Остановилось

Он стоял в дверях, опираясь на косяк. Просто стоял. И всё. Из открытой двери доносились крики, и музыка. Все сливалось в общий шум, который было не разобрать. Я не обернулся сразу — смотрел на своё отражение. На то дерьмо, которое сейчас выглядело как человек. Они закрыл за собой дверь, и сделал шаг в мою сторону, все такой же спокойный, только раздражение было заметно. — Почему ты ушёл? — спокойно. Без претензии. Но спокойно — хуже любого крика. Я знаю это, мать всегда делала так же. Я медленно повернулся. Опёрся ладонями о раковину. — Потому что «неплохо» — это не то что я был готов услышать, — голос сорвался, и от этого стало ещё хуже. — Я так старался, а ты…ты не смог и слова приятного сказать. Так не ведут себя… Он подошёл ближе. Настолько, что воздух между нами стал еще тяжелее, чем был. Теперь это не просто запах хлорки, сигарет и алкоголя. Нет. Это свинец, что выливают мне на шею. Я уверен, он его не чувствует. — Я сказал «неплохо», потому что это было честно, — тихо. — Это правда было неплохо. Может даже хорошо. Вон, многим понравилось же. Я усмехнулся. Горько. — Многим? Блядь, ты вообще понимаешь, что ты несешь? То таскаешься за мной, то блядь вот это. Что тебе надо от меня? Я понимал, что это странные претензии. Он ведь и правда не должен меня восхвалять и вообще обращать внимание на то, что я делаю. Но блядь ты уже сказал, что придешь послушать, как я выступаю. Да и зачем тогда до этого говорил, что красиво? Раз его «неплохо» сейчас, было честным, то тогда получается, он соврал? Зачем? Артём смотрел прямо. Даже не моргнул. — Да нихуя мне не надо. Я пришел послушать, кого привел в клуб, вот и все. Мне хотелось ударить его. Хотелось что угодно, лишь бы перестать стоять в этой тишине, в этом запахе дешёвого виски, и понимать, что он держит меня одной фразой, которую я хочу услышать. — Тогда зачем сейчас пошел за мной? Он вдохнул. Долго. Как будто собирался выкинуть что‑то, что нельзя выкидывать вслух. — Потому что хотел нормально поговорить… — он сделал шаг ближе, почти касаясь. — Но ты ведешь себя как истеричка, и устраиваешь сцены… У меня перехватило дыхание, я сам не осознаю, что перебил его. Ноги подкашивались, но я устоял. — Ты ахуел…? — выдохнул я. Он нажал пальцами на край раковины рядом с моей рукой — так, будто удерживал себя от чего‑то. — Нет. Я говорю то, что вижу. Тишина в туалете стала плотнее стены. И тогда я сказал: — Если я истеричка — почему ты тут стоишь? Я шагнул к нему. Он — назад, но совсем чуть‑чуть. Артём улыбнулся краем губ. Усталой, почти сломанной улыбкой. Он посмотрел на мои губы. На горло. На руки, которые дрожали. — Не знаю. — Скажи честно, — прошептал я. — Хули ты хочешь от меня? Он закрыл глаза. На одну секунду. Когда открыл — там не было ни спокойствия, ни иронии, только раздражение. Ну, вот теперь он снова как моя мать. — Не знаю, — тихо. — Тянет меня, наверное. На истеричек, блядь. Я отдернул руку, настолько быстро, насколько мог, и толкнул его со всей силы от себя. Он отшатнулся, но не упал. Его глаза были широкими, как если бы он сам не верил, что это сделал. Да он ахуел от этого, испуганно смотрел на мои запястья. Но я видел в них не это — я видел какую‑то тихую боль, от которой внутри меня всё взрывалось ещё сильнее. — Что тебе надо, блядь? — вырвалось из меня, голос рвался и ломался от обиды. — Ты… ты мог хотя бы раз поговорить нормально, а не вот это все блядь! То ты придёшь, скажешь что это «красиво», загадочно помолчишь и снова уйдёшь в закат. То придёшь, постоишь и опять уйдёшь, как будто всё — шоу окончено, и ничего не было! Как ты можешь так себя вести?! Что я сделал тебе?! — слова лились градом, я не давал себе пауз, и не давал ему шанса ответить. Он молчал. Только дышал ровно, как будто слушал, как мне самому стало страшно от того, что я говорю. Его молчание было не пустотой — в нём было что‑то тяжёлое, как кусок железа. Я пытался поймать в нём хотя бы искру — взгляд, слово, жест — но он держал себя как закрытую