Остановилось

Спишь? Почему такое клишированное сообщение, блядь?? Ты что, герой из Wattpad в третьесортном романе? Или типичный бывший, который резко вспоминает о своей человечности в два часа ночи? Я уставился в экран, не моргая. Пальцы онемели, будто телефон весил тонну. Спишь? Да, конечно, сплю. С закрытыми глазами, со спокойным сердцем и не переживая. Ага. Ответить? Зачем? Чтобы он опять сказал своё «неплохо»? Может послать нахуй? Красиво, по-честному, по делу. «Иди в пизду, Артём». Коротко, ёмко, без лишних запятых. Или вообще проигнорировать. Пусть сидит, ждёт, думает, как я два дня думал. Пусть знает, как это — когда тебя разрывает изнутри и ты ничего не можешь сделать. Но я просто сидел. Сидел и смотрел на этот тупой, вымученный «Спишь?». Оно было таким тупым и безвкусным, что даже обидеть толком не могло. И я ничего не мог. Голова не работала. Грудь всё так же сжимала, как в туалете, когда я остался один. Он правда думает, что вот так можно вернуться? Как будто ничего не случилось? Как будто не было его ебанутого поведения? Нет, хуже — он думал это было обыденным? Будто он не вытащил из меня всё, что только мог, не перевернул внутри всё, не ушёл после поцелуя, который был больше укусом, чем близостью. Я два дня не жил. Я существовал. Сломанный, злой, пустой. Я сам себе противен, потому что мне вообще не должно быть больно. Мы же… никто друг другу, да? Так почему меня выворачивает? Почему я хочу ответить? Почему я жду, что он скажет что-то нормальное, громкое, честное, человеческое? «Мне страшно». «Я запутался». Но что последует после этого — «Спишь?» ЧТО, БЛЯДЬ, ОН ДУМАЕТ? Как можно так себя вести? И как мне теперь себя вести? Я перечитал его сообщение ещё раз десять. Я не отвечал. Я даже не выходил из сети — пусть видит, что прочитал. Пусть знает, что игнорирую. Телефон дрогнул снова. Art.kuzz76: Ты тут? Не отвечу. Не старайся. Ещё уведомление. Art.kuzz76: Если не хочешь разговаривать — окей. Я понял. Мне стало смешно. Низко, мерзко, но смешно. "Понял". Нихуя ты не понял, еблан. Ни одного чёткого слова. Ни одной честной эмоции. А теперь пишешь ночью, как будто ничего не было. Телефон снова вибрировал, будто пытался проломить мне ладонь. Art.kuzz76: Я не хотел тебя обидеть. Вот оно. Аптечная фраза. Дежурная. Стерильная. Мать тоже иногда любила так прикалываться. Я выдохнул медленно, почти лениво. Почувствовал, как внутри расправляется что-то тяжёлое, похожее на усталость, но с остротой по краям. Я открыл диалог, не чтобы ответить. Чтобы видеть, как он пишет ещё. Крепко сжал телефон, будто держал его за горло. Как и он меня. Минуту ничего. Потом ещё раз вибрация. Art.kuzz76: Давай встретимся. Просто поговорим нормально, ладно? Вот теперь было приятно, он начал нервничать. Я щёлкнул по его аватарке. Меню выехало плавно, спокойно, будто совсем не понимало, что эта кнопка — выстрел. Заблокировать пользователя. Палец завис на миг, не что бы подумать. Нет, я хотел прочувствовать каждую эмоцию. Маленькое, тёмное чувство удовлетворения медленно разворачивалось где-то под грудиной. Редкое, чистое, когда не я объясняю, не я жду, не я страдаю. Когда решение — моё. Нажал. И тишина, которая наступила, была почти музыкальной. Без вибрации, без слов, без "неплохо", без "спишь?". Я бросил телефон на подушку, сел на кровать и впервые за два дня вдохнул так, как будто лёгкие снова работали. Не идеально. Не свободно. Но живо. Сон накрыл не сразу — сначала пришла мысль: Я поступил правильно? Да похуй. Даже если нет, сейчас мне хорошо. Я засыпаю не со слезами на глазах. Не с разбитым сердцем, не с воздухом застрявшим в глотке, а с тихим, хищным спокойствием: если ты делаешь мне больно — я имею право сделать больно в ответ. И это был единственный раз за эти дни, когда внутри стало легче. *** Утро наступило почти тихо. Комната была в полумраке, за