Остановилось

Это бред. Это ловушка.

В аудитории было душно, можно было ощутить кожей, как в воздухе витает страх, липкой жижей прокатываясь по лицам студентов. Капельки мелкого пота, что скапливались над губой худощавого парня в очках, который стоял за трибуной на кафедре, можно было разглядеть даже не всматриваясь. Вокруг его узких глаз, что больше напоминали щели в полу, скопились кривой дугой морщины — они добавляли ему возраста, а нелепое телосложение сильно его отбирало. Запах, что стоял в помещении, боролся со сквозняком из окна, но ветер сильно проигрывал в этой битве, и тяжёлый, гнилостный и влажный запах, взявшись за руки с духотой, продолжил душить дрожащих студентов. — Уважаемые студенты, — прокашлявшись, продолжил свой монолог преподаватель, который всё так же, сгорбившись, стоял и сминал влажные от его пота бумаги с текстом. — Сегодня мы начнём изучать великие труды писателей Серебряного века. Голос его дрожал и одновременно хрипел, будто кто-то наждачкой водит по куску металла. Пальцы, всё так же сжимавшие бумаги, были длинные и угловатые, как и сам человек — это придавало ему больше нелепости, чем страха. — Кхе-кхе, итак, первый великий, о котором мы будем говорить, — это многоуважаемый Константин Дмитриевич Бальмонт. Его великие труды, такие как… Дальше слушать это я уже не мог. Эдуард Вениаминович — так звали преподавателя — мог навеять смех и одновременно тошноту одним своим словом, а я вытерпел аж пару предложений. Это были одни из самых первых его пар, наверное, третья или четвёртая. Как только мы познакомились, я сразу ощутил какую-то липкость от его присутствия. В его аудиториях всегда было душно, влажно и странно пахло. Это можно было списать на его преклонный возраст, но это было не так. Ему на вскидку лет тридцать пять, а если убрать морщины у глаз и неприятные усики — так вообще все двадцать. Но вот его вечно длинное, но сгорбленное тело, странно прилизанные волосы и бесячие вязаные жилетки, от которых и несло этим спёртым запахом, всё-таки сильно отталкивали от себя студентов со всех потоков. Некоторые реально его боялись и даже называли маньяком, который прикрывается зашуганным преподавателем, а сам держит у себя в подвале не менее пяти симпатичных студенток. Кто-то смеялся над его нелепостью, а парочке человек было его даже жаль. Я не знал, к какой группе отнести себя. Мне было его и жалко, и посмеяться пару раз с его неловких фраз я мог, и какой-то страх от него исходил. В общем, всё это складывалось в такой неприятный комок, что жалость тут, конечно, была на самом последнем месте. Самое грустное — что предмет его действительно интересный, и я бы с удовольствием его слушал, писал и, может, даже вступал в дискуссии по поводу личностей и творчества некоторых писателей, но вот его голос, интонации — всё это вызывало во мне тошноту и тяжесть. Так что, откинувшись на стуле и повернув голову к окну, откуда всё-таки порывался ветерок, я начал думать о том, что произошло за эти дни. Сначала странный поцелуй от Артёма (ну тут всё-таки мы разобрались), потом пьяный дебош троицы (тут мы тоже разобрались), дальше разговор с Артёмом (тут мы не хотим разбираться вообще), ссора с Соней, разговор с Валей, истерики матери, внезапная влюблённость… так, всё. Этого уже слишком много. Недосып, завал по учёбе перед надвигающейся сессией, репетиции, выступления в клубе, запись на студии — всё это вдобавок к накопившимся проблемам сильно давило на меня морально, а порой даже физически. Что я вообще сейчас чувствую сам по себе, независимо от ситуаций, что случились? Мне одиноко, больно, страшно? Мне никак. Все мысли, что