книгу. — Ты знаешь, что это ненормально, блядь? — выкрикнул я дальше. — Это гадость! Это — будто ты играешь в какие-то игры со мной! Мы что, на американских горках, а я и не заметил, блядь, — я задышал, голос пересох. — А тебе удобно: можно то пытаться в искренность со мной, то назвать истеричкой и снова уходить. Он не отводил глаз. В зеркале за его спиной я видел своё собственное лицо: красное, влажное, искажённое, и это отражение казалось мне чужим. — Зачем ты так акцентируешь на этом внимание? — сказал он наконец тихо, и это прозвучало как приговор. — Я тебя не просил как-то реагировать на мои слова. Игнорируй меня. Я инстинктивно шагнул к нему, будто хотел перекрыть ему дыхание — или себе. Сердце так громко стучало, что казалось, оно вырвется из груди. — Ты вообще слышишь, что ты говоришь? — рычал я. — Ты несёшь полную хуйню. Сам катаешь меня на качелях и говоришь, что я виноват! Он молчал. Но его рука дернулась — и он сжал мои плечи, не давая мне подойти ближе. Его большой палец едва коснулся моей шеи, и от этого прикосновения всё внутри меня расплавилось и тут же вспыхнуло в ярости. — Блядь, ты вообще понимаешь, что делаешь? — я оттолкнул его — уже с такой силой, в которой было больше агрессии, чем страха. Он сделал шаг вперёд, и наши лица оказались в дюймах друг от друга. Его дыхание касалось моего рта. В одном только этом касании было больше правды, чем во всех его поступках. Я видел, как его губы дрогнули, как будто он хочет сказать, что‑то ещё, но боится. Его зрачки расширились, в них отразился свет лампы — крошечная искра. Я почувствовал, как меня тянет к нему, как будто магнит, и в тот же миг внутри всё сжалось от паники: нельзя, нельзя. Рукой я сжал краешек раковины, ногти врезались в металл, оттолкнулся настолько резко, чтобы разрушить эту опасную близость. Он покачнулся, но не упал. В его глазах мелькнуло, что‑то вроде облегчения — или обиды. — Ты просто ведешь себя как кусок говна, — вырвалось у меня, и это было почти криком. — Вообще не думаешь, о том какую боль приносишь людям. А мне, блядь, больно, ТЫ делаешь мне больно. Он отшатнулся, будто я нанёс физический удар. На секунду его лицо стало пустым, затем появилась усталость, такой уставший тяжелый взгляд, от которого хотелось плакать и орать одновременно. — Уходи. Ты испортил даже то, что казалось испортить нельзя. Уходи! Эти слова — честные, глупые, страшные — повисли между нами. Я кричал их от обиды. На него, на себя. Мне больно. Он испортил такой вечер, а я позволил ему это сделать. Он молчал. Потом, неожиданно, приблизился снова, рывком. Его губы на мгновение коснулись моих — не поцелуй, не спасение, просто жгучий выкрик тела, бросок в пустоту. Это было коротко, почти болезненно, и сразу же — отрыв. Он отдернулся первым, глаза его горели, но в них уже не было раздражения. Это прикосновение было скорее вызовом, чем нежностью, и в нём было больше гнева, чем ласки. И ушёл в тёмный коридор так же тихо, как и пришёл. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? Уходи, блядь, и не подходи ко мне больше, уёбок. Я остался стоять у раковины, сердце сжималось, а в ушах звенело пустотой. Ссора не решилась, поцелуй не стал началом. Это было как удар. Жгучий, быстрый. Всё, что я смог, — это осесть на пол и накрыть голову руками. Слёзы катились по щекам, а я снова задыхался. Валя влетел в туалет как реактивная ракета. Я не смог даже поднять на него взгляд. Только уткнулся куда‑то в плечо и продолжал плакать. *** Это так странно. Я не думал, что человеку возможно разбить сердце ещё не вступив с ним в отношения. Почему? За что? Я истеричка? Это и ещё целый вагон вопросов кружились у меня в голове на протяжении двух дней. А может и больше, кто его знает. Я не помню, как Валя тащил меня в общагу. И не то чтобы я был пьян. Совсем нет. Мне было больно. Грудь сдавливало так, будто на ней прыгали все, кто сегодня пришёл в клуб. Но на самом деле — только один человек. Я не понимал, зачем он так поступил. Мы не друзья, мы не