окном серело и моросил дождь — идеально, чтобы не вставать и не думать. Но тело проснулось само: холодные простыни, и тяжесть в висках. Я открыл глаза, и первым делом — телефон. Рука нащупала его автоматически, привычка. Время было семь. Никаких новых сообщений. Никаких попыток. Пустота, которую я умело создал сам прошлым вечером, жгла приятно. Было странно — вечернее удовольствие от сделанного никуда не ушло. Удовлетворение, которое я получил, надеюсь еще какое-то время будет греть меня. Валя уже шуршал над своим столом. Он поставил кружку чая мне на тумбочку, посмотрел так, будто хотел спросить, но не стал — уважал молчание по утрам. Чай согрел, и помог подняться с кровати. На удивление, я не нервничал, хотя понимал, что увижу Артёма в универе, а может даже в общаге. Я будто хотел увидеть его, хотел посмотреть в глаза, и пройти мимо. Гордо уйти, показать как мне плевать. Детское поведение, знаю, но как же хотелось этого. С Соней мы пересеклись уже в аллейке, ей в понедельник всегда приходилось приходить пораньше, что бы забрать свою тетрадь с домашкой по русскому. Их староста ещё не заслужил доверия у Журавлихи и им приходилось забирать все лично. Нам повезло в этом плане больше, Оля быстро начала сама забирать наши тетради. К сожалению сдаем мы все ровно их сами, но это уже победа. Быстро покурив, мы все разбежались по своим парам. У меня, как обычно, в понедельник стоял русский с самого утра. Это всегда сразу отнимало все силы на день. В аудитории уже стояла привычная тяжёлая атмосфера. Журавлихи не было, она приходила ровно за минуту до начала пары. Ни разу, блядь, не опоздала. Оля сидела на втором ряду, и я пошёл к ней. Почему-то так повелось ещё с первой пары по русскому: именно на нём я сидел всегда с ней. Может, мы оба чувствовали себя спокойнее рядом на таком тяжёлом занятии. На остальных парах чаще всего я сидел один. К сожалению или к счастью, я так и не познакомился ни с кем из группы. Мне они казались все одинаковыми — по внешности, по поведению. Я даже не запоминал их имена, как и лица. Они тоже особо не спешили знакомиться. Пару раз я разговаривал с одним парнем, и то потому что пришлось обсуждать анализ текста друг с другом. Имя его я, соответственно, тоже не запомнил. Мне абсолютно хватало общения, что у меня было. А из-за Артёма так вообще с перебором. Его эмоциональные качели могли заменить пару десятков людей, даже с учётом того, что все наши разговоры сводились либо к моим крикам и его молчанию, либо к каким-то несвязным тарантиновским диалогам, как, например, на балконе. — Привет, как выходные? Заводить разговор ни о чём перед парой с Олей было тоже обыденно. Только вот сегодня она была немного странной. Вроде и улыбка привычная, и румянец на щеках тот же. Но как будто что-то не так. — Привет, всё как обычно. Гуляла с Алей и готовилась к семинару. Ты, кстати, какой текст выбрал? — Что за семинар? Я вроде в чате ничего не видел о нём. Блядь, неужели во время своего отсутствия я пропустил инфу про семинар. Хоть бы он был не сегодня. И хоть бы не по русскому. — Блин, Тоша, может не уследил за потоком сообщений? — коротко посмотрев на меня с жалостью, она положила руку мне на плечо и продолжила: — Семинар завтра, но он не очень сложный, ты быстро подготовишься, не переживай. Круто. Не так я планировал провести вечер. Мы с ребятами договорились поехать сегодня погулять, я так ждал этого, чтобы рассказать, что заблокировал Артёма. — Семинар по литературоведению, зайди в чат прямо сейчас, там вся информация в закрепе есть, почитай. Мне сегодня после второй пары надо уже скинуть списки с нашими текстами. Семинар, который будет завтра, не вписывался в мои планы. Но означало это одно: сегодня я не пойду гулять, и, возможно, не буду спать. Выбрать текст. В задании сказано, что это может быть стих, поэма, небольшой