Остановилось

За все что случилось с нами

ты просто меня прости..

Я проснулся от лёгкого хлопка по плечу от Сони. Видимо, от усталости и переизбытка эмоций меня быстро вырубило, ещё и эти поглаживания по голове. Блядь. Я поднял голову и увидел, что Артём всё ещё лежит на кровати, отвернувшись от меня лицом к стене. Валя был в таком же положении, только укутанный в одеяло по самые уши. Придушить бы его подушкой за такие выходки, блядь. — Тоша, я пойду к себе. Тебе помочь что-то сделать с Артёмом, или ты сам разберёшься? Снова оглянувшись на кровать, я смотрел и не знал, что делать. Можно поднять его, разбудить и отправить в свою комнату — она тут недалеко, вообще-то. Можно оставить его тут, но что тогда? Сесть и смотреть на него, как Эдвард на Беллу из «Сумерек»? В пизду, надо покурить и потом уже решать. Он вел себя не понятно, по отношению ко мне, в клубе устроил какой-то бред, потом писал, а щас говорит что моя кровать пахнет как и я. Пиздец капитан очевидность. — Сонь, ты и так дохуя сделала. Иди спать, время, наверное, уже пиздец, а нам всем завтра к первой. А куда ты дела Ваню? Убила? Она тихонько рассмеялась и ткнула меня снова в плечо. — Дурак, я его подняла, и он ушёл в комнату. Ещё так посмотрел, как будто я последнюю бутылку у него отбираю. — Ну вот, когда Валя будет нам рассказывать, что сегодня было, скажем, чтобы передавал своему новому другу, что он хуйло невежливое. — Антон. Что ты будешь делать с Артёмом? Смотреть на него, как Эдвард из «Сумерек»? Блядь, ну вот сразу же видно, что мы лучшие друзья. — Нет, сейчас провожу тебя, покурю и разбужу его, чтобы по примеру своего дружка шёл восвояси. — Ладно. Пошли. Соня поправила одеяло на Вале, и я заметил, что на тумбе стоял стакан с водой, полная кружка чая и две белые таблетки — аспирин и ибупрофен. Да, это стандартный набор Валентина от похмелья. Главное, чтобы чай был неимоверно сладкий и холодный. Такой настоявшийся чифир. Я такой скотине даже каплю воды не принёс бы — но это я скажу ему завтра. И утром. И днём. И вечером. И весь следующий месяц. Возможно год. Накинув толстовку и куртку, я проводил Соню до выхода из блока, обнял и ещё раз поблагодарил. Ну и, конечно, выслушал наставления не ругаться с Артёмом. И о том, как он на меня смотрел. Пиздец. Я не знаю, что мне делать. Уже три сигареты подряд я пытаюсь сложить в голове хотя бы примерный алгоритм действий, но всё скатывалось к одному — к его блядским рукам у меня в волосах. К его запаху — ебучая мята и яблоки, скорее всего, вся моя кровать пропиталась им. И, видимо, бог ну слишком меня любит, что в этот самый момент, в час ночи, мой телефон разрывается от сообщений и последующего звонка. Звонка от матери. Почти месяц прошёл с нашего разговора, в котором она сказала позвонить, когда решу извиниться. Я не звонил, не писал. Да, меня это волновало, я злился на неё, но понимал, какой это шанс — разорвать с ней контакт. Я уже получил приглашение от бабушки провести каникулы у них. Да и Валя с Соней договорились приютить меня, а я их — в деревне, чтобы потусить всем вместе перед сессией. Что ей теперь надо? Бабушка клялась, что не разговаривала с ней обо мне. Что ещё этот день может мне принести? — Ты что, не можешь взять трубку с первого раза, когда я тебе звоню? Совсем ахуел там? На мать похуй настолько, что за два месяца ни разу не написал, не спросил как я?! В тебе совсем ничего святого не осталось, что я в тебя вкладывала! Я всю жизнь на тебя угробила, урод! Неблагодарный! Ты весь в отца, слышишь меня? СЛЫШИШЬ?! Я вас всех ненавижу! Ни копейки от меня не получишь, понял? Только и можешь вести себя как мудак, как и все! Вы меня предали! ПРЕДАЛИ... Из всего этого я не понимал только одного — почему она пьяная? Она же совсем не пьёт, даже Новый год для неё был не повод. Как бы она ни срывалась, но таких слов я никогда не слышал. Она даже вспомнила про отца — такое было только раз, и то с лёгкой руки бабушки, подкинуто в костёр. Она ещё что-то говорила, но я различал только интонацию и отголоски звуков — слова терялись. В момент, когда она перешла в истошный крик, телефон резко оторвали от моего лица. Артём сел на корточки передо мной, осторожно положил ладони мне на щеки и большими пальцами стирал дорожки слёз. А