Остановилось

Вторник Утро вторника началось с привычного скрипучего подъёма. Будильник бил по мозгу, словно предупреждая, что снова всё будет сложно и тяжело. Снова первая пара, снова русский язык, снова глаза на доске, а мысли где-то совсем в другом месте. Я знал, что должен слушать, конспектировать, вслушиваться в каждое слово преподавателя, но мой мозг отказывался работать как следует. Вместо этого он снова и снова возвращался к нему — к Артёму. Сначала это была тревога. Я переживал за него, в понедельник он выглядел таким уставшим, подавленным. Напряжённые движения, тот странный взгляд, который зацепил меня на секунду. Молча прислал номер Насти, без приветствия, без знака жизни. Казалось, он и не думает о том, что я ждал, переживал. Как будто весь этот диалог, весь этот шаг не значил ничего. Видимо он и правда ничего не значил. Во вторник снова, как будто натянул маску. И снова вернулось раздражение. Меня бесило любое его движение которое я улавливал в коридоре. Он бесит меня до дрожи. Я улавливал в каждом его движении, взгляде её. Та же холодная уверенность, те же паузы, когда ждут, что ты сам почувствуешь вину. И я ненавижу это. И, блядь, все равно ловлю себя на том, что хочу, чтобы он посмотрел. После пары я встретился с Валей и Соней на перекур. Мы тихо обсуждали домашние задания, а я снова ловил себя на том, что проверяю телефон, ожидая хоть какое-то сообщение от Артёма. Ничего. Пустота. И чем дольше я ждала, тем сильнее росло раздражение. А в голове параллельно крутились строчки песен, которые я пытался довести до идеала. Вечером я сел за гитару и играл почти без передышки, записывая новые тексты, чтобы хоть как-то направить эту энергию куда-то. Я понимал, что друзья рядом делают всё, чтобы поддержать, Валя, как всегда, шутит, смеётся, а Соня придаёт всему смысл. Но я не мог отделаться от внутреннего напряжения. Мы обсуждали клуб, Настю, организацию репетиций, но каждое упоминание Артёма вызывало во мне смесь заботы и раздражения. Как будто я одновременно злился на него за молчание и переживал за его синяки, за ту усталость, что я видел на балконе. Вечером я остался один, репетировал песни по несколько раз подряд, прогоняя каждую строчку, каждую рифму. Иногда делал паузы, смотрел на телефон, пытался отвлечься, но мысли вновь возвращались к нему. Я думал о том, что он может переживать за меня так же, как я за него, или совсем нет. И это чувство неопределённости душило сильнее любой усталости после пары. Среда Среда была короткой, но сложной. Пары шли не так тяжело, как в понедельник, но каждый раз, когда в коридоре я видел его силуэт среди других студентов, сердце начинало биться быстрее. Он будто растворялся среди людей, а мне приходилось одновременно бороться с раздражением и волнением. На перерывах я пытался сосредоточиться на учебе, но мысли всё время возвращались к сцене на балконе и к его реакции на мою песню. Иногда я вспоминал, как Валя смеялся над мной, как Соня подшучивала, но это не спасало. Мой разум пытался найти логику в его поведении — почему он молчит? Почему игнорирует меня? И почему я так хочу, чтобы он написал хотя бы «привет»? Самое сложное со всей этой кашей в голове, это понимание что он не должен мне писать. Не должен переживать. Мы не друзья, мы не приятели. Но как же это тяжело, я хотел что бы он переживал. Хотел что бы он написал мне. Как он блядь это сделал? Как заставляет меня все это испытывать? После пар я остался с Валей в комнате. Мы репетировали новые композиции для клуба. Я снова старался использовать музыку как выход для своих эмоций. Каждый аккорд, каждая строчка были пропитаны тем странным ощущением тревоги и интереса, что поселилось внутри меня. Иногда я закрывал глаза и представлял, как он слушает эти песни, как его взгляд меняет выражение, как он реагирует на каждую ноту. Интересно, а он будет в клубе в пятницу? Как часто ходит туда? Господи, да когда это закончится. Я работал с гитарой, сочинял тексты, записывал идеи на телефон и блокнот. Соня периодически заглядывала, приносила чай, делала шуточные замечания, смеялась над моими странными реакциями. Валя сидел рядом и поддакивал, иногда вставляя свои комментарии про клуб, Настю, выступления. Я пытался отвлечься, но не получалось. В голове постоянно крутились два потока: первый — мысли о маме. Она так и не написала мне не разу с того момента. Второй — Артём. Всё время хотелось узнать, что с ним, почему он так выглядит, почему игнорирует. Эта смесь заботы, тревоги и раздражения делала меня невыносимо напряжённым. Как они оба раздражали меня. Сдерживали мою злость только друзья рядом, и поддержка бабушки с дедом. Вечером я снова остался один. В комнате пахло прохладой, чаем и старым линолеумом. Я репетировал, снова и снова прогонял свои песни, делал заметки, писал новые строки. Иногда смотрел на телефон, проверял чат. Опять тишина. Иногда мне казалось, что если я усну, то он вдруг напишет, но каждый раз просыпался с тем же чувством пустоты. Четверг. Четверг начался медленно. Я проснулся с ощущением усталости, которая тянулась еще с понедельника. Утро было серым, дождливым, и улицы за окном блестели мокрым асфальтом. Все пары в этот день казались длинными, особенно первая и вторая. Русский язык давался легче, но я всё равно ловил себя на том, что внимательно слушаю через предложения, остальное — мысли о нем. После