рассказ. Требования и правда не сложные, но всё-таки уделить этому достаточно времени придётся. Можно было бы выебнуться, если без прикрас, и принести свои стихи. Но это слишком: мне хватает анализировать их в процессе написания, а так, читая их на полную аудиторию студентов и преподавателей, вообще тумач. Надо выбрать что-то не заезженное и не сложное. Я ещё в школе, в литературном кружке не раз рассказывал стихи Гумилёва. Может, и сейчас самое время, чтобы обратиться к этому поэту? — Я возьму «Жираф» Гумилёва. — Ну ты, как обычно. Что в школе его читал, что сейчас. Хорошо, напишу тебя в список. Оля быстро что-то строчила в телефоне, но потом как-то замешкалась и повернулась ко мне. По глазам я видел, что она хочет что-то спросить, но не решается. — У тебя какой-то вопрос? Я не хотел медлить, да и смущать её просто смотря в ответ не хотелось. — Да… слушай. Ты не видел Артёма в общаге сегодня? Я знаю, что он живёт с тобой на одном этаже, может пересеклись с утра. Интересно. — Да нет, не видел, — я старался делать невозмутимое лицо, почему-то не хотел говорить Оле, что мы виделись в пятницу и писал он мне вчера. — А чего ты на этаж не пришла, знаешь же, наверное, его комнату. Или хотя бы у друга его не спросила? Оля замялась, румянец на щеках стал ещё ярче, и я понял, что странное в ней сегодня — это беспокойство и растерянность. Немного кольнуло под сердце: как будто я как-то виноват в её чувствах. Возможно косвенно, я всё-таки виноват. — Да не знаю даже. Мы хорошо дружим с Артёмом, но контакт с Ваней я так и не нашла. Не хочется писать ему, да и в комнату к ним идти тоже не вижу смысла. Что его там не было все выходные — я и так знаю. Думала может утром заскочил за вещами. Дружат. Они дружат? Что за бред, он вечно прижимает её к себе, как пубертатный самец, который метит свою территорию. И в смысле его не было все выходные? А где он был? — Дружите? Я думал, вы в отношениях, — всё-таки вырвалось из меня. Оля посмотрела с небольшим удивлением. — Прости, если лезу не в своё дело. — Да ничего, мы правда дружим. Моя мама — одноклассница его мамы, мы знаем друг друга ещё с того момента, как он с ней жил. Ой! Оля быстро закрыла рот рукой и снова покраснела. — Блин, Антон, я, если что, тебе ничего не говорила. Переживаю за него, вот и несу херню. Забей. — Да, да, я понимаю. Ничего, — я попытался натянуть дружелюбную улыбку на лицо. Поведение Артёма становилось всё более непонятным для меня. Если он дружит с Олей, то зачем всегда обнимать её, прижимать к себе? И на сколько близко они друзья — знает ли она, что между нами происходит? Если знает, пусть расскажет мне, я тоже хочу это знать. — Что-то Жанна Игоревна ещё не пришла, хотя время уже 9:10. Ровно после слов Оли о преподавательнице в аудиторию вошёл препод философии. — Доброе утро, филологи. Жанна Игоревна не сможет провести сегодняшние пары по семейным обстоятельствам. Мы переглянулись с Олей синхронно. Не к добру. — Вместо первой пары по русскому я с вами проведу философию. Знаю, что вы не подготовлены к ней, так что просто смотрим фильм. Вторая пара у вас — окно, дальше по расписанию. Жанна Игоревна проконсультирует старосту, когда можно будет провести лекции взамен этим. А теперь слушаем и смотрим фильм. Оля быстро начала снова строчить что-то в телефоне, а я взял свой и написал в наш чат. Соня утром видела Журавлиху, жаловалась, что та с утра поебала мозги с домашкой. Я: у нас пары с Журавлихой накрылись, щас философию поставили, дальше окно Я: сказали по семейным обстоятельствам не может провести Сонька: хз, утром была как обычно здоровая мразь Сонька: мб чё-то в семье Сонька: аааа, блядь, я поняла, Артём же её пасынок типа Сонька: переживаешь, что что-то с ним случилось? Я: он вчера писал мне, а я его заблокировал Я: Оля сказала, он все выходные ей не отвечал, и, как я понял, в общаге его