я ведь даже не заметил, что плачу. Мы смотрели друг другу в глаза и не двигались — только его ладонь, что почти невесомо касалась меня. От слёз я почти ничего не видел, но не отводил взгляда. Казалось, только посмотрю в небо — и он исчезнет, а передо мной появится мать и продолжит говорить. Урод. Она продолжала что-то кричать из телефона, но Артём быстро сдался и выключил его. — Всё, хватит, — тихо сказал он. Голос низкий, глухой, будто тоже боится. — Не слушай. Не знаю, сколько мы так просидели — я на лавке, он передо мной. Свои руки он убрал от моего лица и положил на колени. Они были чертовски холодными, и только тогда я понял, что на улице не май месяц, и я в накинутой куртке, а он так и вышел в толстовке. Я хотел сказать ему спасибо, хотел поблагодарить, но всё, что вырывалось из меня — это резкие выдохи. А Артёму будто и не надо было каких-то слов от меня — он так же легонько гладил мои колени и молчал. Спустя ещё какое-то время я закурил, и он присоединился — достал из кармана куртки мою бедную одноразку и так же молча затягивался. Откуда только знал, что я ношу её с собой всегда? Я не мог не думать о матери. Первым порывом было позвонить бабушке и рассказать. Дать ей волю поехать и вставить ей пизды. Она это заслужила, мне незачем было её жалеть. Я ведь даже слова против не смог ей сказать, какой же я слабак. Но я тормозил все ровно, останавливал себя, понимал, что уже поздно, и заставлять бабушку нервничать я не хотел. Телефон так и продолжал разрываться — звонки вперемешку с сообщениями. Я боялся взять его в руки и снова прочитать там что-то о себе. Или про бабушку. Или про отца. Я не хочу знать что-то про него, мне это не интересно, и меня подобное не заденет. Но вот бабушка, если она что-то скажет про неё и я не смогу ответить, это меня пиздец унизит. А я знаю, что ответить ей не смогу. Она многое в меня вложила. Ну да, тревожность, панические атаки, ненависть к себе, сдавливаемую агрессию, страхи и ещё кучу проблем — это и правда многое. Надо дать ей медаль за это. Прекрасная мать прекрасного сына. Сама сломанная — и меня сломала. Ненавижу её. А почему не ответил ей? Почему глотал слёзы и слушал всё это о себе? Я жалок. Артём прервал мои рассуждения, вытащил истлевшую до фильтра сигарету, которая уже жгла пальцы, и выкинул её с балкона. Жаль, не меня. — Пойдём в комнату. Я могу посидеть с тобой или могу уйти — как скажешь. Только пойдём. Ты уже весь холодный, и тебя трясёт. Он поднялся и, взяв меня за руку, снова посмотрел в глаза. Карие глаза, совсем как у неё — только сейчас я видел там заботу, тепло и поддержку. Она никогда так не смотрела на меня, а я ведь её сын, она родила меня и вроде пару раз говорила, что любит. Я чувствовал дрожь всем телом, как тряслись руки, колени. Я поднялся рывком и обнял его, уткнувшись куда-то в шею, прям как он, когда я поймал его пьяного. Странно — на улице холодно, я весь продрог, а он тёплый. Тёплый, мягкий и пахнет своей ебучей мятой. Обнимает в ответ — и я не могу сдержаться, слёзы снова катятся по щекам. Я, как ебучий ребёнок, тянусь к любому теплу, кто бы мне его ни давал, даже если этот человек делал мне так же больно. Что она со мной сделала? Почему продолжает так себя вести? Слёзы продолжали катиться по лицу, мне казалось, я дышал так громко, едва мог разобрать, что говорит Артём. Я понимал, что он пытается поддержать меня, успокоить хоть как-то, но не мог выдавить ни слова. Понимал, что реакцию надо дать, и это тоже было большое влияние матери. Когда в детстве я плакал, а она пыталась меня успокоить, я всегда должен был отреагировать сразу. Ну это если она не орёт, а именно успокаивает. Ведь если я не дам ей положительный отклик, то она, конечно же, взбесится, и дальше я уже буду получать не поддержку, а пиздюли. Сейчас страх был такой же. Мерзкий и ожидающий, я ждал, что Артём оттолкнёт меня, если я ещё хотя бы пару минут буду молчать, но этого не происходило. На балконе всё так же холодно, Артём всё ещё в лёгкой одежде и всё ещё пьян, но продолжает стоять и легонько гладить меня по спине. — Спасибо… спасибо, что вышел и что не ушёл сейчас, — голос выходил слабым, всё горло царапало от слов, попытки собраться проваливались, — И прости за это.. Казалось, если я сейчас начну