Остановилось

— Тох, может, напишем Соне? Или сходим, позовем к нам?— Валя сидел на полу, возле моей кровати, сложив ноги по-турецки, держал банку пива и нервно теребил кольцо на среднем пальце. Нервничал. Это отчетливо читалось по дерганым движениям и сведенным бровям. Скорее всего, гоняет в голове ее реакцию и возможные исходы разговора с ней. Понимаю его — тоже думал как подойти к ней, чтобы, наконец, признаться, что она во всем оказалась права. Снова. Права, что мама не успокоится, когда я уеду, даже не сбавит обороты, а только сильнее разгонится и продолжит выжигать во мне дыру. Права на счет Артёма. Обидно. Так и не дождавшись моего ответа, Валя оставил кольцо в покое и залип в телефон. Повезло, что ему есть, чем отвлечься и поставить гнетущее на паузу. Если я снова возьму телефон в руки, меня там встретят неотвеченные от матери и что-то от Артёма. Даже тут их сообщения стоят вместе. Может, они вовсе и не похожи, а это я докручиваю чьи-то действия на максимум. Подгоняю его поступки под свои травмы и сам же обжигаюсь от этого. А вот и нет. Нет, и еще раз нет! Я не буду оправдывать его поведение, наряжать тараканов в его голове в милые костюмчики и говорить, что это бабочки. Хуй там плавал. Он ебанутый не больше моего. Мать всегда добивалась, чтобы ее поведение я перенимал на свой счёт. Это не у нее проблемы — это я не так воспринял, не так сделал, не так встал, не так сел и далее по списку. Соня в этом плане сильно помогала не концентрироваться на ее словах и не винить себя. Не я виноват, что она родила меня и решила оставить. Это не только ее ответственность, конечно, отец тут совершенно не последний человек в цепочке проблем, полезших из всех щелей, когда я появился на свет. Хотя, может, эти проблемы были и до моего рождения… Соня. Надо вернуться мыслями к ней. Надо вернуть ее нам. Беру телефон и смахиваю все уведомления. Плевать на мать, плевать на Артёма, мы тут друга теряем и вместо того, чтобы извиниться, зарыли голову в песок и гоняем свои проблемы по кругу. Мы ведь даже не спросили, как она съездила домой. Соня онлайн, и мое сообщение в мессенджер оказывается прочитано моментально. Тоже ждала. Тоже скучает. Я: сонь, пожалуйста, давай поговорим. Я: приходи к нам, Валя у меня в захвате, держу его, чтобы не пошел прыгать с крыши из-за всей хуйни, что наговорил тебе. Я: прости нас, мы — два петуха. Топот торопливых ног, бегущих по лестнице, я бы услышал, даже будучи глухим. Она ворвалась в комнату, как ураган, будто за эти пару дней ничего и не изменилось, будто не было разговора на повышенных тонах, хлопков дверью и игнора. Не было всех тех слов, сказанных специально, чтобы задеть за больное. Валя вскочил и кинулся ее обнимать. Мне показалось, что я даже увидел блеск в его глазах на секунду. Соня развела руки шире, показывая, что ждет и меня тоже. Как же тепло рядом с ними, как же этого не хватало… — Вы и правда петухи, — выдохнула она Вале в плечо — но я все так же вас люблю. Голос у нее дрожит, и я понимаю, что где-то там толстовка Валентина точно будет мокрой от ее слез или пива, которого он пролил — это уже неважно. Важно то, что я снова чувствую семью рядом. Я больше не одинокая трещина, расположенная где-то на гнилой стене, нас таких теперь трое.

