Остановилось

Сидеть над тетрадью по русскому стало невозможно. Я уже десять минут смотрел в одно предложение и не мог понять, что там вообще написано. Слова будто растворялись, буквы сливались в сплошное серое месиво. Голова ужасно болела, хотелось закрыться в комнате и никого не впускать. Я ловил себя на мысли, что снова думаю не о спряжениях и не о корнях слов. О ней. Мама не написала весь день. И не звонила. Я ожидал контроля, думал, она вечно будет на телефоне, но оказалось — нужен был я только бабушке. Они с дедом звонили стабильно раз в день, писали, скидывали свои фотографии. Я делал то же самое: отправлял наши совместные фотографии с ребятами или скидывал фото заваленного конспектами стола. Дни тянулись так же медленно, как и домашка. Как и лекции. Спасали только вечерние просмотры сериалов у нас в комнате. Но сегодня Соня не смогла прийти — у неё появился первый проект, за разработку которого она и села. Я расстроился: анализировать бесконечные тексты, то на русском, то на английском, было легче, когда знаешь, что вечером тебя ждёт приятное время с друзьями. За прошедшую неделю появилась ещё парочка предметов, которые вытягивали силы. Английский и немецкий, который я выбрал дополнительным, оказались такими же требовательными, как и русский. Наверное, правильно говорил дед — надо было идти на слесаря. Начиная с понедельника, я постоянно внутренне испытывал раздражение. Оно разрасталось и не хотело уходить. Но это чувство не мешало мне дышать спокойно. Я сравнивал своё состояние здесь и дома, с матерью. Там к раздражению цеплялась злость, ненависть к ней, ненависть к себе. И болталось чёрным липким комком где-то в районе солнечного сплетения, и каждую ссору, каждый упрёк растекалось внутри меня. Тут, на учёбе, я просто уставал. Сильно уставал, и поэтому раздражался, злился, но всё-таки чувства эти были разными. Я буквально кожей чувствовал свою злость и напряжение, которые начали сгущаться над моим столом спустя час после начала. Я не думал, что выгорание может наступить так быстро, но старался с ним справляться. Наверное, ещё сон слишком влиял на меня. Из-за постоянных мыслей я не мог уснуть сразу и долго просто лежал. Из-за этого не высыпался, ведь ритм жизни тут бешеный. Сегодня, в пятницу, я понимал одно — мне надо покурить, желательно перед сном, чтобы тяжёлые мысли не догоняли. Надо поговорить об этом с Валей, уверен, он тоже устал. Валя завалился в комнату, когда я уже заканчивал анализ. Он смеялся и был немного мокрый. Доделав свою домашку, ушёл к одногруппнику, чтобы не отвлекать меня. — Антох, сегодня на этаже