пытаться прокашляться, то меня тут же стошнит. Ненавижу это чувство, ещё и голова раскалывается на две части. — Ничего страшного. Пойдём, тебе умыться надо и в тепло. Я чёт замёрз, да и тебя трясёт всего. Я отпустил его из объятий, но всё ещё чувствовал, что Артём держит меня. Было приятно — получать тепло от другого человека. При том, я не могу сказать, что у меня его нет, как раз наоборот. Мои друзья очень хорошо справляются с этой задачей, но будто тут было что-то другое. — Да, пойдём. Прости, что пришлось из-за меня тут стоять. Ещё раз спаси… Рука легла мне на губы очень быстро, и я чувствовал, какая она холодная. Господи, мы ведь и правда из-за меня простояли тут хуй знает сколько часов. Блядь. — Не извиняйся. Всё хорошо, я же говорю тебе.Пойдем. Я кивнул, давая согласие больше не извиняться, и Артём убрал обе свои руки, а я почувствовал, что губы и талию начало покалывать будто током. Блядь. Мы не должны. Мы не будем. Уйдя с балкона, Артём сказал идти умыться, а сам пошёл к себе в комнату, и я решил, что контакт на сегодня закончен. Ну да, это логично: он полупьяный, уставший и замёрзший, не должен дальше возиться с моей трагедией. Я умывался и думал, что мне не стоит сейчас ложиться спать. На часах, которые висят на кухне, я увидел, что время — 4 утра, а вставать мне в 7. Это было бы самое глупое решение, особенно если вспомнить, что второй парой у меня семинар, а первой стоял русский. Придётся как-то сидеть со своими мыслями, а я совсем не понимал, как мне с этим справиться. Я не смогу, даже сейчас, умываясь, я гоняю в голове всё, что она мне наговорила. Я никогда не смогу победить её. Она останется навсегда в моей голове этими словами, поступками, те раны, что она оставила на мне никогда не затянутся. Из зеркала на меня смотрел уставший и зареванный ребенок. Глаза впали, опухли и были красными, губы искусаны, и где-то уже застывала кровь. Волосы все спутались и сильно отросли за месяц жизни тут. Надо что бы Соня подстригла меня. Больше смотреть на себя я не могу. Заходя в комнату, на столе я увидел две кружки чая, чей-то телефон и спутанные проводные наушники. Телефон был точно не мой и не Валин, потому что мой у меня, что логично, а вот Валин телефон похож на тот, что пару раз переехали трамваем и сверху скинули с моста. А этот был довольно дорогой, какой-то там айфон, без единого скола, поэтому догадаться, чей он, не было сложно. Значит, не ушёл. Значит, принёс чай. Для нас. Для меня. Блядь. Блядь. Дверь открылась снова, и туда аккуратно просунулся Артём с пакетом каких-то конфет в зубах и бутылкой минералки в руках. — Я чайник у себя в комнате поставил, а то не знаю, как Валя спит — крепко или нет. Ваня вон ебашит, ему похуй вообще на какой-то шум. — Вале тоже похуй, ты можешь даже говорить не в полголоса, он не проснётся, особенно когда пьяный. Внутри разливалось тепло, от понимания что он не уходит и собирается посидеть со мной. Не знаю что там он чувствует, нравлюсь ли я ему или нет, может он хочет дружить. Сейчас это не важно, важно только то что он не уходит. Я не смог бы сидеть один. — Ха, ну и пусть спит, пьянь. Давай что-нибудь посмотрим или музыку послушаем. Чай попьём, я конфеты нашёл свои любимые, Ваня не все сожрал за выходные, — Артём говорил обыденно, будто ничего не случилось, и я не рыдал у него на плече десять минут назад. — Во-первых, ты тоже пьянь, вы пили вместе вообще-то. Во-вторых, я согласен что-нибудь посмотреть или послушать. В-третьих, твои любимые конфеты — это конфеты коровка? Серьёзно? Вот теперь в его взгляд вернулось раздражение и обида. Из-за конфет. Удивительно. — Ты имеешь что-то против конфет коровка?! — Ахахахаха, пиздец, прости, ахахаха, это очень смешно. Злой и страшный Артём Кузьмичев любит конфеты коровка, пиздец угар. Мне было так смешно, будто и я забыл, что плакал недавно. И забыл, что рядом со мной и правда стоит Артём Кузьмичев, и смеюсь я с него. В такие моменты очень радуешься, что живешь, и сразу забываешь о хуевом. Я обычно испытываю такое только с Валей и Соней, а тут вот Артём Кузьмичев. Смех да и только. — Ой, пошёл ты нахуй. Слушай, это вкусные конфеты, они недорогие к тому же, да и вообще — ты их с чаем ел? Они же тают во рту! — АХАХАХХА, блядь, ты сейчас перечисляешь