тоже не было Сонька: блядь и когда ты собирался рассказать, что он тебе писал???? Я: сегодня, когда гулять пошли бы Я: на перемене всё расскажу и покажу со скринами Дядя: БЛЯДЬ, ПРЕКРАТИТЕ ТУТ УСТРАИВАТЬ ДРОЧИЛЬНЮ Дядя: У МЕНЯ ПАРА, МЕНЯ ЧУТЬ НЕ ВЫГНАЛИ ЗА ВИБРАТОР ИЗ ТЕЛЕФОНА!!!!! Сонька: ПРОСТИ АХАХАХАХА Я: всё, до перемены. ***На аллейке было спокойно, обычно сюда не ходили курить, что довольно странно. Лавочки удобно спрятаны за деревьями, и когда ещё было тепло, тени очень удачно падали на них. Сейчас, конечно, осень уже не такая красивая, как пару недель назад. Листья опали как будто за одни выходные, и серость накрыла город. Уже не пахло теплотой и осенью. Пахло тоской. Но всё же ярко одетая Соня давала некоторое ощущение тепла. А вот хмурое лицо Вали, на контрасте, возвращало в реальность. После моего рассказа про ночное сообщение от Артёма и последующую за ним блокировку, эмоции на лицах друзей поменялись. Теперь Соня хмурилась, а Валя ухмылялся. — Братан, вы ведёте себя с ним, как типичная влюблённая парочка подростков. А-ха-ха-ха. Соня толкнула Валю и привычно куталась в свой шарф. Я не понял, как мне отреагировать. С одной стороны, хотелось возмутиться и сказать, что это не так, а с другой — улыбка всё равно постепенно появлялась на моём лице. — Валя, хватит нести хуйню. Антон, почему ты его не выслушал? Может, он и правда сказал бы что-то дельное, ты же не можешь знать наверняка. — Да потому что, Соня, он ведёт себя так уже почти месяц. То нормально, или даже чересчур, разговаривает со мной, то шлёт нахуй. Я не собираюсь слушать его, мне не интересно. — Правильно, хули теперь за ним бегать, что ли, после того, что за дичь он сделал в клубе. И я сейчас не про поцелуй, — Валя снова заржал и получил локтем от Сони, — да бля, если бы он нормально вел себя, я бы и слова не сказал, я никогда от брата не отвернусь, кем бы он ни был. Валя положил мне руку на плечо и сжал. Я понял, что не ошибся с выбором друга. Хотя, если быть честным, это Валя выбрал меня, ещё в 1 классе. И я благодарен ему за это. — Просто, Сонь, посуди сама, зачем давать ему какие-то шансы после такого его поведения. Ты сама всегда говоришь — не позволять вытирать об себя ноги. Вспомни Кристину или Алю. Как ты была зла на них, — Валя продолжал гнуть свою линию, — да и он вообще как скотина себя ведёт не только с Тохой. Вон Синицына бегает за ним, он её прижимает везде, а сам по туалетам, считай, левых пацанов засасывает. Я замялся, про утренний разговор с Олей я не успел рассказать. Но, видимо, сейчас самое время. — Я на паре с Олей говорил. Она сказала, они друзья. Я удивился и переспросил. Сказала, что их мамы были одноклассницами, и они с детства с Артёмом знакомы. Она спрашивала, не видел ли я его утром в общаге. Я сказал, что нет. Но почему-то зассал говорить, что он мне писал, — я нервно сглотнул, — а когда сказали, что Журавлиха умчалась по семейным делам, Оля сразу начала строчить что-то в телефон, на какой-то панике. Она на ней с утра была. — А вот это интересно. Они получается, не встречаются, а один хуй обжимаются везде, что-то странная дружба выходит. И получается Оля знает биологическую мать Артёма? Прикол. А ты не спросил, живая она или нет? Валя задумчиво чесал затылок и поправлял кепку. Погода, к слову, вообще не для кепки сегодня. Но Валя сменит её на любимую шапку-бини только в начале декабря. — Нет, странно как-то интересоваться про чужую мать. Да и я не знаю, известно ей что-то о поведении Артёма в мою сторону или нет. Но как я понял, они прям давно дружат. — Я всё равно считаю, что не надо было его блокировать. Ты мог не отвечать, вырубить звук, а когда нашёл бы в себе силы — ответил бы. Детский сад. Соня была недовольна, раздражена. Она и так очень эмпатична, но теперь, когда знает, что Артём, возможно, гей или би, это усугубляло её тревогу