будет вписка. Старосты хотят сплотить этаж, — Валя упал на мою кровать и смотрел на меня, ухмыляясь. — Или споить этаж, я не расслышал. Тусовка на общей кухне вызывала противоречивые чувства. Хотелось посмотреть на время и отказаться. Было всего восемь вечера, мать ещё не ушла на смену и могла не отпустить, позвонить, устроить допрос. Но потом вспомнил, где я, что я делаю, и тут же бодро закивал. Она не позвонит, не устроит допрос. Ей плевать, а я в другом городе. Плюс это хороший вариант покурить в туалете, пока все заняты разговорами на кухне. — Дядь, слушай, может, мы сегодня покурим? — Вообще без проблем, Тох, я всё ждал, когда ты предложишь. Мы рассмеялись, я снова чувствовал теплоту, а раздражение постепенно отступало. Накинув любимую толстовку, мы вышли в общий коридор и сразу повернули на кухню. Там стоял стол, видимо, вынесли из чьей-то комнаты, заваленный пивом и какими-то чипсами. Валя потянул меня сразу к своему одногруппнику — к стене, где стояли три парня. Я поздоровался со всеми. Имена помню смутно, но тот, что высокий, точно Женя. Мы как-то разговорились, пока курили на балконе. Сейчас он держал в руке гитару и, видимо, планировал поиграть для всех. Старосты тоже тут были. Ваня вёл себя со всеми дружелюбно, хлопал парней по плечу и заливисто смеялся. Артём вёл себя так же, даже, блядь, с Валей. Вот тут я просто выпал. Он, блядь, раза три подходил к нему, и они разгоняли какие-то шутки. Чокались пивом, обсуждали его вкус. Блядь, а почему со мной так нельзя? Даже в драку на той квартире полез не я. Не я, блядь. Он первый толкнул меня, я всего лишь хотел оттащить Валю оттуда. Заебись, блядь. Значит, меня можно игнорировать, вести себя как мудак, а с Валей мило смеяться. За всё время, что мы были на кухне, он ни разу не посмотрел в мою сторону, хотя мог — стоял очень близко, так что я снова чувствовал его запах. На кухне стоял гул голосов, но когда заиграли первые аккорды, все замолчали. Женя просто резко начал играть. Я тоже хотел. Тем более эту песню — я знаю её, мы могли бы сыграть дуэтом. Я подошёл к Жене и довольно громко сказал, чтобы заметили все: — Жень, может, вместе? У меня тоже гитара, могли бы дуэтом ебануть. Я знаю песню. — Женя заулыбался и закивал головой. Кто-то начал свистеть, а Валя хлопать в ладоши. Я пошёл в комнату за гитарой и видел, как Артём смотрит на меня. Немного недовольно, но с интересом. Ну и посмотрим — нравлюсь ли я тебе как музыкантишка. Я сел на стул рядом с Женей, переглянувшись, он начал играть, а я подключился. Он заметил, что я хочу вступить первым, и отдал, уступил мне это право.

