Остановилось

Как понять слова твои, да тихой сапой разобраться в нас?

Я тебя теряю — вот она цена

За разговоры на высоких интонациях.

— Нет, Валя, это просто пиздец. Пойти драться, блядь, с нынешним парнем своей бывшей, потом помириться с ним, нажраться как скотины и пропасть, блядь, от своих настоящих друзей — это по твоему нормально?! И ты щас серьезно не понимаешь, почему я злюсь?! Соня кричала, и мне кажется, дрожали стены, соседи по этажу, я уверен, стояли и прислушивались, о чем тут скандал. А еще боялись зайти в комнату, чтобы что-то спросить. Так вот, например, получил пизды Женек, который без стука вломился с просьбой стрельнуть сигарету, чем перебил Сонину тираду. Думаю, Женя больше никогда не зайдет к нам в комнату. Валя же сидит, краснеет, пытается найти оправдание: он молчит, но, видимо, хочет что-то сказать, губы шевелятся, глаза бегают по комнате. Он пытается объяснить, почему не отвечал на звонки, почему пропал вообще. Я понимаю, что он тоже устал, но это не отменяет того, как сильно нас задело его поведение. — Да, Сонь, че ты орешь, мне хуево все еще, я... — Тебе хуево, блядь? Да я всю ночь уснуть не могла, думала, что вообще случилось, с тобой тут, блядь, возилась пол ночи, ты просто, блядь, неуважительно себя ведешь и не понимаешь этого, как вообще... Вот теперь я вижу, как взрывается Валя. — Да заебала ты отчитывать меня уже, господи, я не ребенок, блядь, и не твой парень или телка твоя, чтобы устраивать тут свою истерику, понятно?! Валя вскочил с кровати и начал тыкать пальцем на Соню. Это был край, когда они начинали перебивать друг друга и вскакивать, значит, все идет по пизде. Такие ссоры бывали не часто. У нас с Валей вообще почти их не было, мы дружим чуть ли не с пеленок и ругались только когда не могли поделить горшок или игрушки. Когда выросли, ссор уже не было вообще, мы всегда каким-то образом приходили к общему мнению. А вот когда появилась Сонька, в восьмом классе, по-моему, там уже были ссоры. И у меня с ней, конечно, проскакивало, но в основном у них с Валей были какие-то стычки. Иногда были прям конфликты, когда они не разговаривали неделями, иногда мимолетные ссоры. Но вот когда накал доходил до такой степени, то я уже понимал, что где-то неделю или полторы буду ходить между двух друзей. Конечно, почти всегда я встревал в конфликт, и в 80% они заканчивались позитивно, но сегодня я вообще не могу найти в себе силы, чтобы как-то вмешаться. Голова раскалывается, глаза закрываются сами по себе, и я понимаю, что половину их криков я не слышу. И как на зло, все это напоминает о вчерашнем звонке от матери. — Валь, ты уже грань просто переходишь, что не так с тобой вообще блядь? Антон ты почему молчишь? Тебе вообще похуй что он щас говорит?! Она почти захлебывается воздухом, и мне кажется, что если бы она сейчас не говорила, она бы просто упала от напряжения, потому что на лице у неё было всё сразу — злость, страх, усталость, отчаяние. И я слышу, как Валя фыркает, будто она его не за человека держит, а за какого-то школьника с двойкой по поведению, и у него начинает дергаться уголок рта, тот самый, который всегда предвещает, что через секунду сейчас полетит какая-нибудь резкая хрень. — А че он должен говорить? — бросает Валя, вскидывая руки, — Ты думаешь, я обязан вам тут, блядь, докладывать каждую минуту? Я че, под колпаком у вас хожу? Я че, не могу просто не ответить пару часов? Или блядь, как это там… «пропасть»? А мне, между прочим, хуево было, если ты не заметила. —Пиздец, а нам тут не плохо по твоему? Пиздец ты как свинья себя ведешь, просто как урод, понял? Мне кажется, что если бы она могла, она бы швырнула чем-нибудь тяжелым в Валю просто от бессилия докричаться до него. — Мы тебе звонили двадцать раз, — Соня уже не кричит, она почти рычит, голос дрожит от злости. — Двадцать, Валя! И ты даже, блядь, не удосужился написать «живой». Но нажраться с Артемом — это, блядь, пожалуйста, да? На это у тебя силы есть, зато написать друзьям нет? Да ты охуел вообще? — Да заебали вы оба, — бросает он, — я не обязан вам 24/7 объяснять, где я был. Я был занят. Понятно? И я не хочу каждую, сука, мелочь расписывать! Соня