плюсы конфет, Артём, АХАХХХА, перестань. Он стукнул меня по плечу, но и это не помогло прийти в себя, я смог успокоиться только когда Валя начал что-то бормотать сквозь сон и вертеться в кровати. Взяв кружку, я пошёл к кровати, Артём пошёл следом, только снова нёс пакет с конфетами в зубах, кружку — в правой руке, а в левую как-то запихал телефон, наушники и минералку. Пиздец акробат. Когда он раскладывая конфеты вокруг себя и отобрав мою подушку, положил её под спину, я не выдержал снова: — Блядь, я не могу, ты уже уложись как-нибудь и начни конфеты свои жевать, как глист блядь по кровати ползаешь. — Слушай, не пизди. Ты уже столько наговорил, что я ни одной конфеты тебе не дам, понял? Блядь, какой он смешной, я не могу. Смотрит мне в глаза, открывает конфету и откусывает от неё кусок с таким удовольствием, будто у него оргазмы. Хотя мы же не знаем, насколько ему нравятся эти конфеты. — Я запишу тебе в телефон: Артём конфеты коровка. — Я скажу коменде, что у вас в комнате ночью был какой-то балаган и куча пьяных тел. — Артём, одно из этих тел — это ты, а второе тело – это твой друг. Тоже староста. — Не надо наговаривать, понятно? Мы перекидывались какими-то шутками ещё минут двадцать. Успели немного подраться за конфету и поспорить, что лучше — твикс или сникерс. Выигравших тут не было, как вы понимаете. Мне кажется проигрывали мы оба. Я не могу как-то охарактеризовать свои чувства в данный момент. Мне было хорошо и приятно, тепло от нашего общения сильно грело после звонка матери. Но говорить что я влюбляюсь в него я не могу, да меня определенно тянет к нему, но это максиму. Даже наш поцелуй не вызвал каких-то чувств кроме злости, ведь это и не нормальный поцелуй вовсе. Все наше общение до этого было неправильным, и то что происходит сейчас рушить не хотелось. Возможно это и привело бы к чему-то, от чего я бы не отказался. Артем ведь красивый, и если судить по нему сейчас это достаточно прикольный парень. Но говорить о такое еще рано, да все таки я боюсь столкнуться с чувствами к парню. Это все очень противоречиво, что я думаю сейчас, я знаю, но разбираться в этом не хочу. — Слушай, а ты не хочешь рассказать мне, что вообще случилось и почему вы пришли пьяные все вместе? Артём замялся, и было видно, что принимает решение — рассказывать или нет. Мне это не важно, даже если он откажет, то Валя вывалит мне всё, что там случилось. — Я не думаю, что лучшая идея рассказывать что-то за Валю. Я думаю, он завтра расскажет тебе сам, — конечно расскажет, если нет, то мы с Соней похороним его, и всё, — а вот свою сторону… блядь, понимаешь, есть загвоздка. Просто пиздец какая. Он говорил не как обычно. Что-то явно было не так, и я понимал это. Вот теперь мне было важно, чтобы он рассказал, будто такой информацией Валя не поделится. — Ты прав, Валя расскажет мне всё и так, но если ты хочешь поделиться чем-то от себя, то я выслушаю, не переживай, я как минимум никому не расскажу об этом. Артём смотрел с лёгкой грустью в глазах, и я ещё сильнее хотел, чтобы он рассказал и чтобы снова улыбался. — У меня про тебя инфа поинтереснее есть если что. Ты любишь конфеты коровка, а это уже нихуя себе. Что бы там ни было — не сравнится с этим. — Да иди ты, блядь, Антон! Ну вот, теперь грусти в глазах нет, и он снова смеётся. Это приятно, будто мы и правда, какие-то друзья. — Я хочу для начала расставить точки над i с тобой. Я про свои поступки в отношении тебя, про слова что я тебе говорил. Вот теперь напрягся я. Блядь, только не надо снова говорить, что ты по-другому не можешь и дальше будешь крутить эти качели. Я сразу забуду, как смешно с тобой было, и выгоню тебя из комнаты, Артём. Этого я, конечно, не говорю вслух — только думаю. Чувствую, как тело снова немного трясёт. — Тот поцелуй в туалете… блядь, я не знаю, как объяснить тебе. Как вообще объяснить тебе своё поведение, чтобы я не выглядел как урод. Хотя я урод, и это никак не скрыть. Блядь. Блядь. Блядь. Что он хочет сказать? Я не готов ни к одному его рассказу. Господи, услышь меня. Хотя бы раз помоги мне, не надо сейчас вываливать на меня что-то подобное. Я не выдержу этого, хватит на сегодня откровений. Я не хочу сейчас разбираться что чувствую и чувствую ли вообще что-то. Почему стоит мне