"В волнах волос На плечах твоих задохнусь в который раз Ведь так повелось, Что любви не место в столь безумных нас. Откроешь мне дверь вдруг, но я не зайду, Оставь на пороге меня умирать. Как элитный коньяк, твои ласки в бреду — Это всё меньше похоже на рай."

Я пел, а сам косился на него. Он смотрел неотрывно, и когда начался припев, я поднял взгляд ровно ему в глаза. Пытался что-то там отыскать или сказать сам.

"Видишь, как мы далеки, никаких больше алиби, Всё, что на пути и в груди, будет в наледи. Тонут корабли, моряки в твоей гавани..."

Вместе с Женей мы почти вырывали эту песню по кускам из себя. Я прочувствовал каждый аккорд, тело покрывалось мурашками, а в голове крутилась одна мысль: Я всё ещё музыкантишка? На гитарном соло Женя оставил меня одного, и, мне кажется, слушали тогда все. Даже те, кто во время самой песни продолжали разговаривать с другими, повернулись в нашу сторону и не отводили взгляда. Валя вообще улыбался как дурак — гордился мной, я знал это. Я всё ещё музыкантишка? Когда прозвучали последние аккорды, я уже не мог дышать. Слишком большая эмоциональная встряска. Руки потряхивало, как и всё тело. Раздались уверенные хлопки. Артём начал хлопать нам, и постепенно подключались остальные. Мы с Женей смеялись, встали, поклонились всем, и Женя вернулся к стене, разговаривать со своими соседями. Я подошёл к Вале и шепнул ему на ухо, что пойду в туалет курить. Он сказал, что подойдёт попозже — уже выпил достаточно пива и не хотел сильно смешивать. До комнаты я дошёл за секунду. Повесил гитару и пошёл к шкафу. За моими вещами, в небольшой жестяной коробочке, лежала трава — три косяка и пару грамм для водника. Разводить в туалете водник не хотелось — это было бы сильно тупо. Взяв косяк, я вышел и пошёл в самую дальнюю кабинку. Первая затяжка — и постепенно отпускает. Раздражение, злость, всё, что накопилось за эту неделю, друг за другом отходит на второй план. Не успев сделать вторую, в дверь кабинки начали долбить. Наверное, Валя решил не ждать, пока отпустит пиво, и присоединиться. Развернувшись, я открыл дверь. Лучше бы не открывал. Какого хуя он тут забыл? Мы стояли и тупо смотрели друг на друга. Злость снова начинала кипеть во мне. Блядь, почему он всё портит? Ебаный Артём толкнул меня в стену и, закрывая дверь, зло прошипел: — Блядь, ты чё, совсем охуел? Курить траву в туалете общаги? Больно ударившись о плитку, я еле удержал косяк. Блядь, ну вот нахуй ты сюда пришёл? Я только начал отпускать весь негатив. Злость, раздражение — всё кипело с новой силой. — Вот скажи, хули тебе надо? — голос срывался. Я затянулся и выдохнул в охуевшее лицо Артёма, продолжил: — Я спрашиваю, что тебе, блядь, надо от меня? По-моему, ты выбрал игнорировать моё существование, так съеби отсюда. Я смотрел ровно ему в глаза, уже не пытаясь там что-то прочитать. Мне было похуй. Ненависть, непонятно откуда вылезшая, сорвала последнюю каплю. — Ты совсем... — Что? Что ты хочешь мне сказать? — я перебивал его, не давал договорить, а сам давил. — Что я пидор? Музыкантишка? Что я, нахуй, тебе сделал? Обнял на твоих глазах свою знакомую? Пиздец ты неуверенный в себе, видимо. Курил и смотрел, как он кипел. Да, мне нравилось. Я доведу тебя. Я не дам играть со мной. — Пиздец, пацан, тебе бы агрессию полечить. Может, сходишь к психологу при универе? — он пытался казаться уверенным и спокойным. Не получится. Я уже увидел в нём злость. — А может, это тебе надо полечиться? Подмигиваешь мне, ходишь, смотришь постоянно. Говоришь, на филфаке одни пидарасы учатся. Ну что, филолог, сам за собой проблему не замечаешь? Он сдался быстрее чем я рассчитывал. Схватив за ворот толстовки, приложил меня со всей силы к стене головой. — Что ты сказал, уёбок? На что ты намекаешь? Мотая меня головой из стороны в сторону, при каждом слове я бился головой о плитку. — Я не намекаю, ебанат. Я говорю тебе прямо, — ухмыляясь, роняю сигарету на пол и, хватая за шею, прижимаю к себе. — Может, сразу засосёмся тут и не будем вокруг да около ходить, м? Удар. Второй. Третий. Чувствую, как кровь стекает на толстовку, в глазах мутнеет. Остановившись, он кидает на меня последний взгляд, полный раздражения и злости. Улыбаюсь. Все мои негативные чувства я отдал ему. Оказалось, это так приятно. Может, мать делала так же — и поэтому ей было заебись? Сползая по стене, дотянулся к косяку, который почти дотлел. На ещё одну затяжку хватит. Артём ударил со всей силы в дверь — костяшкам точно пизда. Почти выбегая из кабинки, он хлопнул дверью, и она немного приоткрылась. С кухни снова доносился тот же трек:

"После нас только стоны тревог, Сотни бутылок, допитых за боль и обиды. Наши крики не стоят того, ведь нам надо любви..."