пары я встретился с ребятами. Мы шли в столовую, как обычно обсуждали сплетни про соседок Сони. Вроде все смеялись, веселились. Но даже сейчас я замечал, что каждый раз когда ловил фигуру Артёма — а он всё же часто проходил мимо нас в коридоре — возвращало ко мне тревогу. Ходил он только с Ваней. Не Али, не Оли рядом с ними не было. Почему то это меня радовало сильно. Половина дня прошла, а мысли всё тянулись к вечером, к клубу, к Насте, к Артёму. Я понимал, что репетиция сегодня важна. Мне нужно быть готовым, нужно выкладываться на полную, чтобы быть уверенным хотя бы в этом. Даже если рядом с Артёмом я чувствую смесь раздражения и заботы, музыка — это то, что могу контролировать. Я сел на подоконник на первом этаже и ждал когда Валя с Соней придут с последней пары. Мы договорились, что поедем вместе в ТЦ которое возле клуба, и будем дожидаться там. Гитару на всякий случай я взял свою, хотя и Настя написала, что инструменты все есть в клубе. Я включил записи, повторил несколько песен, которые хотел сегодня исполнить. Иногда смотрел на телефон. Иногда закрывал глаза, слушал, как рифмы ложатся на аккорды, и старался не думать о нём. Очень тяжело не думать о человеке, который спускаясь с лестницы не сводит с тебя взгляд. Ещё тяжелее когда он идет в твою сторону, становится рядом и забирает один наушник себе. Снова молчит, смотри и молчи. Что мне делать? Отвести взгляд? Забрать наушник и снова позорно сбежать? Как назло снова играет "Желание", только теперь я не успеваю нажать стоп, и песня переключается. Я не хотел что-бы он слушал "О любви". Но ничего не стал делать. Я будто был в оцепенении, ладошки потели, а сердце колотилось с бешенной скоростью. Артем отвел взгляд, я уже подумал он уйдет. Но он залез на подоконник рядом, и я почувствовал, как наши колени соприкоснулись. Тепло, что исходило от него обжигало. Интересно, сколько человек может прожить с пульсом под двести? Он сидел рядом. Просто взял и сел, как будто так и должно быть. Как будто эти дни тишины, игнора и моего ненавистного ожидания — всё это не существовало. Я не знал, куда девать руки. Хотел выронить телефон, сбежать, закурить, рассмеяться, закричать — всё сразу. Но остался сидеть. И делал вид, что это нормально. Песня играла. И каждое слово звучало громче, чем должно. Начало играть "Одиноко" и теперь я хотел просто провалиться сквозь землю. «Убей меня быстро, не как всех...» Господи. Только не это. Он слушал. Внимательно. Слишком внимательно. Склонял голову чуть вниз, будто вникая в каждую строчку. Локоть тёплый, плечо близко, дыхание тихое и ровное. И я почувствовал — он дрожит. Совсем едва. Как будто держит себя последнюю неделю из последних сил. Он выдохнул — тихо, почти неслышно. И сказал: — Сильно разбили? Голос низкий, хриплый, будто сорванный или усталый. Я даже не сразу понял смысл. — Что? — спросил. Чертовски тихо. — Тебя. — Он усмехнулся уголком губ. — Тебя сильно сломали? И только сейчас я понял — он слушал мою песню не как музыку. Он слушал меня. Все мои мысли, все слова, которые я прятал в тексте, всё раздражение, боль, обиду и вот это дурацкое, стыдное чувство, что я не нужен. Слушал мои чувства. Я не знал, что сказать. Как реагировать. Он протянул мне наушник обратно, но не ушёл. Остался сидеть. Молча. Как будто просто быть рядом для него — уже что-то важное. Я почувствовал странное облегчение — и одновременно злость. — Ты же вроде снова выбрал тактику игнорировать меня, — выдохнул я. Он опустил взгляд. — Я знаю. — Почему? — спросил я, хоть и не хотел. Хотел сильным быть, холодным, независимым. Но голос сорвался. Он медлил. Смотрел на пол, на свои руки, на мои кеды, куда угодно — только не на меня. — Потому что… я не умею нормально. — Он усмехнулся, но в улыбке было слишком много боли. — Мне проще игнорировать, чем… сказать что-то. Секунда. Ещё одна. Он поднял взгляд. Прямо в меня. — Я думал написать, не только скинуть номер Насти, но и просто написать. Очень хотел. Но если бы написал, было бы… слишком. А когда я слишком — люди от меня уходят. Вот и всё. Вот почему. Не высокомерие. Не игра. Не холодность. Страх. Чёртов, до боли знакомый страх. Я вдруг понял: он не игнорировал меня, он прятался. Так, как люди прячутся, когда боятся, что их выкинут ещё до того, как они успеют прижиться. Мы сидели молча. И никто из нас не уходил. Вдалеке прошуршали шаги, кто-то прошёл по коридору, открылась и закрылась дверь. А мы сидели на подоконнике, как будто вокруг не было никого. Ни людей, ни дождя, ни клуба, ни репетиции. Только он. Его плечо рядом. Его дыхание. И эта смешная, совсем небольшая дрожь. — Ты едешь сегодня? — наконец спросил он. — Да, — кивнул я. — Через три часа. Настя сказала прийти пораньше. Артём чуть выдохнул. Как будто облегчённо. — Я приду завтра. если получится. У меня сердце остановилось и снова заработало, только громче. — В смысле? Он пожал плечами. — Просто… приду. Послушаю. Ну, если ты не против. Если я не против. Блядь. — Я не могу запретить тебе, это же клуб, а не мое сольное выступление. Он кивнул, спрыгнул с подоконника — аккуратно, не глядя мне в глаза — и ушёл. А я сидел, будто все звуки вокруг стали глухими. Даже звонок на перемену прозвучал будто из-под воды. Студенты бегали, смеялись, хлопали дверями — а у меня внутри всё было тихо. Потому что он придёт. Потому что он слушал. Потому что он вообще подошел ко мне.