в сто раз. Да, он обидел меня, и она всё ещё злится на него, как и я — не понимая мотивов. Но мой поступок всё равно считает резким. Я бы и рад не обижаться на неё за это, но порой такое поведение сильно выбивало из колеи. Она поддерживала Валю в момент разрыва с Алей, но когда на следующий день увидела, что близкая подруга её заблокировала, начала натурально злиться. Было небольшое ощущение, что если бы Аля не поступила так с ней, а только с Валей, она бы продолжила с ней общаться, и, может, даже попыталась их свести. Это поведение с её стороны было мне непонятным. Она всегда на нашей стороне, всегда рядом и никогда не предаст — я уверен в этом. Но это проклятое «но» всё же есть. Может, она мыслит и правильно, может, я был резок. Но будь она на моём месте — поступила бы точно так же. Мне не стыдно, что я заблокировал Артёма. Только небольшой укол вины чувствую, потому что не знаю, что у него случилось, будто волнуюсь. Но все эти чувства побеждает та радость, удовольствие, что я получил от вчерашнего диалога. Я не терпила. Я тоже могу задеть. ***Валя ушёл на вторую пару, а мы с Соней решили сходить в кофейню недалеко от универа, у неё тоже было окно. Кофейня была самая обычная: коробка рядом с аллейкой, в противоположной стороне от общежития. Серое здание с вывеской «Rocket Coffee», переливающейся зелёным цветом, идеально вписывалось в серость города. Внутри помещение было таким же, как и снаружи. Людей было немного: два бариста и парочка студентов, которые так же просиживали места в ожидании третьей пары. Мы с Соней заняли самый дальний угол: там стояли небольшие столики с диванчиками. Большинство сидели за барной стойкой у окна, но мне было бы там некомфортно. Соня сделала нам заказ и вернулась ко мне. Она была такой же хмурой, как и на перекуре. Я не понимал, почему она злится на меня. Разве сама не поступила бы так же? — Сонь, что не так? — молчать я не смог. Сидеть в таком напряжении очень тяжело, будто снова с матерью на кухне. — Ты серьёзно злишься, что я не выслушал такого человека, как Артём? Он, блядь, повёл себя по-скотски, я просто… — Антон, ты повёл себя точно так же. Так же по-скотски, как и он с тобой. И спрашиваешь, почему я злюсь? Она перебивает меня резко, говорит громко и ярко жестикулирует. Кажется, что все смотрят на нас, хоть я и понимаю, что это не так. Баристы переговариваются, один что-то показывает другому в телефоне. Парень и девушка за стойкой пишут какие-то конспекты и ласково смотрят друг на друга. Их локти неловко соприкасаются, и их чувства видны невооружённым взглядом. Мы молчим пару секунд. Соня дышит шумно, будто держит что-то внутри, что вот-вот сорвётся. Пальцы у неё сцеплены в кулак, костяшки побелели. Когда она заговорила снова, голос стал ниже и ровнее — от этого только тяжелее. — Я не оправдываю его, — говорит тихо. — Он повёл себя как полный мудак. И я до сих пор зла. Но ты… — она выдыхает и трёт лоб, будто голова болит, — ты не просто заблокировал его. Ты хотел, чтобы он почувствовал то же, что и ты: непонятно, больно, пусто. Она смотрит прямо в меня, не моргая. — И самое хуёвое, Антон, — говорит уже почти шёпотом, — я вижу, что часть тебя получает от этого удовольствие. Маленькое, мерзкое, но настоящее удовольствие. Чувство словно кто-то ударил под рёбра. Неожиданно, точно и слишком близко. Больно. Она что, правда читает меня как книгу? — Нет, Соня. Ты не понимаешь. Мне, блядь, страшно. Тяжело. Я такого никогда не переживал. Это не просто «влюбился и страдаю». Я вообще не понимаю, что со мной происходит. Меня крутят на этих ебучих эмоциональных качелях. Он даже ничего не делает — и меня все равно мажет. И самое ебучее… что это, сука, парень. Я сглатываю, руки дрожат. — Я только освободился от матери. Только начал жить как хочу. Нормально дышать. Я ночью пишу музыку, Соня. Я, блядь, выступил в