***

— Отец опять ушел в запой. — сделав большой глоток моего пива, говорила Соня — Мать носится с ним, как с ребенком, забыв, что ее реальный ребенок только приехал и скучал по ней. Глаза снова на мокром месте, чувствую, как дрожит ее рука и стараюсь крепче сжимать ее, лишь бы показать, что мы рядом. Валя гладит по коленям и смотрит со смесью тоски и злости. Жалеет, что так и не начистил рожу Сонькиному папаше в переулке, хотя, признаться, идея не из лучших, но руки тогда чесались и у меня. — Он... он что-то делал с тобой? — вопрос стараюсь задать аккуратно, но вижу, что получается хреново. — Кроме моральных унижений - ничего. — выдохнула Соня — Плел снова про учебу, про то, что я так и останусь одна и кроме двух "пидорасов" у меня никого и не останется, — показав кавычки, она ухмыльнулась,— это, если что - про вас. — Ну, вообще-то, пидорас тут один, на секундочку, папаша пусть данные обновит.— Валя покосился в мою сторону, и как только я замахнулся, сразу поднял руки и запричитал — Ой, брат, да я шучу, че ты нагнетаешь! Соня смотрела с прищуром, то на Валю, то на меня, наверное, где-то минуту мы все молчали, пока в голос не рассмеялись. Вот за что я люблю своих друзей. Каждый раз мы можем расколоть друг друга в нужный момент. Помню, как в 9 классе у Сони юбка пошла по шву, прям на репетиции какого-то марша. Паника, страх, стыд. Следующая секунда — Валя присаживается на корточки, и его штаны расходятся ровно на жопе, и первое, что он сделал — это заржал, следом и мы с Соней. А ведь она точно в голове уже видела, как вся параллель смеется над ней, но нет, теперь они смеялись над нами, но было уже плевать. — Так, давайте теперь вы, только честно. — Соня перехватила мою руку, и теперь ее ладонь накрывала мою — Что случилось? Что держите в себе? Валя перевернулся, облокотился спиной на мою кровать и с невозмутимым видом, сцепив руки на груди, начал: — Понимаете, доктор, я держу в себе неистовое желание пойти обоссаться.....АЙ, БЛЯДЬ, НУ, СОНЯ! От звонкой оплеухи дернулся даже я, а Соня невозмутимо потерла руку о пижамные штаны и вернула на мою ладонь. — Валя, будешь паясничать, реально отведу к психологу.... или бабушке позвоню. —показав ему язык, она демонстративно отвернулась ко мне и внимательно посмотрела в глаза. Типа: "Ну, давай, давай ты рассказывай, раз этот ведет себя, как пиздюк". — Аля... блядь, я не могу, я просто долбаеб. Валя снова сел по-турецки и закрыл лицо руками. Его легонько потряхивало, и я не мог понять, он пытается так сдержать напряжение, которое из него прет, или слезы. Или все сразу? — Валюша, давай, говори, что эта пизда опять сделала, клянусь, я ей все волосы повыдираю, как увижу. Соня тут же села к нему на пол и начала гладить по плечам. Я поступил по ее примеру — только гладить не стал, просто сжал, выражая поддержку в тихом жесте. — Да ничего она не сделала, просто в который раз показала, что я ей был нужен, чтобы рядом походить, да сопли повытирать, а как только вариант получше нашелся — сразу спрыгнула. — забрав мою одноразку, Валя затянулся и аккуратно выпустил дым, голову положил Соньке на руку, которую она все еще держала у него на плече. — Она сразу, как мы расстались, к Ване ушла, я то думал, что они познакомились, когда она доки подавала, но нет, сука,— горько ухмыльнувшись, он продолжил — нашла его в каком-то дайвинчике, общалась пока мы еще вместе были, даже, блядь, виделась с ним, прикиньте? Он за Артёмом приезжал к нам в Кукуево, у него там мать. А я ведь тоже не срастил, как они познакомились. Получается, Ваня приехал за Артёмом, пересекся с Алей, а Олька присоединилась в их тусовку только на вписке, когда я в первый раз его увидел. Она же все-таки дружила с ним из-за родителей, или не из-за них? Тут я судить не могу. Оля тогда, на паре, мало, что рассказала. Но зато теперь стало понятно, почему Аля так удивилась, что я тоже в ГУМе буду учиться. Последний раз, когда мы все общались, речь про ГУМ не шла вообще. Мы все хотели пойти в другой ВУЗ, который был получше и престижнее, чем этот, но судьба распорядилась так, что запасной варик в виде ГУМа и его бесплатной общаги сыграл всем на руку. Ну, кроме Али — она расстроилась, что мы там будем, до сих пор помню ее глаза в тот момент. Понимала, что если я там, значит, Валя и Соня — тоже. — Она сама тебе растрепала это? Могла ведь и специально сказать такое, Валь, чтобы