делает шаг к нему, пальцы дрожат, как будто она из последних сил себя сдерживает, и тут она снова оборачивается к мне: — Антон, ну ебаный свет, скажи хоть что-то! Тебе нормально, что он нас так сливает? Что он ведет себя как мудак? Ты вообще здесь? И тогда я увидел как губы ее затряслись, но не от злости, а от слез, которые уже наполняли глаза, я понял что молчать смысла больше нет. Ситуацию конечно не спасти, но главное ее не ухудшить. —Успокойтесь оба, пожалуйста. В чем проблема нормально поговорить, сядьте и перестаньте орать. Соня уставилась на меня так, будто я только что выдал самый тупой совет в истории человечества, и я почти физически почувствовал, как ее злость отлипла от Вали и начала медленно перецепляться на меня. Валя тоже смотрел на меня, но там был уже не гнев — там было что-то вроде облегчения, будто он нашёл, на кого переключить внимание Соньки, кто примет удар, пока он сам заткнется. И я сел под этот взгляд, как под прожектор, чувствуя, как меня прожигает. — Нормально поговорить?! — Соня почти рассмеялась, но это был такой смех, от которого холодеет внутри. — Ты серьезно? Антон, мы тут не кружок медитации. Мы не на собрании «давайте дышать маткой и улыбаться». Ты слышал вообще, что он несет? Он нас выставляет ебаными контролерами, будто мы его душим, хотя мы всю ебаную ночь не знали, жив он там или сдох где-то под забором! А ты… ты вот это вот «успокойтесь»? Валя шумно выдохнул, закатив глаза. — Конечно, блядь, он так скажет, Сонь, он же всегда у нас хороший, спокойный, правильный. Ты че ждала? Что он встанет и будет на меня орать? Да он полудохлый вообще сидит, смотри на него. И вот это задело. Я действительно сидел полудохлый, с пересохшим ртом, с дергающимся веком, с такой тяжестью в голове, будто кто-то засунул мне туда кирпичи и еще сверху придавил. Но задело не констатация этого факта, а вот это "хороший, спокойный, правильный". Услышать это от самого близкого человека, который знает как меня задевает подобное. Знает как меня это злит, и все ровно сказал. Зачем? —Слушай, Валь, ты реально не прав, как минимум в том что не смог отписаться нормально что ты жив, и не надо было нам твоих объяснений где ты и с кем. А как максимум ты не прав в том что в принципе, наебал нас. Соне сказал что пойдешь в комнату, мне сказал что уйдешь с Соней. Вот тут брат, ты перегнул палку. Я встал, будто почувствовал прилив адреналина, видимо так сильно задели его слов. Он правда не прав, не прав что обманул нас, и не признался честно, и ведь даже сейчас не может признать свою вину. В голове и так всё плавало — ночной разговор с Артёмом, истерика матери на трубке, то, как он потом сидел напротив меня, держал кружку двумя руками, как будто грелся, и как я в итоге не спал ни минуты, просто проваливался в какие-то куски мыслей. И сейчас от усталости и от желания, чтобы они заткнулись хоть на секунду, меня будто разрывало. Но Вале было плевать, что его слова меня задели, да и что в сторону Сони он перегибает палку, ему тоже было похуй. — Ага, заебись. То есть я теперь виноват, что у вас, блядь, тревожность? Серьезно? Так может мне расписание пересылать, что я делаю каждую секунду? Или прям геолокацию включить и ходить как долбоеб с маячком? —Валя, перестань, ты хуйню несешь и не понимаешь этого — я попытался, но он уже не слышал. —А может еще отчет писать? «Соня, Антон, я встал в 11:35, сейчас буду пить воду, не волнуйтесь, я не умер». Так что ли? Вы вообще слышите себя? — Ты не ответил не на один из двадцати звонков, — тихо, но очень твердо сказала Соня, и вот это «тихо» оказалось страшнее крика. — И если тебе настолько похуй, что мы переживали — то скажи. Скажи прямо, блядь, а не юли перекидывая все на нас. Валя замолчал. Просто открыл рот, потом закрыл. И я увидел, как внутри него что-то схлопывается, как воздух выходит. Он провел рукой по лицу, медленно, будто сто лет не спал, и сказал гораздо тише: — Я… — он сглотнул. — Я заебался. Я реально заебался. Я вчера… я просто хотел забыться, понятно? Хотел не думать. И если бы я вам сказал где я и с кем, вы бы просто начали меня грузить. А я не мог, понял? Не мог. И я не хотел слышать нотации. Соня