только подумать о чем-то так это начинает происходить, но не в мою сторону. Я что блядь ебучий посыл в космос тут устраиваю, или что? Я не карта желаний блядь. Я не смогу сейчас дать ему какую-то взаимность, если я нравлюсь ему. Мы знаем друг друга месяц, и у меня это был тяжёлый месяц, в том числе из-за него. Я не смогу ничего ему обещать. Блядь, как тяжело. Артём заметил моё замешательство и видимо решил не замолчать и не забить на этот разговор, а продолжать: — Я гей. Думаю, ты и так это знаешь по слухам. Но ты мне не нравишься, если что, то есть, блядь, как парень типа, понимаешь? — он тараторил и руками крутил так, будто рисует мне карту мира и откуда готовилось нападение, — Ты как человек мне нравишься, и я потому хотел подружиться с тобой, даже несмотря на нашу драку на вписке. Но мне тяжело заводить друзей, я дружу только с теми, кого давно знаю. Как-то этот навык мне не подарила природа. И вот я что-то пытался, но со стороны, видимо, выглядело так, будто я подкатываю, хз. Потом, блядь, эта хуйня в туалете тут, потом ещё что-то, потом драка, блядь, потом клуб и туалет уже там. Короче, всё шло по пизде, а я прям хотел как-то подружиться, предложил выступление, но и так наговорил хуйни, а потом поцеловал тебя. Артем судорожно пытался открутить крышку у минералки, но она снова и снова выскакивала из рук. МЫ оба нервничаем, только вот по разным причинам. Я не нравлюсь ему. Как парень. Он хотел дружить? Блядь. Идиот. Не знаю, кто из нас. Видимо, я. — Так вот, поцелуй, — Артём принципиально избегал моего взгляда, да и не сказать, что я хотел смотреть на него, — я хуй знает, зачем это сделал. Просто психанул, у меня был сложный день и вечером, когда я пришёл, случился дебильный разговор с человеком, который мне нравится, так ещё и твои песни. Они сильно цепляют, правда. Я не знаю, зачем тогда сказал, что это неплохо. Это ахуенно, правда. СТОП. СТОП БЛЯДЬ. Ему кто-то нравится? БЛЯДЬ. Какой же я долбоёб, нахуй. Я, блядь, на серьёзе решил, что нравлюсь парню, так ещё и решил что может когда-то ответил бы ему взаимностью? Пиздец, я идиот, блядь. Господи, что я нахуй напридумывал. Так еще и ребята подыгрывали мне, говоря что это нормально и он как-то там смотрит на меня. Блядь какой позор. Я ничего не понимаю. Значит, все его действия были из дружеских побуждений, а я просто придавал этому другое значение? Или он недоговаривает? — Я когда пошёл за тобой… думал сказать, что я просто не в настроении, и попытаться сгладить углы. Но почему-то всё скатилось в пизду, как обычно бывает. Прости, я не хотел что-то такое вытворять, не знаю, что это было, я был практически трезвый. Бля, мне правда хочется дружить с тобой. Артём смотрел на меня, теперь уже пытаясь как-то встретиться взглядами, хотел прочитать реакцию. Извини, ты не знаешь, с какой женщиной я рос, ты никогда не поймёшь, о чём я думаю. — Артём, ты реально долбоёб. Нет, это я долбоёб. — Всё окей. Было и было. Спасибо, что извинился хотя бы, я думал, ты реально урод и решил поиграть со мной. Нет, всё не окей. — Мог бы, конечно, и не засасывать меня, ну так, по желанию. А то я уже решил, что в меня влюбился парень, и хотел документы забирать и из города валить. Нет, я бы не убежал. Наверное.Бляяядь. — Бля, чувак, реально извини. Я повёл себя как долбоёб, прощения мне нет, но я хотел дружить, клянусь. Ты типа творческий, песни пишешь такие тяжелые, а мне всегда было интересно с такими. — Я верю, Артём конфета коровка, — я похлопал его по плечу и засмеялся. Но смеяться не хотелось, я сам не понимал реакцию, но вот такая она была. Это очень тупая ситуация, я вдруг резко поверил, что какой-то парень влюбился в меня и почти принял это. Надо поговорить об этом с Соней, обязательно. — Ну так что там с пьяной-то вашей, или вы напились, чтобы отметить твое скотское поведение? Продолжать разговор в обычном тоне было тяжело, но это можно пережить. Все таки было бы хуже если бы он сказал что любит меня. — Да бля, это какой-то пиздец. Я влюбился в одного человека, а он как-то ведет себя странно, истерики какие-то, скандалы и… — Ну если ты флиртуешь так же как и пытаешься подружиться то у меня плохие новости, Артем. Да и ты что, не предлагал ему конфеты коровка? Когда он начал кидаться в меня конфетами, а