***

Дождь уже закончился, но воздух всё ещё был влажным и холодным. Асфальт блестел от отражений вывесок и редких фар. Мы с Соней и Валей стояли у дверей клуба — массивная железная дверь с облупившейся краской и светящейся неоновой табличкой "Loud Spot" над ней. Музыка изнутри не доносилась — только глухие вибрации, как будто кто-то пробовал барабаны. Я поправил гитару на ремне, достал телефон и нашёл номер Насти. Пальцы чуть дрожали — от волнения или от холода, не пойму. — Давай, звони, — подбодрил Валя. — И скажи, что ты уже звезда, просто временно без стадиона. — Ага, — фыркнула Соня. — И без денег на билет до стадиона. Я усмехнулся, нажал «вызов». Несколько гудков — и знакомый бодрый голос: — Алло! — Привет, это Антон, я у клуба. — Ооо, супер, уже здесь! Щас открою! Дайте минутку, у нас тут барабанщик решил, что кофе с ромом — это лучший напиток для начала репетиции. — В трубке громкий смех и какие-то голоса. — Всё, иду-иду! Через минуту дверь с грохотом открылась, и на пороге появилась Настя — в ярко-жёлтом худи, с пучком волос на макушке и огромной улыбкой. — Ну здравствуйте, звёзды будущих пятниц! — сказала она и отступила в сторону, пропуская нас внутрь. — Проходите, проходите, сейчас покажу вам всё. — Насть, это мои друзья. Соня и Валя, пришли поддержать, я писал о них вчера. — Да конечно, я бы одна тоже побоялась идти, — и снова приятная улыбка, и теплый взгляд. Мы вошли. В нос сразу ударил запах — кофе, пыли, старого дерева и чуть-чуть сигарет. Клуб был наполовину тёмным: сцена залита мягким светом, а остальное помещение ещё в сумраке. На столах стояли пустые стаканы, кто-то протирал стойку у бара. Бармен — высокий парень с пирсингом в брови — поднял руку в знак приветствия. — Мы пока не открылись, — пояснила Настя, — но готовимся к вечеру. Соня, Валя, можете заказать что-нибудь на баре, Ромочка с удовольствием вам поможет с выбором. Так репетиции для нас — это святое, без них никто не играет. Вот сцена, вот аппаратура, вот диваны, где вы потом будете валяться и говорить, что устали. — Она говорила быстро, с улыбкой, двигаясь между столами так, будто танцевала. Сцена была невысокой, но уютной. На полу — провода, педали, мониторы. На стене за ней — большой чёрный баннер с белыми буквами: "LIVE LOUD. FEEL TRUE." Я почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Тут пахло живым звуком, настоящей энергией. На сцене уже были ребята. Я узнал их, даже не зная имён: гитары, барабаны, кто-то в наушниках, кто-то с микрофоном. Настя махнула рукой: — Ребята! Это Антон! Тот, про кого я вам рассказывала! Шесть голов повернулись почти одновременно. Первым подошёл Кирилл — рыжий, с улыбкой и очами, сверкающими, будто ему уже нравится всё, что происходит. — Привет, я Кирилл, соло-гитара. Ты как, по жанру — страдания или драйв? Я улыбнулся. — Зависит от дня недели. Он расхохотался. — О, нормальный ответ! Вижу, влиться будет легко. Рядом стоял Гена, высокий, с хвостом и усталыми глазами, но голос у него оказался мягкий: — Тут все немного по жанру страдания. Добро пожаловать в клуб разбитых сердец и порванных струн. Даня, барабанщик, вцепился в свои палочки и уже крутил их между пальцами. — Я Даня. Если что — громко не кричи, я всё равно не услышу, — крикнул он, смеясь, а потом тут же уронил одну палочку, поймал ногой и гордо поднял. — Видишь? Всё под контролем! Катя, тёмноволосая, в серой кофте и с красной помадой, посмотрела на меня пристально. — Ты петь будешь или играть? — Играть. И петь. — Отлично, еще один конкурент, — подмигнула она. — Шучу. Добро пожаловать. Рядом с ней стоял Тима, с очками, и улыбкой как у человека, который умеет слушать. — Если что, мы поможем. Тут все по-доброму. Настя просто часто орёт, но это любовь. — Я не ору, я направляю! — возмутилась Настя, хлопнув его по плечу. Последним подошёл Марк. Он просто кивнул, не сказав ни слова. — Это Марк, — тихо сказала Настя. — Бас. Он молчит, но если он тебе кивнул — всё, ты принят. Валя тут же добавил: — Надо брать на вооружение. Я тоже теперь так буду — молчать и кивать. Все засмеялись. Соня, которая до этого стояла чуть в стороне, выдохнула: — Обожаю эту атмосферу. Тут будто все с одной планеты. — Так и есть, — ответила Настя. — Планета под названием Сцена. Она хлопнула в ладоши: — Всё, разговоры