выпучила глаза, а я просто пошел к шкафчику где лежит косяк. Я понимал к чему это ведет, к сожалению не испортить ситуацию не вышло. — Я тебя грузила?! Когда, блядь?! —Всегда, Сонь! — сорвался Валя, и голос у него треснул. — Ты всегда меня учишь жизни. Ты орешь, ты давишь. Ты думаешь, что если ты переживаешь, то можешь мной командовать. Но я… я не хочу, чтобы меня контролировали! Я другом твоим быть хочу, а не еще одной задачей в списке на день! Соня замолчала — так резко, будто ее выключили. А я, стоя у двери, понимал только одно: что я сейчас рухну. Что у меня дрожат руки. Что я думаю о матери, о тех сообщениях, которые я до сих пор не открыл. О том, как Артём вчера смотрел на меня, как потом говорил что влюблен в другого. О том, что я уже не различаю, где сегодня утро, а где ночь. И что вот они — мои друзья, орущие друг на друга, и я должен что-то сделать, но я не могу поднять голову, не могу говорить, не могу выдержать на себе их взгляды. — Валь, ты уже грань просто переходишь, что не так с тобой вообще, блядь?! Вы просто два гандона, понятно? — она показала на него, потом на меня, пальцы дрожали. — Один орет и несет хуйню, второй, блядь, просто отмолчался и уйти собирается, как будто мы тут не вместе сидим! Да пошли вы оба нахуй! Я дернулся, хотел что-то сказать, но она уже разгонялась, и остановить было невозможно — она выбрасывала все, что копила за ночь, за неделю, за весь этот ебаный сентябрь. — А что, Антон, ты устал от наших криков? Да? Тебе тяжело? Ка-а-айф, просто супер. — она почти смеялась, но смех этот был рваным, как будто ей больно дышать. — Блядь, какие вы ебанутые. У меня просто нет слов. Вы реально думаете, что у вас одних тут какие-то проблемы? Что вы можете их замалчивать, сидеть как два петуха в углу и думать, что я сама догадаюсь? А потом уже, когда вы натворите хуйни, будете приходить и выговаривать все мне?! Она судорожно вытерла ладонью глаза, но слёзы только сильнее хлынули. — Я сколько раз говорила вам обсуждать всё сразу. Сразу, блядь! Не копить! Но нет, вы же такие крутые мальчишки, да? Такие охуеть какие самостоятельные, взрослые, блядь! Лучше промолчите, и потом будете здесь мериться своими проблемами, кто больше страдал. Она смотрела то на меня, то на Валю — будто мы ей физически боль причиняли самим фактом своего существования. — Знаете что? Да пошли вы оба нахуй. Серьёзно. У меня сил больше терпеть этот детский сад нету. Один со своей бывшей блядь таскается, как хвостик, второй — супер страдалец, у которого вечная драма, но сказать хоть слово он, конечно, не сможет. Как всегда, блядь. Вы просто два гандона, которым на настоящих друзей плевать. Валя хотел что-то сказать, а я поднял руку, хотел её обнять, но она дернулась, отшатнулась от меня, как будто я собирался ударить, и я услышал, как у неё сорвался всхлип — короткий, резкий, как стрела. —Не трогай меня! — она выкрикнула, когда я попытался подойти ближе. — Не смей меня трогать, Антон. Не сегодня. Не сейчас. Она развернулась к двери, когда я попытался снова остановить её Соня уже вылетела в коридор — босиком, без тапочек, которые всегда оставляла у двери в комнату — просто сорвалась как есть, с мокрым лицом, с дрожащими руками. Мы так и стояли — дверь открыта, Валя с красным лицом у своей кровати, я с сломанным косяком в руках — а Соня уже неслась по коридору к лестнице, почти спотыкаясь. И оглушающий звук хлопнувшей двери на этаж был самым громким, что я услышал за весь этот день. Разговаривать с Валей я не хотел, как минимум сейчас. Аккуратно собрал табак, что рассыпался на полу, выкинул в мусорку у шкафа и взял другой. Их осталось буквально пару штук, а где взять еще в этом городе я пока не знаю. Надо спросить у Артёма, может подкинет контакты. Блядь, опять Артём. У меня тут дружба ломается, а я о нем вспоминаю. В пизду. —Блядь, братан,— Валя рухнул на кровать и закрыл лицо руками, пытаясь привести себя в чувства, — все сломалось? Он посмотрел на меня, и я видел сожаление вместе с осознанием в его глазах, он постепенно понимал, что наговорил и к чему это привело. —Тох, прям ща идти к ней? Или дать время? Пиздец какой я еблан, почему не остановился... —Нет, Валь. Сейчас