Валя снова начал вертеться, я успокоился и перестал смеяться. Всё-таки было видно, что ему хочется поделиться со мной этим, и он не угорает. Блядь, да что за хуйня. Я вроде смеюсь, а внутри мне пиздец давит на грудь. Надеюсь, Артём сейчас сильно переживает из-за своей влюблённости, и ему не до моей реакции. — Ну давай уже вываливай. Ты же хотел подружиться, а вот такие излияния души — обыденность для друзей. — Да. Ну так вот, я из клуба тогда поехал к знакомым в бар. Не хотел снова наговорить хуйни тебе или человеку, который мне нравится, поэтому сбежал. Так. То есть тот, кто ему нравится, находился в клубе. Ага. Надеюсь, это не Валя, потому что я тогда точно ахуею. — Напился пиздец просто, но не суть. Я всё выходные отходил, когда смог выйти на связь, написал тебе, потому что понял, что натворил. Поступок ужасный, я понимал, что ты говорить не захочешь, но очень рассчитывал на это. Думал, объяснюсь, но не вышло, я правда понимаю, почему ты не хотел — это пиздец. Ну вот, написал человеку, который мне нравится, ещё раз и… — Бля, а ты имя сказать можешь или так и будешь говорить этими деепричастными оборотами? Я понял что этот кто-то был в клубе. — Не хочу говорить имя. Ты знаешь его, я не хочу, чтобы у тебя как-то мнение о нём складывалось какое-то или ещё что из-за моих рассказов. — Господи, Артём, забей хуй. Я не буду какое то мнение формировать на основе твоих рассказов, тем более если знаю этого человека. Только если ты не влюбился в Валю. — АХАХАХХА, ЧТО, БЛЯДЬ??? Мы снова начали ржать. Ну вот и нахуя я придумал эту хуйню с его влюбленностью, если она бы все только усложнила? Сейчас этот человек сильно помогает мне отвлечься от звонка матери, и не думать о ней. Надеюсь он дальше не пойдет своей старой схемой бросить меня в игнор, и мы сможем нормально общаться. — Ой, ты как скажешь, блядь, — просмеявшись выдавил Артём, — Короче это Тима. И не смотри на меня так. Я ахуел. Блядь. Он влюблен в вокалиста из клуба? Смотрел я на него с вытаращенными глазами и практически не моргал. Вот это новости, я был уверен, что Тима встречается или как минимум влюблен в Настю, они часто стоят вместе и много разговаривают. Оказывается что оно что. Получается, я совсем хуево вычисляю, кто с кем встречается, ошибся на счет Оли и Артёма, Насти и Тимы. — Ахуеть... — я выдохнул ему это в лицо и он отвернулся, снова поглощать свои конфеты коровка, — Слушай, не переживай, я никак не буду это с кем-то обсуждать, или менять свое мнение о Тиме. — Да все короче, не суть кто это. Я написал, мы снова поругались, он не захотел даже слушать, почему я не выходил на связь, и я психанул снова. В понедельник где-то к обеду я снова смог выйти на связь и написал Ване, что мы пьём вечером. Потому что мне надо было выговориться, и когда я приехал за Ваней, с ним уже был Валя. И мы втроём поехали пить и изливать друг другу душу. Вот так. — Пиздец. Я просто в ахуе, а ты почему на связь то выйти не мог? Так перепил что забыл как телефон разблокировать? Я даже не понимаю, чего хочу этим вопросом — объяснений или оправданий почему он Тиме не отвечал или, может, просто уверенности, что он был в порядке и не сделал с собой хер знает что. Артём заметно снова начал нервничать и напрягся от этого вопроса, и не смог это скрыть. Плечи будто поднялись на пару сантиметров, как у кошки, у которой хвост придавили. Теперь я понимаю, что это точно как-то связанно с уходом Журавлевой с пар. Кружку свою держит двумя руками, как дед какой, пар поднимается, стелется между нами, и я вижу — он глазами бегает. На меня только мельком — и сразу в чай смотрит, будто там ответы на все вопросы. Меня даже резануло — не могу понять, тревога это или злость. — Ты если отвечать не хочешь и это типа личное что-то то я пойму, не парься. Ты вообще сегодня у меня вон какую сцену разговора с матерью увидел, так что ничего. Я тему пытаюсь перевести слишком заметно, надеюсь он это понимает. Не хочу давить на него — если надавить, он снова замкнётся, уйдёт в свою скорлупу, и я опять буду гадать, жив он там или нет. Пусть лучше меня вопросами завалит, пусть лучше обсудим хоть чертовы конфеты, чем тянуть эту тяжесть разговора дальше. Тем более время до сборов на пары осталось уже не так много. Хрен его знает, когда