тебя позлить... — Нет, Сонь, это Ваня рассказал. Ему тоже от нее досталось… — пил Валя с еле заметной, довольной улыбкой на лице — Она глаз на кого-то другого положила, походу. Начала его сливать, а тот типчик чё-то мутный оказался, и она тогда мне написала, чтобы рядом кто-то, как псинка на поводке побегал, пока она снова лучший вариант не найдет. Ха. — Тогда то вы с Ваней и напились? — отобрав одноразку, мне становится легче дышать, ведь без постоянного поступления никотина в организм уже тяжело. — Да, он думал, что она его сливает из-за меня, спалил, когда я писал ей в инсте и позвал поговорить. Оба мы, если честно, надеялись на драку, но вышло, как вы видели сами, чутка иначе. Не помню, как дошли до того, что есть кто-то третий, но как-то в итоге сообразили, и оба написали ей пару ласковых слов. Соня довольно улыбнулась, хоть раздражение все еще читалось в ее взгляде. Нет, не на Валю, конечно, а на Алю. — Ну, так если сучка получила по заслугам, почему мы, как на поминках до сих пор сидим...?— не успев договорить, словил Валин хмурый взгляд, и я заткнулся. Я понимаю, почему он не радуется, по глазам вижу, что еще болит и тянет где-то в груди. В комнате было свежо из-за щелей, которые мы так и не проклеили, так что даже в такой, слегка напряженной обстановке, дышать все ровно получалось легче. — Ниче, Валь, у меня на этаже девочка есть, она со мной учится, такая вся няшка-милашка, признаться честно, я бы себе ее забрала, но ладно.. — Соня слегка похлопала его по плечу привлекая внимание — Так вооот, она на тебя глазик положила, вчера спрашивала у меня на кухне, не твоя ли я девушка, так что, если слышали дикий ржачь, то это была я. Валя хмурился, жевал губу, но потом все ровно ухмыльнулся и сказал: — Ну, я как-нибудь на этаж к тебе загляну, познакомишь. — подмигнул он и снова сделал глоток пива. Свое я отдал Соньке, а сам обошелся последним косяком, с которым, кстати, надо что-то думать. Может, Даня подскажет контакты или все таки через Валиных одногруппников попробовать найти? — Антооошка, Антоошка, не замалчивайся! — Соня теребила меня за рукав толстовки — Я понимаю, что покурил, но не верю, что совсем меня не слышишь. — Слышу, слышу. В комнате снова становилось нечем дышать. Из-за неожиданного потепления на улице, или это снова у меня перекрывается кислород — не знаю. — Давай, вываливай, что у тебя с Артёмом и только нормально рассказывай, не замалчивай. Две пары глаз выпытывающе уставились на меня. Ну, а что сказать-то опять? Пу-пу-пу. — Ну, если вкратце, то Артём — гей, который не влюбился в меня, а просто хотел подружиться, решив, что я тоже гей, но что-то с дружбой у него хуево, потому что мы дрались пару раз, целовались во время ругани, да и в принципе, адекватный разговор у нас был только один — в ночь, когда они втроем нажрались. — Я сделал небольшую паузу, а затем продолжил — У него хуевые отношения с отцом, матерью, и я так понимаю, что терпит его только Ваня и Оля, с которой он дружит, ну, а староста с девятого за пару букетов и подарки всем распиздела, что они встречались. А, ну, и Журавлиха реально его мачеха. Ну, вот как- то так. Я проговорил это почти скороговоркой, не запинаясь, как будто зубрил эту речь перед зеркалом часа два, не меньше. Оказывается, вон как в голове все уложилось. — А, ну, еще забыл добавить момент: похоже своими попытками подружиться он че-то задел во мне и начал мне нравиться. Не как друг. А я ему как друг. Ну, и мать там опять выдает какие-то пёрлы, все как обычно, в общем. Эмоции на лице Сони и Вали было не описать словами. Кажется, у Сони натурально дергался глаз, ха, единственное, что в ней натуральное было за всю жизнь. Валя открыл рот, что так и хотелось поднести ложку со словами "Самолетик, самолетик летит прямо Вале в ротик". Не знаю, почему мне так смешно от этого всего. Может, потому что они рядом? —Дааа, ахуеть... — Соня осушила банку пива за один глоток, Валя последовал за ней. А я так и продолжал сидеть и улыбаться. Удивительно. Еще днем, вечером все казалось такой огромной ямой, что я даже не знал, как рассказать об этом и уместить в голове. Оказалось, в голове и так все хорошо уместилось, а живительный косяк внушил, что проблем это не вызывает. Вот щас отпустит, тогда, конечно, будет интересней, что я начну думать. — Я, если честно, сам в ахуе.. Не смотрите на меня так. Я рассказал вам