клубе. Маленьком, но настоящем. Там люди, которые горят тем же, что и я. И что? Он пришел и обосрал всё. Просто всё. Слова выходят кусками, как будто рвутся изнутри. — Даня предложил записаться у его друга на студии. Я смогу выпускать треки, Сонь. Настоящие. Делиться тем, что внутри. Моей болью, моей жизнью. А всё всё равно идет по пизде. Почему? Почему, если не мать, то кто-то, кто так же ломает, давит, манипулирует? Почему я снова чувствую себя маленьким? Снова виноватым? И почему, нахуй, это парень? Соня слушает молча. Только дышит — тяжело, быстро, будто сама проглатывает каждое слово, которое режет меня изнутри. И в какой-то момент её взгляд плывёт. Она моргает быстро-быстро — как всегда делает, когда не хочет плакать при людях. Но не выходит. — Тоша… — голос ломается, она закрывает лицо ладонями на секунду, будто стыдится, — я… прости. Она тянется ко мне и обнимает. Не аккуратно, не осторожно — резко, крепко, будто боится, что если отпустит хоть на секунду, меня просто утащит эта буря. Соня прижимается лбом к моему плечу, всхлипывает почти бесшумно, но я слышу. И это почему-то не раздражает. Не напрягает. — Ты… не должен через это проходить, — шепчет она, — ты столько лет жил под её давлением, под страхом, виной. Ты не обязан терпеть это теперь. Не от матери. Не от него. И впервые за долгое время мне не хочется оттолкнуть чувство, спрятаться, сделать вид, что всё нормально. Впервые — нормально, что больно. Её руки становятся слабее, она чуть отстраняется, утирает слёзы, но не отпускает меня до конца: — Прости, что заставила тебя проговорить это. Что давила. Мне тоже было тяжело: выходные, отец, всё навалилось… Я сорвалась. Прости, правда. — Сонь, хватит, — я качаю головой. — Всё нормально. У меня сегодня подготовка к семинару, он завтра. Я, как долбоёб, пропустил инфу в чате. Так что с вами не поеду. Но если закончу не поздно — посидим в комнате. Покурим, включим что-нибудь расслабляющее. Соня всхлипывает смешно и пытается улыбнуться: — Жаль, что не поедешь… Придётся терпеть Валю одной. Кофе мы осилили быстро. Говорить больше было нечего — все слова уже выжгли глотки. Время подходило к перемене, и мы двинулись обратно в универ. Я сунул руки в карманы, вытаскивая телефон только чтобы посмотреть, сколько осталось минут до пары. Экран загорелся. Одно уведомление. Art: только тут не блокируй, пожалуйста. Меня будто током ударило. Блядь. Я иду, но ноги становятся ватными. Будто тело ещё двигается по инерции, а голова уже отстала где-то на перекрёстке. Соня идёт рядом и молчит — впервые за долгое время. Не задаёт вопросов, не лезет в душу. Просто идёт. Только шарф затягивает так, будто пытается спрятаться в нём целиком, и чтоб не дрожали руки — прижимает сигарету к пальцам. Я убираю телефон обратно. Не хочу. Не хочу читать. Даже думать не хочу. Холодный воздух обжигает лёгкие, внутри пусто, и от этой пустоты звенит в ушах. От меня скоро останется просто оболочка. Обёртка с надписью человек, внутри которой давно всё сломалось. Если дальше будет так же — я просто не знаю, как мне выбраться. Я только начал жить без матери. Только почувствовал, что могу дышать сам, без поводка, без приказов, без её вечного “ты делаешь не так”. Только увидел, что жизнь может быть нормальной — своей, без страха. И всё снова начало ломаться. Может дело не в людях? Может, это я? Я всё порчу. Я обсираюсь. Я разрушаю то, что еще не успел построить. Может мать не виновата. Может Артём тоже. Может, это я? Горло сводит, дышать тяжелее, чем хотелось бы, наверное, со стороны кажется, что я просто устал. А внутри — пиздец как одиноко. Когда мне уже будет легко? Но ответа нет. ***Бумаги раскиданы, карандаш за ухом, ручка между зубами, ноут включён. На столе пахнет пылью и кофе, который я забыл допить, и он остыл, превращаясь в холодную бурду, но я всё равно сделал