крутились в голове с самого утра и после разговора с Валей, резко исчезли, и я будто остался один на один в своей голове. Лекцию я не слушал уже давно, пустой застывший взгляд упёрся в одну трещину на стене. Эта трещина расползалась от кромки окна и тянулась до самого потолка. Она, как и я, была не одинока, и вокруг неё было куча таких же трещин. Наверное, в своём мире они тоже ссорились, как и все люди, и тогда могли назло начать идти в противоположную сторону от своего недруга, чтобы больше никогда не пересечься на жизненном пути. А когда влюблялись — соединялись друг с другом и становились одним целым. Интересно, а я буду с кем-то одним целым? Или, может, сверну в другую сторону? А может, во время следующего ремонта меня замажут, и все забудут, что я был? Какой же я идиот — в попытке сбежать от себя всё равно вернулся к себе. Звонок раздался резко и необычно громко, как будто кто-то выкрутил громкость на максимум, но, видимо, я так увлёкся мыслями о трещинах (пиздец!!!), что не слышал ничего. Выйдя из кабинета, можно наконец-то вдохнуть полной грудью, не боясь блевануть. Оставалась всего одна пара, и дальше надо ехать на студию, но в голове такая звенящая пустота, и я не понимаю, как смогу разговаривать со всеми, так ещё и записываться сегодня. В попытке прийти в себя я выпиваю, кажется, весь кофе, что есть в автомате, и присаживаюсь на пол у подоконника, стараясь как можно плавнее опуститься, чтобы голова не начала кружиться ещё сильнее. В коридоре шумно, и это мешает — к сожалению или к счастью, я пока не понял — сосредоточиться на мыслях в голове. Аромат от кофе, конечно, не самый приятный, как из самых лучших кофеен города со смазливым бисексуальным бариста, но тоже сойдёт. — Привет, заебался? Видимо, уйти в свои мысли всё-таки получается, раз я не замечаю, как рядом почти падает Артём, заполняя всё пространство собой. Плечи, колени — всё это на катастрофически близком расстоянии со мной. Точнее, расстояния тут никакого нет. Артём прижимается всеми доступными частями тела ко мне, и ему окей. Что-то ещё говорит про похмелье, пары и блевотный кофе из автомата. Меня будто слегка потряхивает. Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, на блевотном кофе, но ничего не выходит. Дискомфорт и скованность в теле сжимают, как тряпичную куклу. — Тох, ты правда как? Молчишь чё-т… — Артём наклоняется в мою сторону, щурится и смотрит в глаза. Когда он так близко, я чувствую эти ебучие зелёные яблоки, и становится ещё хуже. В пизду. Нет. Всё нормально. Всё в порядке. Раз. Два. Три. Четыре. И ещё квадрат. Раз. Два. Три. Четыре. — Всё в порядке, просто от Вениаминыча вышел, устал пиздец, сам понимаешь, — выдыхаю я сбивчиво и в попытке занять руки начинаю крутить крышку у стаканчика, случайно открываю её и дрогнувшей рукой проливаю часть кофе себе на штаны. Тут же отставляю стаканчик в сторону и начинаю быстро стряхивать капли со штанины. Какой же я нелепый долбоёб. — Пиздец, чё-т ты реально какой-то зашуганный сегодня. Может, в общагу пойдёшь? Чё у тебя там последним — я договорюсь, пропуск не засчитают. Тут телефон Артёма вибрирует, он выпрямляется и начинает что-то писать в телефоне. Боковым зрением я вижу, что он пишет кому-то в чат. Чувствую, знаю, кому он пишет, но вместо того чтобы убедиться, я отворачиваюсь снова к стаканчику, беру его в руки, поднимаюсь с пола и, стараясь звучать бодро, говорю: — Да не, забей. Мне сегодня на студию, щас посижу — и всё норм будет. Артём с большим усилием отрывает взгляд от телефона и смотрит на меня около пары секунд. — Ну ладно, как хочешь. До встречи. И снова утыкается в телефон. — Пока.