мы так спокойно ещё поговорим. — У тебя всегда были такие отношения с мамой, или испортились со временем от ее алкоголизма? Прости, если не в свое дело лезу. Вот и пошло. — Она не алкашка. Это первый раз что она так напилась. Но отношения у нас всегда были плохие. Сбить тон не получилось — мы всё ещё говорим о тяжёлом, но хотя бы он перестал бегать глазами, перестал прятаться от меня, как будто я могу его укусить. Мне, странно, легче от этого. — Она воспитывала меня как трофей, который можно на полочку поставить, и перед приходом гостей пыль протирать что бы похвастаться. Но вот я уехал, она обиделась сначала на одно, потом на другое, в итоге все это вылилось в сегодняшнюю истерию. У тебя тоже тяжелые отношения в семье? Я не мог не спросить, не мог говорить только о себе — это будто физическая потребность. Мне до жжения в груди хочется узнать его тайны. Хочется, чтобы он перестал быть этим проклятым ребусом на двух ногах. Чтобы он перестал меня разгадывать в одни ворота. Чтобы баланс выровнялся. Артём улыбается какой-то жалкой, растянутой, виноватой улыбкой. Улыбка, которая больше похожа на царапину. — Я думаю что ты уже по слухам составил какое-то мнение о моих отношениях с семьей. Почти все что говорят правда. Мой отец хуевый человек, но наши отношения испортились в один момент, вот я и думал у тебя что-то похожее. Вдруг вы с мамой хорошо общались, а потом она тебя предала, или что-то в этом духе. Он говорит спокойно, но я слышу: ему знакомо то, о чём лучше не вспоминать. — Не знаю что хуже. Никогда не знать, какого бывает, когда родитель тебя любит, или знать эту любовь, а потом ее потерять. Мы замолчали минут на пятнадцать, каждый думал о чем-то своем. Эти пятнадцать минут тянулись липко, как патока — наполовину уютно, наполовину по-болезненному честно. Когда чай был допит, а конфеты больше не приносили удовольствия, я понял что надо менять тему беседы. Иначе мы оба увязнем в этом мраке, как в трясине. — Слушай, а схуяли ты гей, если староста девятого всем рассказывает, что вы встречались? Я сам улыбаюсь — знаю, что фраза слишком резкая, но в том-то и дело: резко нужно. Как щёлкнуть выключатель, когда свет уже давно мигает. Артём повернулся, засмеялся, и я понял что выбрал правильный вектор в сторону смены настроения нашей беседы. Смех — искренний, лёгкий, не нервный. Тёплый, блядь. — Да, после расставания со Славой, где-то две недели типа повстречались с Нинкой. Ей это ничего не стоило, а мне нужно было прикрытие, чтобы слухи спали. Она быстро согласилась за пару букетов цветов и подарков, а у меня отец с мачехой довольны, что по шараге слух не ходит что их сыночка в жопу долбится. Вот и вся история. Она кстати и члена моего не видела, хз че там придумывает. — Пиздец у вас тут санта барбара, а не универ блядь. Он смеётся снова — и это такой звук, будто у меня между рёбрами что-то растапливается. Я ненавижу, что так реагирую. — Да, такие дела. Да мне в тот момент вынос мозга от отца был не нужен, расставание со Славой сильно по мне ударило, и как раз в тот период я познакомился с Тимой. Точнее ближе стал знаком. — Я думал он давно в клубе выступает, а не с лета. — Да, я и говорю, знакомы то мы были, но что-бы как то сблизиться — нет. Это случилось в мае, и как-то тянется до сих пор. Не понимаю, как выйти с ним в стабильность. И не говори мне про конфеты ничего, а то я в тебя кину подушкой. А ведь и правда замахнулся подушкой, дурак. У меня внутри поднимается смешок, злой и тёплый одновременно. — Да не буду не буду я больше говорить про конфеты. Наверное. Расскажи лучше, че у вас там не клеиться, я конечно не спец в отношениях, особенно в однополых, но может что-то подскажу. — Да всё не клеится. Он то близко подпускает, то на шаг ко мне не подходит. Хочет какой-то открытости, но при этом знает мою ситуацию с семьей и знает, что я ее ему не дам, и все ровно требует и фото в инсту, и за ручку по городу. Да и я еще не белый и пушистый, вечно срываюсь. Не думаю, короче, что ты тут чем-то поможешь. Раз ты и не... Так погоди, в смысле не разбираешь в однополых отношениях, ты че не гей? Он смотрит на меня так, будто его мозг реально только что сделал сальто назад. — Нет конечно, а что не похож? И я сам охреневаю от того, как это