это, и в голове вроде все в порядке, но думаю, что, как только я проснусь, меня ебанет не хило. — Ебанет. — Да, точно ебанет. Протянули ребята, синхронно открывая по третьей бутылке пива. Еще где-то три часа мы сидели и разговаривали без пауз. Про отца Сони, Алю, Артёма, про пятно непонятного происхождения на стене возле кровати Вали, Сонину соседку и девчонку из группы, которая ей нравится. Все это было так легко и беззаботно, что я снова искренне смеялся и решил, что мне все по плечу. Даже мать. Ошибался я, конечно же, пиздец как сильно... Но это уже потом. В этот момент, когда в комнате свет исходил только от гирлянды, которую притащила Сонька в день заселения, а свежий воздух тянул из щелей в окнах, я думал только о том, как мне все по плечу. Разговаривали мы до четырех часов утра. Еще когда часы показывали час ночи, я решил, что вот и настал момент, когда спустя почти два месяца учебы я пропущу пары. Тем более, русского там нет, а уж с Эдуардом Вениаминовичем я как-нибудь решу вопрос. К сожалению, Соня и Валя пропустить не смогут — у них какие-то практические и семинар, но ничего, я отосплюсь за них. За эти слова я, конечно же, получил подушкой в лицо от Сони и клятвенное обещание, что Валя утром будет шуметь на всю громкость. Не верю, скорее всего, встанет и улизнет по-тихому, что я даже не замечу. Засыпая, думал только о разговоре с бабушкой, в котором я должен рассказать о матери. Пора уже поставить ее на место и перестать жалеть. Особенно после ее сообщений за эти два дня. Она, не унимаясь, звонила и писала. Писала про меня, про отца, к счастью, не трогала бабушку с дедом, видимо, все-таки понимала, что, если писать о них, то я взорвусь быстрее. Понимала, что на себя мне плевать, а на отца и подавно. Понимала, что сделала это своим руками. Наверное, гордилась этим. Отец ушел, когда мне был от силы месяц с рождения. С её слов: она вернулась с прогулки, а дома ни одной его вещи, кроме как, конечно, злополучной гитары, которую она, разумеется, выкинула с балкона, но, видимо, небольшое создание в виде меня уже тогда положило на нее глаз. Ох, бесило же ее мое увлечение именно гитарой.. Она обрадовалась, когда в саду сказали, что у меня идеальный музыкальный слух и в этот же день записала меня в ебучую музыкалку, где мне без конца ебали мозг сольфеджио и ебаным тактом. Ладно, все-таки это пригодилось. Но мать все ровно была недовольна, что в итоге я выбрал гитару. Орала, наверное, часа четыре без остановки, и именно тогда я услышал первое: "Ты весь в отца, Антон. Я вкладывала в тебя лучшее". Ну да, ребенок в 5 лет же понимает, почему это мама кричит после того, как его хвалила преподаватель, что он самый маленький мальчик в ее группе, который так легко управляется со струнами. Потом про отца начала говорить и бабушка, только, конечно, с упреками в сторону матери, а не маленького ребенка. Отец был не тем, за кого бабушка хотела выдать свою дочь. По ее мнению, не перспективный, не надежный. Ну, так оно и оказалось. Вместе они были всего одиннадцать месяцев, даже года не прошло, как он сбежал. Хотя, я бы на его месте тоже сбежал бы, только вот не кинул бы ребенка ей на растерзание. Ребенка, который, как оказалось, безумно на тебя похож, папочка, за что, собственно, поплатился своим психологическим здоровьем. Я не видел не то что его фотографии — даже не знал его настоящего имени. Отчество, которое мать дала мне при рождении от отца, на следующий день, после его побега, тут же поменяла. И превратился я в Антона Сергеевича, в честь дедушки. Видимо, так мать хотела подстелить себе хоть немного соломы, когда приехала к ним в гости, чтобы впервые показать внука и сообщить о том, что отца у него больше нет. Дедушка то, конечно, обрадовался: его отчество, его фамилия, и улыбка тоже была его. Но радовался он недолго, когда смысл слов до него наконец дошел. Так у нас и повелось, что в семье имя отца в суе не упоминалось, только "этот", и то так говорила лишь бабушка, дед этой темы не касался вообще. Его тонкий лед не устраивал. Но бабуля молчать не могла, помню, как мне было лет десять, мы приехали в гости, и пока я с дедом рассматривал новые цветы, которые он посадил в садике перед домом, бабушка стоя на веранде с сигареткой, снова душила мать за отца. Душила за то, что та сбежала с ним, когда ей было всего шестнадцать лет, что родила в семнадцать и осталась