потом! Антон, ты готов? Подключайся, покажем, что умеешь. Я кивнул, чувствуя, как внутри всё дрожит — от страха, от нетерпения, от осознания, что сейчас начинается что-то по-настоящему важное. Кирилл протянул кабель, Даня отбил ритм по стойке, Марк поднял бас, и сцена ожила — звуками, светом, дыханием. Соня и Валя устроились на диване у стены, с кружками кофе и внимательными взглядами. Настя стояла в стороне, улыбаясь, и тихо сказала: — Вот теперь, кажется, началось. Я взял гитару и на секунду как будто не понимал, что мне делать. Начать играть? Они подхватят или будут просто слушать? Я как будто думал слишком громко и Даня сказал: — Начинай, а мы подхватим. Я начал с «Ведьмы». Казалось, что она сразу покажет им какую-то часть меня. Как будто до «О любви» мы ещё не дошли, а вот «Ведьма» была чем-то средним между личным и достойным. Не слишком откровенно, но всё равно честно. Первые две строчки я был один. Закрыл глаза и даже старался не дышать лишний раз. «Твои глаза, как ночь, Колодец, мрак: я в них нашел свою обитель, Ты ведьма, но я не хотел тебя обидеть…» Голос дрожал, но ровно настолько, чтобы это слышалось как эмоция, а не страх. Пальцы скользили по струнам почти автоматически, так, как дома — только сейчас каждое движение имело вес. И вдруг — дыхание перехватило. Вступила бас-гитара. Тихо, мягко, будто не мешая, а подслушивая, вплетаясь в мой ритм. Я даже не видел, как Марк подключился. Просто почувствовал — и в груди что-то щёлкнуло. Потом барабаны. Сначала лёгкий бит, едва заметный, будто Даня боялся дышать громче меня. Потом чуть смелее. Они подстраивались под меня, не перетягивали на себя. Играть в группе — это как дыхание в унисон. И они уже дышали со мной. Катя запела тихо, почти шёпотом. Вторая партия, подголосок, тёплый и очень точный, будто ей не надо было разучивать — она просто чувствовала. Она не перекрывала меня. Она поднимала. Соня замерла на диване, Валя перестал дурачиться, даже Настя перестала ходить туда-сюда и просто прислонилась к стойке, слушая. Когда пошёл припев, я почувствовал, что голос становится сильнее. Громче. Чище. «Когда ты водила пальцами по губам, Я из журналов глянцевых покупал…» Музыка уже не была просто фоном. Меня окружали живые, тёплые, громкие звуки — и впервые за долгое время я не чувствовал себя один. Бас держал позвоночник песни, ударные били точно в грудь, а Катя тянула высокие ноты так, что волосы на руках вставали дыбом. Гитара Кирилла аккуратно вплелась на припеве — ярко, но не навязчиво. Он подстроился под меня буквально через два такта. Профессионально. Легко. С интересом. На середине песни я открыл глаза. И увидел — они смотрят. Не просто слушают. Смотрят так, будто пытаются понять, откуда во мне это всё. Откуда голос, текст, злость, боль, огонь. На последней строчке я почти сорвал голос. Не специально — просто не мог держать это внутри. «Как можно быть такой ужасно красивой? Ты моя ведьма, ты моя ведьма...». Тишина. Одна секунда. Две. И потом — звук ударных, короткий, чёткий, и в ту же секунду все инструменты стихли. И только дыхание оставалось слышно — моё, Катино, Данино, всех. Настя хлопнула первой. Громко, резко, как будто выдохнула. — Боже, — сказала она. — Вот так звучит живое. Так звучит жизнь. Кирилл покачал головой и улыбнулся: — Ничего себе, пацан… так можно было просто прийти и разъебать с первой же песни? Даня стукнул палочками о колено: — Давай ещё. Пожалуйста. У меня мурашки, мать их. Катя смотрела молча, но глаза у неё были такие, будто она собиралась обнять меня и задушить комплиментами. А Марк просто кивнул. Один раз. Медленно. Уверенно. И почему-то именно это было самым важным. Я выдохнул, приложил ладонь к гитаре, чтобы она перестала вибрировать, и впервые за долгое время почувствовал себя на своём месте. Как будто всё, что происходило последние недели, — бессонные ночи, музыка, злость, тревога, Артём, мама, ожидание, усталость — всё это сложилось в одну точку. И эта точка — сцена. Мы репетировали ещё около двух часов. Настя бегала вокруг, что-то записывала в блокнот, пару раз снимала на телефон — сказала, что хочет выложить это как маленькую затравку перед выступлением. Соня не могла долго сидеть без дела и помогала Насте с составлением плана выступления. Мы прошли все мои песни, включая «О любви», что