***

Как дошёл до комнаты — не помню. Упал на кровать и написал ребятам. Пришёл в себя от жгучей боли — Соня трясущимися руками обрабатывала мне лицо. Молча, но по глазам видно — она в бешенстве и ей страшно. Валя ходил из стороны в сторону, злобно смотрел в нашу сторону и всё порывался заговорить, но Соня на него шикала. Ждала, что я сам расскажу. — Хватит так смотреть на меня. Я же сказал — сам виноват, сам напросился, — выдыхаю. Понимаю, о чём они думают: переживают, что я скрываю, кто это сделал, не хочу сдавать, вдруг запугали. Ха. Ещё бы, блядь. — Тох, расскажи, блядь, нормально, что случилось. Я же спать не смогу, пока не разберусь, — Валя остановился, сел на корточки возле кровати. — Скажи прямо. Это Артём, да? Он ушёл почти сразу, как ушёл ты. Это он, да? — Валя смотрит и всё понимает, глаза темнеют. — Ему пизда. Я хватаю его за руку: — Я сам напросился, дядь. Там не было варианта не уебать мне. — Да что, блядь, надо было сделать, чтобы отпиздили прямо в туалете? За косяк, что ли? Так его дружок Ваня тоже покуривает, блядь, и чё он ему ебало не бьёт? Валя снова ходит из угла в угол. Видимо, придётся сказать. Я уже знаю реакцию каждого. Соня выжидающе смотрит, не торопит. — Я сказал ему, что он пидорас, — лица вытягиваются у обоих. Соня в шоке, смотрит чуть с укором. Валя просто смотрит, но я вижу, как у него дёргаются губы. — И сказал, что он, видимо, влюбился в меня. И что мы можем засосаться прямо сейчас, чтобы не тянуть. Раз. Два. Три. Смех. Они смеются, а я вместе с ними. Соня легонько бьёт меня по плечу, но продолжает хихикать. Валя садится на корточки и, отдышавшись, выдаёт: — Ну, тогда получил ты заслуженно, братан. — Антооон, ну чем ты думал, когда так говорил? — Соня смотрит чуть с укором, складывая аптечку обратно. А я сам не понимаю, зачем вывел его из себя. Но результат меня порадовал, хоть я и понимаю, что это дерьмово. — А что если он и правда гей, или би. И проходит сейчас осознание себя? Сам знаешь, как это тяжело принять — ещё и услышать такое, — Соня говорит, и я вижу: ей тяжело. Когда она проходила кризис ориентации, был пиздец. Слёзы, крики, срывы. Мы много разговаривали и поддерживали, как могли. Хотя что я, что Валя — нихуя не понимали. Ну нравятся тебе девочки, и что теперь? Трагедия? Оказалось, да. Трагедия началась, когда мы начали слышать в её сторону оскорбления. Мы прошли всё это вместе — от начала и до конца. Но ей всё ещё тяжело, особенно в этой стране. Боится навсегда быть непринятой. Я отвёл взгляд и кивнул. Понимал я всё. Понимал ещё в тот момент, когда говорил. — Бля, а с чего ты вообще взял, что он в тебя влюбился-то? Интересный вопрос, Валентин. А что ответить, блядь? Хуй? — Я не знаю. Он всю неделю то смотрит, то подмигивает, блядь, раза три. А потом игнорирует. И в туалет попёрся за мной. Кабинка была закрыта, нахуй он туда ломился? Валя снова посмеялся. Соня о чём-то думала. Не знаю, что она решала у себя в голове, но выдала пиздец: — Тоша, ты просто не любишь, когда так с тобой себя ведут. Мы все это знаем. Его поведение напоминает тебе маму, может, где-то подсознательно. И, может, ещё Кристину. Вот ты и взорвался. Но я бы на твоём месте извинилась перед ним. Она тяжело выдохнула это на одном дыхании. Всё это время гладила меня по голове. Блядь. Ну да, не секрет, что я ненавижу такое поведение. Это мой триггер. — Надеюсь, ты не правда решил, что он влюбился в тебя? — Да конечно, блядь. Я просто заебался, хотел расслабиться, а тут он со своей моралью. Нахуй пусть идёт. Да, я не прав, но и он не пушистый. Извиняться не буду, и точка. Валя ушёл поставить чайник — чтобы мы все выдохнули и попили чай. С кухни и коридора уже не доносилась музыка, все разошлись по комнатам. И это хорошо. Не хочу больше слушать этот шум. Хочу тишины. — Антош, а он тебе... ну... нравится? Артём, в смысле, — спросила Сонька, заглядывая в глаза. Меня передёрнуло. Нет, ни за что. Он раздражает, бесит. Его поведение отталкивает. — Нет, Сонь. Меня дёргает, когда я его вижу. Всё, что я сказал ему, было в состоянии взрыва. Теперь я дальше продолжу делать вид, что его не существует. — Хорошо. Я поняла. Только не держи в себе ничего, ладно? Не надо больше «больших взрывов». Мы сели в обнимку на кровати. Валя приготовил нам чай — у него он всегда вкуснее, чем у нас. Включили сериал, и я снова выпал. Блуждал в голове и пытался задавить какое-то чувство — похожее на вину, сожаление. Нет, я не пойду извиняться. Он сам виноват. Я вырубился спустя полчаса. Ребята досматривали сериал уже без меня.

