очередной вписке, на которую она снова не пришла, сказав, что отец закрыл её дома, ко мне подошла Соня, я не был готов услышать правду. Странности в её поведении заметили все. На той кухне, в задрипанной квартире, я услышал столько, что мне не хотелось видеть людей вообще. Ребята рассказали мне не сразу, а когда нашли подтверждение всем слухам, что ходили вокруг. Кристина начала употреблять в январе. Сейчас был конец апреля. Я не мог уложить это в голове. Как я не заметил? Почему упустил? И что теперь делать? Мне показали видео, чьи-то истории, где она лежит в обнимку с каким-то мужиком. Нет, блядь, он реально был именно мужиком — взрослым, бородатым. Дальше был вообще пиздец. Куча фото и видео, где она голая, в разных квартирах, но все как один выглядели как притон. Она проводила там по несколько дней, в марафонах, а на отходах приезжала ко мне. А я, как дебил, пел ей песни и ухаживал за ней. Поговорить с ней так и не смог. Она пропала в очередной раз, только теперь уже на неделю. До её отца дошли слухи, где на самом деле пропадает его дочь. Я тогда получил тоже — оказалось, что она говорила им, что у меня. Что мы усердно готовимся к экзаменам. Но, рассказав правду, они поверили мне. Видимо, по моему лицу было понятно, что я сам в ахуе. Я получил сотню сообщений от неё — что виноват я. Виноват в том, что её спалили, а не в том, что со мной она попробовала что-то впервые. Истерики, звонки — так продолжалось двое суток, пока её не увезли на принудительное лечение. Слухи доходили, что она убегала из лечебницы три раза за месяц — каждый раз находили в отходах, на чьих-то квартирах. Я тогда написал ещё одну песню, посвящённую ей. Только теперь никогда не спою её ей. "А бабочки в животе твоём пропахли водкой Мы ведь уже не те с тобой, что на старых фотках Бабочки в животе твоём сошли с ума все Что я почти сломался, тоже почти сломался." Вспоминать это тяжело. Я всё ещё чувствую вину. Может, если бы я тогда не согласился покурить, она бы и не скатилась до такого? Может, сейчас мы бы жили вместе — в квартире, которую снимал её отец, — учились бы в одном универе? А дальше — семья, дети и всё по списку? Не знаю. Любил ли я вообще Кристину или это просто было нужно нам обоим в тот момент? Тоже не знаю. Но избавиться от вины всё ещё не могу. Тащу её с собой — как и песни о ней. Как мы закончили смотреть уже вторую серию — я пропустил. Соня заметила это, но ничего не сказала, видела, что я ушёл в себя. Потихоньку убрав со стола, мы начали расходиться. Сонька ушла к себе и сказала, что завтра зайдёт за нами в 8:30. Я ушёл мыть посуду, а Валя — в душ. В коридоре снова была слышна музыка, голоса из комнат, и всё это смешивалось в общий гул. Но он не был неприятным — скорее помогал справиться с безостановочным потоком мыслей в голове. Домыв посуду, я начал собираться в душ. Время уже было около десяти вечера. Валя сказал, что очереди нет, и я взял свою сумку с полотенцем, вышел в коридор. Снова заблудившись где-то у себя в голове, я столкнулся лицом к лицу с Артёмом. Он замер в двери. Я — тоже. Волосы у него были мокрыми, видимо, только вышел из душа. Мы стояли так близко, что я смог уловить его запах — яблоки и мята. По телу прошёл холодок. Приятно. Взгляд был направлен ровно на меня — глаза в глаза. Мы стояли так, от силы, секунд десять. А потом произошло то, чего я не мог ожидать. Сквозь зубы он процедил: — Смотри, куда идёшь, музыкантишка. И бортанул меня в плечо с такой силой, что я потерял равновесие. И ушёл. Просто ушёл в свою комнату. Именно оттуда сейчас играла музыка. Я совсем не понимаю, что это. То он подмигивает мне, прожигает взглядом, то выдаёт что-то подобное. Что я ему сделал? Обнял один раз Олю? И за это теперь надо так себя вести? Снова не заметил, как помылся. Очнулся уже в кровати. В голове так и крутилось: почему? Что я сделал? И ещё тысяча и один подобный вопрос. И откуда он узнал про музыку? Видел гитару на стене? Или Олька рассказала? А может, через дверь было слышно, как я играю? Но смысл вообще таким бросаться в меня? Почему решил, что это меня заденет? Почему вообще он хочет меня задеть? Видимо, понять замысел его поведения у меня не получится. Ебучая загадка, блядь. Хватит анализировать его — мне вообще похуй, что он там решил для себя, самец блядь. Проваливаясь в сон, мимолётно пролетела мысль: если он слышал, как я пою, — понравилось ли ему? Понял ли он смысл песни? Что почувствовал?