***

— А вот и моя звёздочка и её питбуль, — Даня, как всегда, гиперактивный и не говорит, а фактически орёт, и бежит обниматься. Вот кого надо сравнивать с собакой — чисто неусидчивый бигль или неугомонная такса, а не человек. — Сам ты псина, Даниил, — смачно ударив Даню по спине, так же орёт Валя. Ну конечно, этому палец в рот не клади — дай начать с кем-то пререкаться. Я же продолжаю улыбаться — всё-таки Данино поведение даёт шанс выползти из трясины мыслей. Стиснув меня и пожав руку Вале, он представляет нас звукачу Диме. Он сидит на компьютерном кресле, немного прокручиваясь из стороны в сторону, и внимательно смотрит на нас, немного прищурившись и легко улыбаясь. Пока я здороваюсь с Димой, Валя с Даней продолжают выводить друг друга и толкаться на диване. Дима, посмеиваясь, указал мне на стул рядом с собой, а сам отвернулся и сказал подождать пару минут, пока он закончит, и мы возьмёмся за меня. Невольно я засмотрелся на его татуировки — они казались одновременно одним грязным пятном и тут же какой-то общей картиной. Герои из советских мультиков тут смешивались с крестом и надписью «Спаси, но не сохраняй», какие-то разноцветные цветы и снова Пин из «Смешариков». Резко решив, что как-то некультурно так зависать на чьём-то теле, я начал рассматривать студию. К счастью, тут было совсем не душно, как я представлял, и запах стоял приятный. Вся студия была, как и татуировки Димы, тёмная, заваленная какими-то безделушками, но тут же резко взгляд цеплялся за розовый горшок с суккулентами, следом — стопка тёмных, толстых книг, и вот опять история создания «Смешариков». Видимо, Диме сильно нравится история этих шариков. Удивительно. — Валентин, вот скажи, а ты такой лысый и грозный, чтобы скрыть свою нежную ранимую душу, или просто передознулся «Бригадой» в детстве? Даня не унимался, и как только Валя терял в нём интерес, он снова что-то выкидывал, забирая всё внимание на себя. Они — идеальный союз. Союз, от которого я хочу повеситься. — Даниэль, а ты барабанщик потому, что что-то продолговатое нравится в руках держать? Это никогда не прекратится — наверное, в аду это отдельный круг пыток: выдержать пару часов в такой компании. — Всё, я закончил, — Дима снимает наушники и снова разворачивается на кресле в мою сторону, подмигивая. — Показывай давай, звёздочка, что умеешь? Ну, видимо, Дима такой же, как Даня, значит, я точно вздёрнусь на этой студии, если кто-то ещё раз назовёт меня звёздочкой. — Ооо, Димас, это не просто звёздочка — это целое созвездие Андромеды, ты ахуеешь. Давай, пупсик, включай демки. Сейчас я выйду в окно — и всё. Больше никаких звёздочек, пупсиков не будет, всё закончится. Да-да, окно. — Я ещё не выбрал, что хотел бы записать сегодня. Есть четыре демки, и у меня есть текст и примерное настроение нового трека, но я не уверен, как это должно звучать. — Скидывай демки мне в тг, щас включим, всё послушаем и решим. Дима отворачивается и начинает открывать папку за папкой, какие-то приложения, неведомые мне. Вряд ли там есть то бесплатное, которое мы использовали с Валей для демок. Послушав все четыре демки, Дима плавно качал головой и слегка хмурился. Валя же с Даней активно кивали головой, что-то изображая в воздухе. — Пиздато, звёздочка. Ты и правда звёздочка, походу, — и вот он снова мне подмигивает и опять отворачивается к монитору. — Давайте возьмём «Желание» и сегодня его сделаем. Демка сыровата, но у меня есть бит, который хорошо сюда идёт. — Бля, да, давай, — замявшись, я ответил как-то скомкано, и Дима опять повернулся на меня, внимательно смотря в глаза. — Да всё норм, я просто как-то очкую, первый раз так записываться буду. — Ну ебать, ты посмотри на него, Даниэль, — а у меня в комнате в старый микрофон пердеть он не очковал. Валя с Даней ржут в голос, хлопая друг друга по всему телу. Нет, ну они точно доведут меня до выхода в окно. — Ха, вот именно, Валентин. В твой микрофон он пердел, а в мой будет ангельским голосом петь. Давай бит посмотрим, пусть развлекаются, голубки, — Дима сказал это с акцентом на последнем слове и снова подмигнул мне. Я почувствовал кого-то на своей стороне и победно, показав Вале с Даней фак, развернулся к монитору. Дима снова бегал по папкам в компе, что-то открывая и закрывая. Первый бит с самого начала показался чем-то тем самым, но там не хватало какой-то тяжести, которую очень хотелось сюда добавить. Чтобы давило, немного сжимая и одновременно отпуская. — Я не знаю, что это, но оно должно давить. Как будто не хватает какого-то веса, что ли? Дима