лучше не трогать её, сейчас нам вообще лучше друг друга не трогать. Я сказал это спокойно, но внутри всё дрожало — будто я держу дверь, которую очень хочется распахнуть, но если открою, всё рухнет окончательно. Может мои слова прозвучали резко, а может обидно, но надеюсь Валя поймет что я не со зла, а от усталости сказал так. Судя по его глазам и кривой улыбке, он понял что разговаривать я сейчас не в состоянии. Нам всем надо побыть на едине со своими мыслями, и разобраться в своих чувствах. Накинув куртку, я взял с собой только наушники и телефон. Надо закончить песню, и завтра, когда я встречусь с Даней по поводу записи, смогу показать ему её и, может, запишем сразу. В таком разбитом состоянии писать всегда легче, но вот отсутствие сна может сыграть мне не на руку. На балконе уже совсем прохладно, в нашей области зима начинает править намного раньше, чем где-либо. И в этом есть что-то интересное. Раскурив косяк, я открыл заметку на телефоне и нашёл последнюю, в которой были наброски того, из чего может выйти что-то стоящее. Блядь, вот почему, когда я писал это, я думал, что голос Тимы подойдёт туда очень хорошо, а сейчас я не хочу, чтобы он был связан с моей музыкой. Блядь, какой я идиот. Соня права, я гандон и урод. «Не мешай мне хотеть Держи свои мысли подальше от языка» Как же это всё сейчас подходит под крики, которые были в комнате. Мне кажется, то, что я пишу, сбывается. Может, стоит прекратить? «Не мешай мне взлететь Я так хочу оторваться Но ты держишь меня Словно ребёнка, чтоб не потерялся Не мешай мне взрослеть А просто дай попрощаться Но ты держишь меня Словно ребёнка, чтоб не потерялся» Помню как написал этот отрывок, просто услышал где-то такой диалог, по-моему, на кухне — кто-то ругался со своей девушкой — и сразу пару строчек получилось. Иногда вот так послушать чужие разговоры очень вдохновляет на что-то. Если бы я сейчас начал писать по своим мыслям, то вышла бы грязь. Я знаю, такие песни у меня тоже есть, но сейчас я не хочу добавлять ещё больше грязи в то, что произошло. Не знаю, почему у нас так получилось. Почему у меня всё так выходит. Может, Соня права, и я просто вечно с драмой по жизни — вляпываюсь в ситуации, довожу их до края, а потом сижу и не понимаю, за что так со мной? Надо набраться сил и зайти прочитать, что написала мать, как только закончу песню. Я уже знаю всё, что она скажет, не думаю, что может быть больнее, чем разваливающаяся дружба. Пора переставать быть жертвой и уже что-то делать, может, заблокирую её, на каникулах заберу вещи и наконец выдохну? Но всё-таки я ошибся — больнее может быть. Может быть больнее от уведомления, что из общей беседы вышла Соня, и мы с Валей остались там вдвоём. Блядь, ну какой же пиздец. Кажется, до этой секунды я и не осознавал, что мы поругались. Ну да, покричали, Соня заплакала, Валя наговорил хуйни. Соня часто плакала — она очень эмоциональная, а Валя… ну это же Валя, он хуйни наговорит даже без ссоры. Я очень устал, и вот уже идея почитать, что там писала мать, не кажется такой удачной. В голове только мысли о том, как там сейчас Соня. Успокоилась ли? И сама это сделала или ей соседки помогли? Принесли ей чай и сказали, что всё будет хорошо? По голове гладят или просто забили на неё? А Валя там что — так же зло пыхтит в комнате или пошёл вымещать злость в игру? Блядь, как же это всё тяжело. Руками дёргаю волосы и вспоминаю, что хотел попросить Соньку подстричь меня. Ну пиздец. Телефон снова загорелся — вибрация такая, как будто что-то важное. Но это был просто Даня: «Бро, завтра в 12 норм?» В 12 у меня завтра пары, дурак, я же сказал, что смогу только к двум. Ответил так же автоматически, как и дальше договорился о времени. Сразу после пары поеду на студию и, видимо, один. А ведь мы договорились, что поедем все вместе, а потом, как обычно, завалимся в комнату и будем что-нибудь смотреть. Ну всё, пора валить с балкона, а то замёрз как сука и не чувствую пальцев. Можно было бы зайти к Артёму или написать ему, покурить вместе, но с утра мы так и не виделись, а навязываться к нему я не хочу. Тем более это он хотел дружить. Хотя это мне сейчас друзья не помешают.