глоток. Вкус — мерзкий, но бодрит. Уже три часа я пытался выжать из хоть долю разумности. Я не понимал, как во всех книгах, фильмах, сериалах студенты, которые переживают какой-то катарсис, учатся, сука, просто идеально. Еще и могут подрабатывать, писать кому-то курсовые и домашку. Все, что я мог из учебы, — это не ебануться раньше времени. То, как мать заставляла меня учиться, дало мне, конечно, некий буст, но это всё равно было сложно. Так еще и проблемы в других сферах жизни давили на меня. Психанув, отложил ноут и, уже вставая с стула, чтобы сделать свежий кофе, дверь в комнату медленно открылась. Соня аккуратно просунулась в дверь, бегая глазами по комнате, как будто кого-то ищет. Я так и завис над стулом. Она выглядела уставшей и какой-то странно тихой. Щёки алые от холода, волосы растрёпаны, шарф накинут как попало. — Привет, как погуляли? Где Валю потеряла? Я всё-таки двинулся к чайнику и включил его. Соня аккуратно зашла в комнату и медленно села на стул, взгляд был какой-то потерянный. Я достал вторую кружку и поставил на стол. — Это я у тебя хотела спросить, где ты Валю потерял. — В смысле? Соня разделась, села обратно на стул, уставившись на меня. Я просто стоял в недоумении, чайник кипел, и мой мозг тоже кипел. — Валя написал мне, что у него завтра контрольная, и он не сможет пойти, ушла гулять с соседками, думала, вы тут усердно готовитесь. — Блядь. Я повернулся к его кровати. Кровать идеально ровная. Как утром, одеяло не заправлено, подушка валяется. Его точно тут не было после пар, да и я бы заметил. Валю тяжело не заметить. — Его точно тут не было. После пар я ушел один, не стал вас ждать. Пришёл, сел сразу за семинар, я бы заметил, если он приходил. — Он еще на третьей паре написал мне, что не сможет, и когда я вышла из универа, даже не видела его, сразу выловила девочек, и мы поехали в центр вместе. Бляяядь. Соня начала нервно перебирать пряди волос и снова метаться взглядом по комнате, словно Валя сейчас выскочит сам и сознается, что это пранк. Валя никогда так не поступал, чтобы слиться с прогулки и еще и напиздеть, это не про него. Я быстро схватил телефон с зарядки и начал звонить ему. Гудки. Долгие гудки, и потом сброс. — Блядь, он сбросил меня. Я смотрел, недоумевая, Соня смотрела очень растерянно. Мы звонили Вале по очереди, писали ему в ТГ, ВК, куда угодно — везде он не отвечал. В сети был последний раз в три часа дня, видимо, тогда и написал Соне последний раз. Напряжение было бешеное, мы вообще не могли предположить, куда он мог уйти, не сказав нам. Пока Соня пыталась дозвониться, я успел пройти почти все комнаты на этаже, узнать, не видели ли нигде Валю. На этаже жили три его одногруппника, и они все в один голос сказали, что Валя ушёл с половины третьей пары, не сказав никому ни слова. Я уже сдался и решил идти к старостам, спросить, может, они пересеклись где-то, но мне никто не открыл, а Женя, который выходил из кухни, сказал, что их нет. Когда я зашёл в комнату, на Соне совсем не было лица, она смотрела заплаканно, и я сразу же кинулся к ней. — Что случилось? Он ответил? Я схватил её за плечо и присел на корточки, второй рукой поглаживая по коленке. — У него выключен телефон. Там больше нет гудков, сразу «не абонент». Блядь. Блядь. Мы сидели в комнате, казалось, ещё целую вечность. Время уже перевалило за полночь. Валя так и не появился в сети, и самое главное — не появился в комнате. Я уже не знал, что думать, голова совсем не работала. Всё, что я мог, — это писать в чат с Валей и постоянно подливать воду в чайник, чтобы делать Соне чай. Ей совсем было плохо: глаза опухли, нос красный. Плакала уже беззвучно, только периодически утыкалась мне в плечо сильнее обычного. А я писал Вале и смотрел на неотвеченное сообщение Артёма. Боролся, чтобы написать и ему. Старосты тоже так и не появились — получается, Артёма