снова наводило на меня панику. Но странно: когда вся группа говорила, что это круто, гениально, и что больше не нужно петь каверы, я чувствовал облегчение. Катя и Тима выпросили у меня тексты, сели на диван и учились, чтобы помогать вытягивать нужные моменты на беквокале. Она не знала слов полностью, но подхватывала и повторяла то, что уже прозвучало. Валя быстро втянулся. Он ходил рядом с ними, показывал, кому и когда нужно вступать, советовал Марку, когда добавить драмы своей бас-гитарой. Никто не спорил, и он чувствовал себя важным. А мне было хорошо: я видел, как все кайфуют, и сам получал от этого удовольствие. Наше выступление должно было начаться в десять вечера и закончиться в двенадцать. Песен у меня было всего пять, растянуть их на два часа было невозможно. Настя с Соней мастерски составили план выступления. Я отдыхал почти через песню. Только в конце, где стояли «О любви» и «Желание», я пел подряд. Между ними мы вставили пару каверов, которые исполняли Катя и Тима по очереди. Репетиция шла, я ловил вдохновение. После того, как мы разошлись, я понял: смогу закончить ещё одну песню, а в следующую пятницу каверов станет меньше. Все ребята в группе были невероятными. Даже Валя и Соня зарядились этой атмосферой. Настя добавила меня в общий чат сразу после выхода из клуба — нас оказалось семеро, чисто группа и она. Получив сообщение с просьбой о добавлении Вали и Сони, я даже не раздумывал и сделал это. Даня написал, чтобы я прислал все записи и сказал что подумает, где можно будет записать песни с настоящими инструментами. Если я конечно не против вписать их в свое творчество. Конечно же против я не был. Когда мы зашли в общагу, я упал на кровать с блокнотом и ручкой, и увидел новое сообщение в чате: Настя орг: @antzin, как будем писать тебя на афишу? Просто Антон или у тебя есть псевдоним? Я: Блин, честно, ещё не думал. Я: У меня есть немного времени? Настя орг: Даю тебе минут 20 максимум. Настя орг: Давай напрягай мозг, у тебя хорошо получается с текстами и чувствами — и здесь получится. Чат разрывался от идей. Даже Соня с Валей что-то писали. А я просто думал, не мог определиться. Почему раньше не придумал себе псевдоним? Я же не могу выступать просто как Антон. Может, изначально я и не думал, что буду петь публично. Я: Может, «Звуки тишины»? Или «Сильно драма и хуйня»? Я: Блин, или «Сверхлюбовь»? Или «Рефлексия»??? Данька: Вот «Рефлексия» — прям то, что надо. Как думаете? Тима: Блядь, да, это пиздато. Хотя «Сверхлюбовь» тоже круто. Настя орг: Мне нравится «Сверхлюбовь», я бы написала именно так. Только зачеркнула бы часть Настя орг: вот так «Сверхлюбовь», Я: Да, давай так, мне нравится. Валя смотрел на меня гордо, улыбался, подложил руку под голову и мечтательно сказал: — «Сверхлюбовь». Как же звучит… уже слышу, как тебя оглашают на сцене, и огромный стадион взрывается. Он повернулся ко мне серьёзно: — Обещай, что когда станешь суперзвездой, не бросишь нас с Соней. Она будет твоим директором, а я — звукачом. Но мы всё равно будем самыми пиздатые друзьями. — Валь, ты дурак совсем? Конечно, я вас никогда не брошу. Будешь мне кофе таскать и шмотки из химчистки забирать. Подушка прилетела мне в лицо, я кинул её обратно, и мы рассмеялись. Валя уснул почти сразу, а я остался под лампой, дописывая текст. Снова отдавал какой-то болью, злостью, но я не понимал, откуда она лезет. История ложилась на мою внутреннюю боль идеально.

"Я под судом ссылаюсь на недогон Поцелуями, будто кипятком Закоренелая верность — слепой укор Сотни куплетов не о том, не о том, не о том Мне это ненужно, даже неважно Просто наружность, винтовая башня Многоэтажки, привитая оплошность Без тебя тяжко, с тобою невозможно..."

Я чувствовал, как хорошо сюда ляжет бас и барабаны, как идеально голос Тимы подходит для припева. Уже завтра, возможно, я покажу ребятам черновой вариант.

"Холодными ладонями запомнится июль Чувства дали плод — это значит, они гниют Вот она — любовь моя Вот она — любовь твоя Я долго жил в аду, представляя, что я в раю Пламя, ссоры, тлен — это значит, я не горю Вот она — любовь моя Вот она — любовь твоя"

Я засыпал в странных, прекрасных чувствах. Текст вышел тяжёлым, но внутри стало спокойно. Я не думал, для кого пишу — для себя или для героя истории. Сейчас это неважно.