***

Проснулся я разбитым. В прямом и переносном смысле. Так ещё и от звонка от матери. Приехали, блядь. Спасибо, что не через видео. — Алло, да. Привет, мам. Снова это «мам» — режет слух. — Привет, Антон. Чего даже не звонишь, не пишешь? — в голосе холод и упрёк. Так а нахуя тебе писать, если ты всё равно не отвечаешь? — Да учеба много времени отнимает, универ всё-таки, — говорю и понимаю, она-то знает, что я созваниваюсь с бабушкой каждый день. Значит, взрыва не избежать. — Да, правду говоришь мне? А бабке, значит, ты можешь звонить каждый день, фото слать со своими дружками, расписывать каждый день. А матери — что? А от матери, наверное, только деньги и нужны, да? Или, может, они денег больше дают, да? Ну конечно, не то что мои копейки. А вот и взрыв. Молчу. Что бы я сейчас ни сказал — это всё сделает только хуже. — Чего ты молчишь? Сказать нечего, да? Угадала, значит, твою мотивацию. Знаешь что, Антон? Давай сам живи, сам решай свои проблемы, свои запросы. Или беги к ним, пусть они за тебя думают. Захочешь извиниться — позвонишь мне сам. Всё. Скинула. Может, это был повод, чтобы избавиться от меня? Знает же, что я не позвоню сам. Прекрасно. Чувствую, как вдавливаю ногти в ладони, и они оставляют следы. Дышать… надо дышать. Она снова сцепила руки на шее — и сжала сильнее обычного. Меня выворачивает наизнанку, хочется разрыдаться, сжать руками голову. Но я молча лежу, кажется, даже не дышу, и продолжаю давить ногтями в ладонь. Валя всё видел. Более того — он слышал наш разговор. Я понял это по его шебуршанию. Он немного нервно делает нам чай и достаёт печенье. Это его способ показать заботу. Сонька обнимает, а Валя делает чай и приносит печенье. — Братан, вставай. Щас чайка ебанём, печенькой заедим — и всё снова станет заебись. Нет, Валь, наверное, не станет. — Щас одиннадцать почти, Соня предлагает поехать в ТЦ или погулять в центральном парке. Осень, говорит, красивая в этом году. Вот говорю тебе — она просто фотки новые хочет сделать в инсту. Я смеюсь. Встаю и иду за его стол. Почему-то именно его мы используем как кухонный. Наверное, потому что на моём всё вечно в книгах и тетрадях. Чай с печеньем и болтовня Вали и правда помогают мне. Я думаю о том, что даже без денег от матери смогу тут выжить. Накопления у меня достойные. Ну и она права — бабушка хорошо помогает. Надо только решить, рассказать им о нашем разговоре или нет. Только вот чай всё-таки делает немного больнее. Он пахнет мятой. И я тут же вспоминаю Артёма — снова навязчивое чувство вины, раздражения. Сейчас я успокоюсь, соберусь. Возможно, Сонька замажет синяк тоналкой, и мы пойдём гулять в парк. Может, получится заглушить этот голос в голове.