звучит. В смысле блядь… почему он был так уверен? По мне же видно, что я… ну… Хотя… А может, не видно? — Конечно не похож, блядь. Я был уверен что ты гей, пиздец, так я поцеловал еще и натурала. Блядь, Антон, прости, я в ахуе щас сам. — Пиздец ты ещё скажи думал мы с Валей мутим блядь. Я смотрел на него и видел полное подтверждение своим мыслям. У него глаза расширились, и он даже не пытался скрыть панику. — ТЫ ЧЕ СОВСЕМ ЕБАНУТЫЙ? Я лупил его подушкой за всей силы. Подушка хлопает, кружка переворачивается, остатки чая растекаются по кровати, но мне вообще плевать. Мне хочется одновременно ржать, орать, бить его и думать, какой он всё-таки… Блядь. Оставим это. — Да всё-всё, не думал я так. Я же знаю что у Вали какие-то недомутки с этой Алей были недавно, просто поугарать хотел. Но для меня правда новость, что ты не гей. — А чё ты у Оли не додумался спросить блядь, она бы подтвердила тебе что я не гей. — Да я спрашивал, она сказала что не знает. Знает что у тебя отношения с девушкой были и всё, но вдруг ты би. Пиздец, значит ещё и она пизды получит. Я падаю на матрас рядом с разлитым чаем и понимаю, что внутри почему-то становится легче. Смешно. Страшно. Больно. И… тепло. Слишком тепло.

***

На паре я почти не соображаю: веки тяжёлые, голову будто сдавливает изнутри, и если бы преподаватель сейчас подошёл и ткнул меня пальцем в лоб, я бы даже не удивился — организм просто сдаёт позиции после ночи без сна. Телефон лежит экраном вниз, но мне не нужно его переворачивать, чтобы ощущать неприятное присутствие непрочитанного сообщения от матери; само знание того, что оно там, давит сильнее, чем любой текст, который она могла бы мне прислать. От этого чувства леденеет спина — будто за шею держит холодная рука, и я всё время ловлю себя на мысли: лучше не знать, чем знать. Потому что что бы там ни было — истерика, обвинения, внезапные извинения или, что хуже всего, спокойное «мне больше нечего сказать» — всё одинаково больно. Но прочитать это рано или поздно придется. Телефон коротко вибрирует, и я, сам того не желая, вздрагиваю. К счастью это общий чат — я, Соня и Валя. Соня: Валентин, даже если ты не явился в универ, не думай, что сможешь избежать разговора. После пар я приду к вам и это не обсуждается. Чудесно. Еще и выслушивать историю Вали, и пытаться как то ее переварить, так еще и про мать надо будет рассказать. Не думаю, что смогу как то адекватно мыслить, когда голова полна бетонной пыли, мысли скачут хаотично, а внутри всё напряжено как ржавая пружина, готовая лопнуть от малейшего давления. Я пытаюсь смотреть на доску, на текст, который пишет преподаватель, но слова плывут перед глазами и превращаются в какие-то полосы чернил. Мозг сам тянет меня назад, в ту комнату с Артёмом, где всего несколько часов назад было удивительно спокойно. После подушечной битвы, когда мы оба устали, выдохлись и лежали среди подушек, конфет и перевёрнутой кружки, внезапно всё как-то осело, улеглось. Он открыл YouTube, сунул мне один наушник, сам вставил второй, и мы смотрели идиотские ролики: коты, школьники, орущий мужик из тиктока. И было смешно — гораздо смешнее, чем должно быть в пять утра. Иногда я ловил себя на том, что слушаю не мем, а его едва слышный смех, или чувствую тепло его плеча, которое будто бы не должно было быть настолько заметным, но в той тишине и усталости каждый звук и каждое движение воспринимались слишком чётко. Смотрели до шести. Потом долго лежали молча. В семь я пробурчал что бы он валил из комнаты, а сам пошел в душ. Я собирался на пары на автопилоте. Соню даже не стал ждать — просто вышел первым, чтобы никто не лез ко мне с разговорами, потому что если бы сейчас кто-то попытался выяснить моё состояние, я бы то ли сорвался, то ли рассмеялся, то ли отправил в жопу без разбору, поэтому ушёл один, пришёл в аудиторию раньше всех, сел в первой попавшейся свободной парте и просто уставился в пустоту. И теперь, сидя здесь, в шумной, полной народа комнате, я понимаю, что совершенно не готов ко дню, который только начинается: в телефоне ждёт сообщение матери, Соня пишет про «тяжёлый разговор», а в голове всё ещё стоит смешок Артёма, тёплый, нереальный, раздражающий своей близостью. Я чувствую, что этот день вывозить нечем. Просто нечем.