хмурится, снова включая демку и тут же бит. — Слушай, да. Может, ударки? Дань, чё думаешь? Даня, услышав что-то про свою страсть, сразу же подлетел к монику и стал вглядываться в него, как будто бит там текстом написан, а не с колонок играет. — Да, пацаны, удары нужны. Дим, такие, ты понял, как вчера я писал? Только докрутить их немного — и вообще пиздато. — Вы только провал, который я в демке делал, оставьте. Пусть будут эти качели с ударкой и тишиной, норм же? — Валя тоже встаёт за моей спиной и внимательно слушает и следит за каждым Диминым шагом на экране. — Я сейчас накину скелет, посмотрим всё вместе, и если чё — ещё подрехтуем. Дальше где-то за десять минут случилось какое-то волшебство, и получился бит, который ложился ровно так, как и хотелось. Казалось, сейчас коллективным разумом мы залезли мне в голову и достали то, каким я слышал это, когда писал. — Так, ну а теперь, звёздочка, вперёд в будку. Блядь, как собаке сказал, да? Прости. Там наушники, всё висит, стойку под рост сам подкрутишь, телефон с текстом туда же ложи, окей? Дима смотрел с горящими глазами, и это так завораживало, что я даже пропустил фразу про будку. Валя с Даней расселись на диван и теперь тоже были так увлечены моментом, что прекратили свои баталии — на время, я думаю, что на короткое. Зайдя внутрь, на дрожащих ногах, телефон я смог разблокировать только со второго раза — из-за мокрых рук он не считывал отпечаток, что заставляло меня нервничать ещё сильнее. Сделав глубокий вдох, я надел наушники и, вслушиваясь в бит, вступил. В горле пересохло, а голос звучал как будто чужой. Это точно я сейчас говорю, а не кто-то за меня? Следующие три с половиной часа в какой-то момент показались мне самыми худшими в жизни, но я упорно вспоминал мать, ссору с Соней и проклятого Артёма, который не выходил у меня из головы всю запись. Точно так же у меня не выходило записаться нормально — чуть ли не через каждую строчку приходилось переписывать, а когда я уже смог записать целый куплет, обосрался в самом важном моменте в конце. Стабильно каждые десять минут я срывал наушники с себя и крутился в будке, как собака на цепи. Все три часа я только и слышал: — Чё-то голос тонет. — Попробуй ближе к микрофону. — Не тяни эту строку. — Тяни эту строку. — Вот тут хорошо было, давай ещё раз, но сначала. Вперемешку говорил уже я: — Блядь, я запнулся, ещё раз. — Стоп, давай с середины. — Да сука, давай ещё раз. — Ещё один тейк, щас будет. — Всё нахуй. Я курить, я так не могу, блядь. Когда я выходил из будки или взбешённым взглядом смотрел из-за стекла на пацанов, все смотрели с пониманием и лёгкой издёвкой. Раз сто я хотел всё бросить и сказать, что так-то вот так-то — эта вся хуйня не для меня, я теперь текстовик, а не певичка, блядь. Но каждый такой раз кто-то кричал, что всё ахуенно, и я снова вставал за стойку и начинал сначала. Иногда очень полезно не бросать то, что ты делаешь, чтобы потом услышать что-то подобное. — Блядь, Антох, по-моему, это просто ахуенно. Даня обнимал и таскал меня, как тряпичную куклу, по маленькой студии, щебеча что-то ещё про шикарный голос и лучший бит, который мог бы быть. Валя прыгал рядом и говорил что-то про стадионы и концерты, периодически пытаясь оттащить Даню от меня, крича, что вообще-то он мой друг. Когда все эти пляски кончились, Дима смотрел на меня с пониманием в глазах и, стянув губы в тонкую нить, укоризненно мотал головой в сторону парней, которые снова начали выяснять, кто чей друг и кто будет продавать фотки со мной за бешеные бабки. — Ты пиздато справился. Три с половиной часа — это не так много для первого профессионального раза, я так тебе скажу. У меня были чуваки, которые по восемь часов не могли записать кальянный рэп с завываниями под славянские мотивы. Я улыбнулся и без сил упал на то же кресло, на котором и сидел, закинув голову к потолку. Усталость была невыносимая, а мы ведь с Валей решили ещё и нажраться сегодня. — Там вообще вышло что-то стоящее, как тебе самому кажется? — Угораешь? Конечно. Я ещё весь твой мат сохранил, пущу его низом — уже представил, как это пиздато, аж руки вспотели. Я рассмеялся, потому что представил, как на фоне такой песни кричу: «Да пошло оно всё нахуй, блядь, вырубай», — и дышать сразу как-то легче. — Дайте мне дня три-четыре, и я скину тебе полную запись, — сказал Дима и снова ушёл с головой в монитор. — Пиздато, — всё, что я выдавил из себя, думая только о том, как я рад, что выжил, и продолжил залипать в потолок.

Я хочу полюбить, но не терять себя вновь.