***

Будильник нещадно бьёт по ушам. Всё-таки не спать сутки, а потом поспать всего восемь часов — это не сильно приятно. Так ещё и просыпаться от мерзкого звука надоедливого будильника вдвойне хуже. Сейчас бы поспать ещё часиков шесть, а потом снова проснуться с раскалывающейся головой, и всё по кругу. Сочно. Валя уже встал. И за все эти кровожадные десять минут моих попыток проснуться он ни на секунду не обернулся на меня. Точно. Мы же всё поругались. Здорово. Раньше, до вчерашней ночи, или когда там всё началось, он бы уже двадцать раз накричал на меня, кинул подушку, ну и, конечно, предложил бы чай. А теперь он пьёт чай один. И даже не как обычно — спиной к стене, а спиной ко мне. Не знаю, что чувствую: обида, злость и сильная грусть — это то, что я могу различить, но всё это сливается в огромную, тяжёлую, гнусную агрессию на всю эту ситуацию. Из-за того, что мы не смогли поговорить спокойно и решить все свои проблемы вместе, сейчас каждый из нас будет злиться, страдать и ходить как говно, спущенное по трубам. Охуенно. Помните, как я описывал «великую дружбу»? Так вот — всё разбивается, если молчать об этом. Сказать ему «доброе утро» или начать вести себя так же, как и он? Тяжело. — Доброе, дядь. Тишина. Слышно только негромкий звук видео из ТикТока, но вот голоса друга так и нет. Да какого хуя, вчера же у нас, У НАС, блядь не случилось ссоры? Я не показал свою обиду на его слова, или еще что-то, так какого хуя он не говорит со мной? —Какого хуя ты меня игноришь, Валя? Ты че совсем ахуел? —Да че ты нервничаешь, Тох. Я смотрю видео, тут короче пацан пиздюк совсем в кс затащил жестко, отхуесосил всех, я вот залип на его технику, в комментах еще пишут что от тоже Сибирский. Я выдохнул. Совсем чуть-чуть. Как будто внутри что-то отпустило, но не до конца. Блядь. Ладно, я снова накрутил себя до трясущихся рук, и глаз снова дергается. Наверное пора пить какие нибудь успокаивающе таблетки. Или почаще курить? Продолжать говорить с ним дальше не я смог, время уже сильно давило. В душ я ушёл всё под те же звуки из ТикТока и сгорбившуюся спину Вали. Душ не помог избавиться от головной боли и хоть немного взбодриться. Злость поднимается так высоко, что я сам не замечаю, как опускаюсь на корточки и впиваюсь пальцами в волосы — лишь бы не закричать. Что со мной такое? Почему так рвет изнутри и давит со всех сторон? На что я злюсь, на себя или на друзей? Мы вышли из общаги вдвоём. Обычно Соня шла между нами — болтала, жестикулировала, рассказывала какую-нибудь хуйню про соседок или пары, а Валя передразнивал каждое её слово или глупо шутил. Сейчас между мной и Валей было пусто. Физически. И от этого почему-то особенно тяжело. Валя шёл чуть впереди, засунув руки в карманы куртки, сутулившись сильнее обычного. Он то и дело оглядывался по сторонам, будто искал глазами Соню, хотя прекрасно знал, что её рядом нет. Пару раз он открывал рот, словно собирался что-то сказать, но каждый раз просто сильнее сжимал челюсть и отворачивался. Я видел, как он закусывает щеку изнутри — он так делал всегда, когда нервничал и боялся ляпнуть лишнего. Мы почти не разговаривали. Шаги по мокрому асфальту звучали громче, чем обычно, и мне казалось, что даже дыхание становится слышно. Я шёл рядом и ловил себя на том, что хочу сказать сразу всё: что мне хуёво, что я не знаю, как теперь быть с Соней, что я боюсь остаться один, что студия для меня сейчас — не просто музыка, а единственное место, где я смогу отвлечься. Но слова застревали где-то в горле, потому что я так же боялся задеть Валю, как и он — меня. Я несколько раз хотел спросить, поедет ли он со мной на студию, но каждый раз видел, как он нервно пинает носком кроссовка мелкий камень, и понимал: он сейчас не меньше моего переживает. За Соню. За нас. За то, что всё развалилось так быстро и глупо. Мне было важно, чтобы мои друзья — самые близкие люди — были