***

Пятница началась странно спокойно. Я проснулся рано, даже не почувствовав тревоги, но внутри всё равно бурлило. Сегодня вечером всё случится — репетиции, подготовка, и наконец выступление. Я снова взял блокнот, пролистал песни, на всякий случай переписал несколько строчек, которые хотел особым образом выделить у вчерашней песни. Пары наконец пролетели очень быстро. Несмотря на то что проснулся я очень рано, что бы сдать конспекты и домашку Журавлихе, я чувствовал себя бодро. Почти не думал об Артеме. Наконец он ушел из моей головы и все мои мысли занимало только предстоящие выступление. Я немного переживал, ведь это первый раз когда я буду петь на такое количество человек. Музыкалка и школа не считаются. Еще вчера Настя сказала, что обычно по пятницам приходят человек 60-70, именно на выступление, дальше они могут забить этот клуб больше чем на сотню. Но сегодня утром сказала, что после публикации истории с нашей репетицией и афишей, билетов уже распродали около сотни. Я не понимал, как в этот клуб могут влезть столько человек. Да и разве люди готовы платить, за какого-то ноунейма, так еще и после короткой видео истории? Тревога постепенно поднималась выше, но Валя максимально сглаживал острые моменты и как обычно шутил. К сожалению Соня не смогла пойти с нами, и уже после второй пары, обняв нас на перекуре, пожелала всего самого пиздатого. Наказала Вале скидывать ей все видео что он снимет, и вообще вести прямой эфир, что бы она могла смотреть за нами. И упорхала в общежитие собираться. Хотя конечно она не порхала. Была расстроена, только я не смог распознать почему. Из-за того что пропустил выступление или все таки из-за отца? Надо обязательно писать ей все выходные. Собирались мы долго, я все никак не мог выбрать одежду. Настя написала, что вы должны быть все одеты в одном стиле. И когда все начали скидывать свои луки, я все больше и больше понимал что не смогу выбрать что-то. Валя выкидывал все мои вещи из шкафа и пытался найти что-то стоящие. В основном все были в черном, у кого-то много украшений, цепи. Даня и Тима скинули очень похожие наряды. Оба в рванных джинсах, и с цепочками на шлевках. Катя была в каком то красивом платье. Но не такое, как вечернее, и не пошлое. Один рукав был полностью закрыт лентами и они переходили на шею. Второй открыт и я заметил ее татуировки, по всей руке были будто рассыпаны цветы. И выглядело это безумно. Платье будто все состояло из черных атласных лент, и закрывало ровно часть ее тела. Выглядело это безумно. Надо соответствовать. Но все что я смог придумать это черные зауженные брюки, с любимыми потрепанными кедами. И сверху черную оверсайз рубашку в клетку, поверх обычно футболки. Валя сказал что я школьник. Я сказал что его не пустят в спортивках в клуб. Оба не знали что ответить больше. 1:1 Отправив в чат, я написал: Я: выгляжу как пиздюк. Настя орг: нет!!! это очень хороший контраст с твоими песнями. Может у тебя есть еще какие-нибудь очки?? Образ будет просто разрыв. Ну да, очки были бы тут кстати. Может и правда выглядит неплохо, раз все написали что это разрыв, мне кажется столько откликов на свою внешность я не получал никогда. Хотя может это банальная вежливость. Мы вышли из общаги в шесть вечера. Пол часа на дорогу и вот мы заходим в клуб, только теперь через черный вход. Я набрал Насте, она открыла дверь почти сразу. — Привет, Антон! Заходите, ребята! Всё готово, ждём вас! — она буквально выпрыгивала из-за стойки, глаза сияли, а волосы разметались в хаотичном порядке. Энергия Насти мгновенно передалась нам. Внутри клуб был почти пустой. На сцене уже располагалась группа: все те же лица, которые почему то теперь всегда вызывали улыбку. Они сидели за инструментами, переговаривались, настраивали гитары и барабаны. — Антон! — заметив меня, Даня махнул рукой. — Привет! Я кивнул, сердце колотилось сильнее. — Всем привет! Вот и мы, — сказал я, чувствуя одновременно возбуждение и страх. Бармен подмигнул нам, официантки улыбались, а Настя быстро бегала по залу, проверяя микрофоны, свет и какие-то кабели. Группа приветствовала меня дружелюбно. Катя, девочка-вокалистка, подмигнула и кивнула: «Не переживай, всё будет ок». Тима, барабанщик, весело крикнул: «Сейчас покажем, кто тут главный рокер!» Гена и Кирилл, два гитариста, подмигнули, а Марк, басист, хлопнул меня по плечу. Я почувствовал, как напряжение чуть спало. Эти ребята — настоящие и обычные люди, дружелюбные и простые. Мы расположились на сцене, Настя бегала вокруг нас, проверяла звук, делала пометки. Я села на свой стул с гитарой, Валя сел с ноутбуком пока на пустой диванчик. — Всё готово, — сказала Настя. — Давайте, «Сверхлюбовь», покажите, на что вы способны. Я глубоко вдохнул, закрыл глаза и начал с первой песни. Сразу почувствовал, как бас и барабаны начинают поддерживать мою гитару. Катя подхватывала бек-вокал, повторяя то, что я уже спел. Я заметил, как каждый аккорд и каждая строчка звучат сильнее, когда они вместе со мной. В глазах Насти была гордость и восторг, она кивала головой, отмечала что-то в блокноте. Валя, как обычно, следил за ритмом и делал знаки, когда нужно добавить драматизма. Каждая песня была как шаг навстречу публике, даже если зал был пустой. Мы работали над каждым моментом: «О любви» я пел почти без перерыва, но за спиной слышались уверенные ритмы барабанов и баса. «Желание» давало мне возможность полностью раскрыться. Между ними вставлялись каверы, и я видел, как Катя и Тима выкладываются на полную, повторяя строчки и акценты. Я чувствовал, как псевдоним «Сверхлюбовь» становится чем-то большим, чем просто