уже третьи сутки нет в общаге? Блядь, да куда они все исчезли? Ровно в эту секунду, как будто бог лично отмерял все тайминги, дверь в комнату открывается с громким звуком. Нет, бога тут точно нет. Мы слишком далеки от него. На пороге стояли… это, конечно, трудно назвать стоянием, они скорее были на грани падения. Ваня стоял слева, у него под глазом расцветал синяк, и был он почему-то в куртке Вали, которого держал под рукой. Сам Валя был в какой-то кожанке, и нос его был разбит; на белой футболке, кстати моей, красовалось ярко-красное пятно крови. Он был в усмерть пьяный, буквально висел на двух руках, что его держали. С правой стороны стоял Артём, тоже шатался и был вообще без куртки. Просто толстовка, и, слава богу, следов драки на нём не было. Мы с Соней синхронно вскочили с кровати и подлетели к парням. Соня перехватила Валю и повела его к кровати, а Ваня, потеряв одну из опор, просто рухнул на стул, который стоял возле двери, и положил голову на стол. Я же по инерции схватил Артёма, который уже собирался падать, перехватив его за талию, и резко закрыл дверь в комнату, чтобы, если кто-то выйдет на шум, не возникли вопросы. — Блядь, что происходит вообще?! Всё, что я мог выдавить, — голос дрожал, и я из всех сил старался игнорировать то, какой Артём одновременно холодный и как тепло он дышит мне в шею. Блядь. Все молчали, Соня пыталась как-то привести Валю в чувства, но он просто что-то мычал. Ваня пьяно сопел в стол. А Артём поднял на меня взгляд и пьяно ухмылялся. Весело ему, блядь? Я устрою вам, блядь, веселье. — Вы ахуели все, что ли? Блядь, хули ты улыбаешься, дегенерат?! — я толкнул Артёма в сторону, но он с силой ухватился за мою руку и так же улыбался. — Прекратите. Антон, посади Артёма на кровать и принеси мне, блядь, тазик, я чувствую, что тут ситуация просто пиздец. И поставь чайник, и аптечку тоже принеси. Я смотрел, как Соня раздевает Валю и что-то шепчет ему. Артём всё так же пьяно смотрел на меня, и, блядь, он обнимал меня и легко поглаживал по спине. Блядь. Я даже не заметил это, пока слушал указания Сони. Как же меня трясёт сейчас, мне кажется, я могу устроить локальное землетрясение. Резко отодвинув его от себя, на получается, он вцепляется в меня просто мертвой хваткой и смотрит всё так же. — Артём, сядь на мою кровать, — я говорю тихо, глядя ровно ему в глаза, — пожалуйста. Он тут же покорно отходит и, шатаясь, плетётся к моей кровати. Падает на неё и утыкается лицом в мою подушку. Господи, если ты ещё где-то рядом, сделай так, чтобы он не наблевал мне на кровать. Я старался взять себя в руки и быстро принести Соне всё, что она просила. Тазик. Аптечка. Поставить чайник. От себя я решил открыть окно, потому что запах в комнате уже стоял довольно неприятный. Я смог снять с Вани Валину куртку вообще без сопротивления. Он очнулся на секунду, чтобы подложить освободившиеся руки под голову и продолжить дальше спать, сладко причмокивая. Когда я пошёл разбираться с Артёмом, тот уже повернулся на бок и просто наблюдал за мной. — Ты как? Я не знал, что ещё спросить, чтобы не взбеситься. То, что он не расскажет мне, что произошло, я понимал сразу, поэтому бесполезно было даже стараться. Артём просто смотрел на меня и улыбался, теперь как-то нежно, что ли. — Хорошо. Тут пахнет как от тебя, чем-то сладким. Блядь. Хватит, пожалуйста, хватит. Я присел на корточки и просто положил голову на край матраса. Я не знал, что ему ответить, и как будто не знал, как дышать. Всё тело пробило током, когда я почувствовал чужие пальцы у себя в волосах. Артём легонько перебирал прядки и, казалось, тоже не дышал. Я перестал слышать шум, который происходит в комнате, всё будто замерло. Сам не заметил, как подстраиваюсь под его прикосновения, как кот. Единственное, что крутилось в голове, — это: не останавливайся. Не убирай руку. Не прекращай.