знакомые. Мы — никто друг другу, но почему меня так цепляет его поведение? Нет, я не был совсем дураком, я понимал, что меня тянет к нему. Его ко мне, видимо, тоже — раз он сам это сказал. Наверное. Наверное тянет. На истеричек, блядь. Сука. Но почему нельзя по-человечески? Почему нельзя понять, что влюбился, походить, пострадать недельку-другую, последить за ним в универе, а потом взяться за руки и бежать по полю ромашек? Нет, у нас всё началось с драки. Потом ещё с одной. Потом «красиво», потом «истеричка». И снова по кругу. И недопоцелуй этот — он больше напоминал драку, чем какой-то акт любви. Блядь, да какая любовь, ему просто нравится играть. Может, пытается так бывшего забыть, который видимо нихуёво его задел. «Поцелуями будто бы кипятком…» Блядь, как знал, когда писал это. Всё было заранее очевидно? «Лавбомбинг. Ты занимаешь всё моё пространство…» «Прими это как седативные, улыбнись корпоративно и съебись, консервативный…» Пиздец. Я ничего не могу, блядь. Он как мать. Он КАК МАТЬ. ОН КАК МАТЬ. Вот что крутилось в голове ещё чаще. Мне нельзя к нему. Нельзя приближаться, нельзя ждать его, как я жду её. Вот сейчас приедет Соня, и мы поговорим — она поможет. Она подскажет, что делать и как справиться, не утонув. — Тош… ты как? Сильно плохо? Блядь. Как давно она здесь? Я что всё это время молчал? Да господи, когда это кончится. Ответить Соне, поговорить с Соней. — Всё… всё как-то, не знаю, — говорил я сбивчиво, запинаясь. Последний раз чувствовал себя так, когда ругался с матерью перед поступлением. Тогда тоже лежал на кровати, свернувшись в клубок, и подставлял голову под её невесомое поглаживание. — А где Валя? — Он пошёл разогревать еду, я привезла от мамы домашнее. Ну и конечно чайник набирать. Было понятно сразу, что без чая тут не разобраться. Я ухмыльнулся. Вроде бы. Надеюсь, было похоже. — Сонь, а это тяжело. Теперь я в полной мере понимаю тебя. — Котик, всё будет хорошо. Поверь мне. Мы справимся вместе, но сначала ты расскажешь нам, что случилось. Вы обещали с Валей ничего не скрывать от меня. Я видел, как она напряглась, но улыбнулась ровно настолько, чтобы не пугать меня ещё больше. Соня — такая: смешная, добрая, с глазами, которые не умеют остаться равнодушными к чужому горю. Она садилась рядом, крутила в руках в печенье и смотрела на меня, пока я взялся за край тарелки и отвёл взгляд. — Рассказывай, — тихо сказала она, но в голосе слышалась та привычная лёгкая нота паники, которую я уже хорошо знал: «я сейчас разберусь, только не молчи». Я откусил кусочек пирога, сделал вид, что пережёвываю, и начал. Рассказывать было тяжело — слова проскальзывали как угли. Я говорил медленно, запинаясь, будто боялся, что если скажу слишком быстро, то вся та сцена снова разгорится и выбьет меня из колеи навсегда. Валя стоял рядом, держал кружку чая обеими руками, смотрел в пол и время от времени кивал — он знал, что надо слушать, а не лезть с советами. Соня — она стискивала губы и всё время косилась на меня; я видел, как растёт её злость, но она держала её внутри, как шкуру, не давая выйти наружу. Я рассказал про ту самую ночь: как выступал, как пришёл он, как слушал мою песню, как в конце сказал «неплохо». Я рассказал как это «неплохо» вонзилось в меня, как будто остриё, и как я не выдержал — как взорвался в туалете, все слова, обиды, всё то, что копилось. Рассказывал про «истеричку» и что может я и правда так себя повел. Я проговаривал каждое его слово, которых было не так много. Про то странное прикосновение, которое было между моими криками и его молчанием — тот невнятный короткий поцелуй, который был больше вызовом, чем лаской. — И что он потом? — спросила Соня, почти шёпотом. — Ушёл, — выдавил я. — Я сказал ему уходить. Назвал его уродом, и сказал не приближаться ко мне. И он ушёл. Соня закрыла глаза и тяжело вдохнула. Она посмотрела на Валю, потом снова на меня. — Он охуел, — наконец произнесла она спокойно, но в голосе было слышно, что она готова рвать. — Подожди, ты сказал, что