имя. Он начал олицетворять мои песни, мои эмоции, мою боль и радость. Каждый аккорд, каждая строчка, каждый взгляд Насти, Вали и всех остальных — делали этот псевдоним живым. Когда мы закончили репетицию, Настя обняла меня: — Это было круто! Знаешь, зал взорвётся, когда ты выйдешь на сцену! Валя улыбался широко, словно видел будущее, где мы вместе на огромной сцене. И я понимал — «Сверхлюбовь» родилась. Она ещё не сияла на публике, но уже горела внутри меня. Такую поддержку от ребят я не ожидал получить, они будто чувствовали, что я нервничал и постоянно разговаривали со мной. У них было правило, перед выступлением не напиваться. Но у правило было исключение, и это один бокал виски-кола. Мы стояли в небольшой гримерке в круг, держа стаканы рядом друг с другом. Я чувствовал тепло от ребят, поддержку и не мог не улыбаться. — Ну что? Разорвем? Марк сказал это лаконично, и сдержанно, как и все что он говорил. Даня закричал во весь голос и мы поддержали его. Чокнулись стаканами и начали пить. Виски-кола обжигало горло, но говорят хорошо разогревает связки. В комнатку, залетал красный как рак, Валя. — Ебать там народу, я еле протолкнулся сюда. Настя сказала что все, выходим. Начинаем с Ведьмы. Руки затряслись когда я услышал как на сцене в микрофон Настя говорила про нас. — Дамы и господа. Это немногое новое для нас, неопробованное. Сейчас первый раз в жизни вы услышите выступление группы «Сверхлюбовь». И надеюсь это и правда будет как любовь с первого взгляда. Поддержим! Кто-то начал кричать, хлопать, свистеть. Все постепенно выходили на сцену, я вышел самый последний. Свет был направлен прямо на нас, но зал ещё оставался полутемным, с мягким гулом сотни человек, ожидающих первых аккордов. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди скапливается смесь страха и возбуждения. Это не просто репетиция — это первый настоящий контакт с публикой под именем «Сверхлюбовь». Я взял гитару, настроил струны и закрыл глаза. Первые аккорды «Ведьмы» прозвучали, и зал будто замер. Бас Марка добавил мощи, барабаны Дани задавали ритм, а Катя тихо повторяла бек-вокалом первые строки, как эхо моих слов. С каждым аккордом я ощущал, как мои эмоции находят отклик в музыкантах: они подстраивались под меня, повторяли ритм дыхания и движения. Открыть глаза я боялся. Было страшно смотреть на толпу, смотреть в зал. Я почувствовал как желание увидеть одни единственные глаза начало переполнять меня. Вот он и вернулся в мои мысли. В самый неподходящий момент. Я пел почти шепотом, сосредоточившись на каждом слове: «Мои слова не мои уже, чо с моим обновлением?»… Ритм рос, голос становился увереннее, а я чувствовал, как зал постепенно оживает. Люди начали слегка кивать в такт музыке, кто-то скрестил руки на груди, кто-то тихо подпевал на припеве слова, когда текст повторялся. Я открыл глаза и увидел Настю. Она подпрыгивала на месте, глаза сияли, руки взмахивали, как дирижёр, руководя нашими эмоциями. Валя следил за каждым переходом, оперевшись на стойку, как и Настя. Каждый удар барабанов, каждый ритм баса делал песню живой, обволакивающей зал. Когда песня достигла кульминации, я чувствовал, что «Сверхлюбовь» действительно оживает: весь зал дышал вместе с нами, и даже простая поддержка Катиного бек-вокала придавала уверенности. Моя голосовая боль и тревога, спрятанные в строчках, превращались в живую энергию, которая разлеталась по залу. Конец песни. Аплодисменты. Лёгкий гул восторга. Сердце колотилось, ладони потели, но в груди росло чувство невероятного облегчения — мы сделали первый шаг. Уйдя за кулисы, меня трясло как осиновый лист. Настя забежала следом за мной, держа блокнот: — Это было… просто нереально! Ты видишь, как люди реагируют? Они чувствуют каждое слово! Я стоял, глотая эмоции. Через две минуты я вышел снова, и так ще три раза. Уже не так боясь, я открывал глаза почти сразу как начинал петь. Стоять на сцене становилось все легче и легче с каждым выходом. Реакция людей в которой я растворялся. Да были те, кому не зашло, но они очень спокойно уходили к бару и проводили время там. Иногда на какой-то песни возвращались, а потом уходили снова. Меня больше завораживало то, что я видел на сцене. Как ребята отдавались песням, музыке. На этой небольшой сцене творилась какая-то история. И я был большой ее частью. Когда настала очередь "О любви" я убрал гитару и понял что тут они смогу без меня. Я хотел полностью отдасться тексту. Словам. Как только ребята вступили я оперся на микрофонную стойку, и начал петь. "Не умирай....не умирай" Открыв глаза я случайно заметил темную макушку возле Насти и Вали. Артем пришел и смотрел на меня. Сколько он уже там стоит? Я ничего не мог с собой поделать, и начал смотреть в ответ. Я пел как будто для него. "Убей меня, если я всего лишь трачу твое время на то, что по итогу будет временно и закончится раньше, чем сулит нам пророчество" Мы смотрели друг, на друга, не отводя взгляда. Я правда пел для него. Он чувствовал это. "Голос молчит о любви, он не помнит как с ней говорить..." Я писал это про мать. А пел для него. И разницы не было, они ведь и правда похожи. К сожалению я не мог разглядеть его полноценно, не мог прочитать взгляд. Но чувствовал его на все сто процентов. Когда началось "Желание" я и не понял. Только пел, и снова смотрел на него. Металлический холод, от стойки, слегка отдавал в ладонь, но это только добавляло ощущения контроля. Стойка стала не просто держателем микрофона — она стала якорем, которым я держался, чтобы музыка и слова неслись наружу.

"Ты с другим, а я погиб

и не могу тебя найти

убей меня прошу..."