рядом в такой момент. И от этого осознания становилось ещё больнее, потому что мы шли рядом, но каждый — в своей голове, боясь сделать лишний шаг навстречу. Как же неудачно всё это случилось. — Дядь… — Братан… Мы синхронно повернулись друг к другу и одновременно засмеялись. Смех вышел неровный, короткий, больше от нервов, чем от веселья. Все мысли, которые давили изнутри, оказались настолько похожими, что даже начать разговор мы попытались в один и тот же момент. — Тох, давай я начну, — Валя нервно теребил окурок, зажатый между пальцами, от него фактически ничего не осталось. — Я облажался с Соней и не хочу облажаться с тобой. Мне пиздец как-то неловко. Я понимаю, почему это, но ты сам не начал говорить, и я как-то боюсь сам поднимать эту… эту тему… блядь, трудно, пиздец. Может, похуй, после пар? Давай, говори, чё ты хотел. В его движениях читалась нервозность, а глаза бегали по носкам кроссовок. — Ну уж нет, говори давай, дядь. Из-за чего у тебя неловкость? Если из-за того, что ты сказал вчера вечером, то забей. Ты же знаешь, что меня такое не задевает. Я, конечно же, врал. Врал, что меня не задели его слова, но по-другому я не мог. Сам от чего-то начал трястись и теребить лямку рюкзака. — Нет-нет, не из-за слов. Хотя и за них извини, ты знаешь, что я не со зла, — он положил руку мне на плечо и похлопал, как обычно, но тут же убрал её и продолжил кроссовком топтать бедный окурок, который успел скинуть на пол. После недолгого молчания Валя всё-таки начал говорить: — Ты знаешь, я крепко сплю, особенно пьяный. Но в ту ночь я почему-то часто просыпался… Да блядь, чё я как мямля-то, — он пнул окурок с дорожки на обочину, поднял на меня глаза и резко выпалил на одном дыхании. — Я проснулся и услышал твой разговор с Артёмом. Полностью. Я знаю, что он влюблён в какого-то парня с клуба, и вроде дальше похуй. Но как будто я почувствовал в твоих словах, что ты, блядь, расстроился из-за этого. Мой пьяный мозг тогда забил. А утром я начал думать, и, блядь… Скажи честно, Артём тебе нравится? Валя смотрел прямо на меня. По-моему, даже не моргал. Взгляд не бегал по лицу — нет, он смотрел ровно в глаза. Видимо, я молчал дольше положенного, и Валя считал ответ сам. — Блядь, братан… это попадос. Он резко сократил расстояние между нами и со всей силы прижал меня к себе. Одной рукой притянул мою голову к плечу, второй начал гладить по спине. Эти поглаживания были не такими, как у бабушки или у Соньки. Он бил по куртке рваными, неловкими хлопками и что-то причитал себе под нос. Как реагировать, я так и не понял. Даже обнять в ответ не смог. В голове всё ещё крутились его слова. Значит, это заметно. Значит, я себе ничего не придумал. Это страшно, но Господи, как же это смешно. Я не выдержал, начал смеяться и отталкивать Валю от себя. Задыхаясь, я кряхтел, кажется, на всю аллею: — Блядь, Валя, ну что за гейство? Ты решил так утешить меня? — Ты дурак, я тебя поддерживаю по-дружески!!! Он старается смотреть зло, но ямочки на щеках выдают его с потрохами — как бы ни прятался. Я машинально бросаю взгляд на часы и только тогда вспоминаю, где мы и зачем вообще сюда шли. До пары остаётся совсем ничего, а у меня внутри ощущение, будто разговор только начался. — Валь, давай сегодня нажрёмся вдвоём и поговорим об этом, — выдыхаю я. — Я, кажется, тоже больше не могу держать всю эту хуйню в себе. — Хорошо, уговор тогда после пар... Он уже кивает, будто всё решено, но обрываю его на полуслове: — Не, мне же сегодня на студию, ты же хотел, но со мной поехать туда, и потом уже купим все и поедем в общагу. Валя кивает снова, чуть более воодушевленно и мы идем дальше, как будто этого разговора и не было. У входа в универ Валя резко ускоряется. Я даже не сразу понял почему, пока не увидел его одногруппников. Он кивнул мне, бодро улыбнулся и ушёл к ним. Я остался стоять на крыльце лишнюю секунду, потом просто зашёл внутрь.