он признался, что его тянет к тебе? — Он сказал что наверное его тянет на истеричек, — кивнул я, и вдруг откуда-то хлынула усталость, такая, что хотелось лечь прямо на стол и закрыть глаза. — А потом этот поцелуй, и ушёл. — Ну вот видишь, — Валя легонько хлопнул меня по плечу. — Всё не так просто, Тох. Он сам не знает, что хочет. Это не оправдание, но это объяснение. — Объяснение — не лекарство, — ворчала Соня. — Нужно, чтобы он сказал нормально. Не «неплохо», не «наверное». Скажи нормально: «я хочу», «я боюсь», «я не могу». А так это — игра в кошки-мышки. Я молчал. Мне казалось, что если я начну объяснять свою реакцию, она развалится и покажется смешной: «Я ревновал. Я хотел, чтобы он посмотрел. Я хотел, чтобы он сказал, что ему не всё равно. Я хотел, чтобы он не был таким, каким он есть». Звучало пусто и жалко. Но это было правдой. — Что ты собираешься делать? — спросила Соня, но в её голосе уже не было злости. Было ожидание. Она верила, что мы придумаем что-то вместе. Я посмотрел на Валю. Он посмотрел на меня. В его глазах читалось: «Мы рядом. Что бы ни случилось — не один». — Я не знаю, — сказал я честно. — Я сам не знаю чего хочу, понимаете? Мне одновременно и мерзко от него, и я хочу что бы он пришел и сам поговорил со мной. Честно поговорил. Соня вздохнула и уселась ближе, положила ладонь мне на колено, потом на плечо. Её присутствие было как горячее одеяло — быстро согревало, но не решало проблему. — Значит так, — сказала она, как начальник на сборе. — Первый пункт: сегодня ты не один. Второй: Мы с Валей обещает не звонить ему и не устраивать допросов у входа. Третий: мы завтра едем после пар в кино, едим кучу сладкого попкорна и не думаем о нём хотя бы день. Уговор? — А если он снова подойдет делая вид что все нормально? — проговорил я. — Тогда второй пункт не поджидать его везде где можно аннулируется. Валя пиздит его, а я задаю вопросы. Соня хмыкнула, а затем достала из пакета ещё одно печенье. — Ладно, хватит. Сначала поешь, Тош. Ты ещё поди не едал нормально со вчерашнего дня. Я посмотрел на тарелку. Что-то в горле сжалось, но я взял вилку и попробовал. Еда была тёплой, мама Соньки явно умеет готовить хорошо. Кусок картошки провалился в пустоту, а я вдруг почувствовал, как стягивается что-то внутри — не боль, не страх, скорее усталость и маленькая надежда. Мы говорили ещё долго, не лишая друг друга тишины. Валя рассказывал, как публика оживала с каждый треком; про то, как люди подходили после и говорили «ваше — это честно». Соня постоянно просила снова и снова показывать ей видео с концерта и постоянно говорила какие мы все крутые. А я слушал и, время от времени, пытался есть. Вечером мы лёгли, не решая ни одной больше проблемы. Но когда в темноте я слушал, как Валя глухо дышит рядом, а Соня отправляет мемы в общий чат, мне стало чуть легче от того, что я не один. И это было главное: не то, что всё объяснилось или что он пришёл и всё сказал — а то, что у меня есть люди, которые не бросят, даже если я ещё не знаю, как всё закончится. Для меня все это было странным. Внезапные чувства к парню, так еще и к такому. Из-за всей этой драмы, я не мог нормально подумать, что вообще происходит. Как он понравился мне? И вообще, это уже что-то что можно назвать "влюбленность" или просто тянет к нему? Может я просто ведусь на его качели и поведение, потому что вижу в нем мать? Может мой мозг думает, что поменять его поведение я смогу? Это тяжело. Тут легче будет все забыть. Но ведь и забывать нечего. Только куча ссор, и небольшая горстка чего-то приятного. От размышлений меня отклекло уведомление из инстограма. Соня заставила меня выложить видео, где я пою "Желание". На нем видно, как я смотрю в сторону бара, и пою туда. Но видео все ровно было красивое. Красивое. Art.kuzz76 поставил нравится вашему посту. Art.kuzz76 подписался на ваш профиль. Art.kuzz76 прислал вам личное сообщение. Принять запрос на переписку? Принять запрос на переписку? Принять. Art.kuzz76: Привет Art.kuzz76: спишь?