Финальные строчки я почти выталкивал из себя и больше не смотрел в зал. Не смотрел на Артема, но чувствовал как смотрит, он. Голос дрожал, но не от слабости. Скорее от того, что внутри всё горело. Я не видел зал, не видел лица, но чувствовал — слушают. Слушают меня. Последний аккорд ударил резко, почти болезненно, барабаны стихли позже всех, будто не хотели отпускать. Я стоял, всё ещё опираясь на стойку, и не мог вдохнуть. В зале воцарилась короткая тишина — та самая, которая страшнее криков и аплодисментов. Она длилась долю секунды, но я прожил её как вечность. А потом — взрыв. Кто‑то закричал, кто‑то свистнул, кто‑то начал хлопать так громко, что казалось — ладони сейчас порвутся. Свет ударил ярче. Катя обняла меня за плечи. Даня поднял палочку вверх и хлопнул в мембраны барабана, как точку. А я всё ещё чувствовал его взгляд. Чувствовал так сильно, что кожа сжималась. Когда мы поклонились и ушли за кулисы, я едва стоял на ногах. Казалось, внутри всё вывернулось. Не из‑за сцены. Из‑за него. — Антоха, ты это видел? — Валя бросился на меня, обнял, прижал к себе. — Там народ просто взорвался! Ты слышал, как они кричали?! Я только кивнул. Слова застряли где‑то глубоко, горлом проходил только воздух. Настя влетела следом, растрёпанная, запыхавшаяся и, кажется, почти без голоса: — Это было охуительно. Реально. Это просто… Бля, Антон, ты понимаешь, что ты сделал? В зале люди плакали. Я усмехнулся. Какой‑то странный нервный смешок. Будто организм пытался выжить. Но внутри было только одно: он пришёл. Он слышал. Он смотрел. — Пойдём хотя бы на минуту в зал, — предложила Настя. — Люди хотят увидеть вас, пофоткаться, поблагодарить. Я хотел сказать «да», но ноги повели меня сами. Мы шли через узкий коридор, где стены были исписаны подписями от прежних групп и датами концертов. Все поздравляли, хлопали по плечу, говорили «круто», «сильные тексты», «голос мурашки вызывает». Я что‑то отвечал, но в голове была только одна мысль: Он всё ещё там? Мы вышли к бару. Музыка снова играла, диджей уже ставил треки за пультом, люди улыбались, поднимали стаканы. Несколько человек подбежали ко мне, попросили сфоткаться, сказали, что «Сверхлюбовь» — это лучшая новинка клуба за последнее время. Я кивал, улыбался, чувствовал себя будто не в своём теле. Потом увидел его. Артём стоял чуть поодаль, с бокалом, прислонившись плечом к стойке бара, и смотрел прямо на меня. Не отвернулся, не ушёл, не растворился в толпе. Просто ждал. Валя заметил мой взгляд почти сразу и обернулся ко мне: — Тох, он простоял тут как вкопанный последние две песни. Взгляд с тебя не сводил. Валя подмигнул мне и слегка толкнул в его сторону. Я сделал шаг. Потом ещё. Руки всё ещё тряслись, но теперь по другой причине. Подойдя ближе, я понял — у Артёма были те же глаза, что на балконе тогда. Расслабленные. В них было столько несказанных слов, что пространство между нами будто сжалось. — Ты… — он говорил тихо, но я слышал. — Привет, — выдохнул я. Артём сжал бокал сильнее, пальцы побелели. Горло дёрнулось. — Неплохо вышло, — сказал он. Не агрессивно. Чуть с усмешкой на губах, но всё ещё расслаблено. Что? Он же не это хотел сказать? Я же видел по глазам! Какого хуя? Неплохо, блядь? Я не ответил сразу. Не мог. — Неплохо? — наконец сказал я. Он смотрел, будто искал что-то во мне. И не находил. Я нихуя не понимал. Тот бокал, что я выпил, начал по немногу гулять в крови, адреналин расползался по всему телу. Каждый взгляд — мой взгляд был — ему. Я отдавался на всю, а он говорит «неплохо»? После того как сам уже два чертовых раза сказал, что это красиво? Я молчал. И он молчал. И казалось, весь клуб растворился, остался только стук сердца и запах дыма. Настя подлетела к нему откуда-то со стороны танцпола. Повисла на шее и кричала: — Тема, господи, ты привёл мне звёздочку, блядь. Где ты его нашёл, даже знать не хочу, просто спасибо!! Артём закрыл глаза, дёрнул щекой, будто хотел что-то сказать — но не сказал. Я же делал вдох, ещё один, как человек, который пытается не утонуть. Или не взорваться. Не выдержал этого, и, понимая что я уже на грани, просто развернулся и ушёл. В гримерке всё ещё стояла бутылка с виски, взяв её, я ушёл в туалет. Не хочу говорить, я устал. Хватит. Почему, блядь, он так поступает? Что я ему сделал? Поставив бутылку на раковину, я посмотрел на себя. Пиздец. Красный, запыхавшийся, как будто бежал сюда. Хотя, наверное, я и бежал. Снова сбежал, ничего ему не сказав. А надо было. Надо было высказать ему всё как есть. Не надо было сбегать. Видимо, вселенная услышала меня. К сожалению. И дверь в туалет распахнулась. Подняв глаза в отражении зеркала, я увидел — он пришёл. У него какая-то мания таскаться за мной по туалетам и балконам?