одна с грудным ребенком на руках. Про их знакомство с отцом я всегда слышал только так, мельком. Никто и никогда не рассказывал мне историю рождения семьи за праздничным столом, как в обычных семьях. Я собирал это по крупицам. Мать сбежала с отцом под ручку из деревни, в которой родилась. Бабушка не могла принять, что ее дочь, которую она воспитывала по всем нормам морали и приличия, укатит в город с лощенным писателем, который был старше на пару лет, и будет там слоняться с ним по халупам с клопами и совсем загубит свою жизнь. После мучительных уговоров, ссор и истерик бабушка согласилась ее отпустить и даже, скрепя сердцем, помогла найти съемную квартиру на окраине нашего ПГТ, чтоб совсем не терзаться мыслями о притонах. Мать тогда даже поступила в шарагу местную на продавца, чтоб образование хоть какое-то было. Для деда с бабушкой это было трагедией — откладывать деньги на учебу дочери в ВУЗе можно было перестать. Но вот потрясения не закончились, и уже через два месяца вольной жизни, без села и огорода, мать принесла в подоле. Ну, точнее говоря, приехала в деревню под ручку с отцом, с кольцом на пальце и огорошила свою мать, что она теперь будет бабушкой через девять месяце. Как я понял, бабушку тогда откачивали всеми травками и корешками, лишь бы врача не вызывать, чтоб слух по деревне не пополз. Бабушка хоть и была строгой и властной женщиной, ничего не сказала про желание отца расписаться уже после родов, как он подкопит на свадьбу, да и мать будет без пуза. Под шумок, пока я набирал обороты у матери в животе, бабушка с дедом купили квартиру в том же тухленьком районе, но уже рядом с садом и школой. Записали ее только на себя, чтоб, не дай бог, мать не просрала ее, или чего хуже — отцу, что-нибудь не перепало. Так родился я уже в неплохой двушке, где и прожил до этого августа. Интересно вот только одно, бабушка всегда попрекала мать отцом, его безответственностью, ее безответственностью, но никогда тем, что появился я. Говорила только то, что единственный плюс от отца — это мое рождение. А вот мать же всегда попрекала отцом только меня: что я похож, что такой же неблагодарный, размазня и вообще — "Замолчи и иди в свою комнату, Антон, не могу на тебя смотреть". Конечно, она никогда бы не призналась, что она тоже может быть виноватой. Как минимум в том, что когда мы остались одни, она не вернулась в деревню, чтобы было легче растить ребенка или, что не бросила меня на бабушку и деда. Нет, она терпела, вывозила все сама, только вот удовольствия от этого никто так и не получил. Ни она, и так травмированная своей матерью, моим отцом и ранним материнством, ни я, сломанный её поступками; ни бабушка с дедом, которые седели с каждым приездом к нам. В выигрыше оказался, наверное, только отец. Гоняя все эти воспоминания в голове по сотому кругу, я снова начинал ее жалеть, но стоило только вспомнить ее поведение, да или хотя бы заглянуть в телефон, то тут же набирался большей уверенности звонить завтра бабушке. Я не выбирал рождаться, я не выбирал быть похожим на отца, в конце концов, я не собирался портить ей жизнь. Это все не мой выбор, и нести этот крест за других я больше не хочу!!

***

Параллельно писав Оле, что я приболел и сегодня отлежусь, я пытался состроить бодрый голос для бабушки по телефону, чтобы она поверила, что пар было всего две, и я честно их отсидел, а не пять минут назад проснулся от ее звонка. Я и забыл, что мы договаривались созвониться на длинной перемене. — Да, бабуль, все нормально и с учебой, и со мной, и Сонькой, и с Валькой. — бормотал я в трубку, стараясь тише стянуть одеяло и, наконец, поставить чайник. — Ну, хорошо, Антон, а то мы с дедом переживаем за тебя все ровно. Ой, я тебе, кстати, вчера фотки скинула, ну, там, в вотсапе куда-то.. Это тетя Лена с доченькой, погляди, какая у них там погода, внучек, ну загляденье. Не то что наше сибирское — дед уже упахался все подготавливать к первому снегу… — бабушка без перерыва щебетала в трубку, на фоне чем-то шурша — Сережа, да передам я ему твой «привет», че ты трешься то под ногами? Пиздуй на улицу, сил моих нет… — тяжелый вдох-выдох — Антошенька, дедушка тебе привет передает, сказал, что тоже что-то тебе отправлял. — Да, бабуль, дедушке тоже привет, я все зайду и посмотрю, как поговорим — как же тяжело собраться с мыслями и, наконец, спросить про мать — Слушай, ба.. — Да, Антон, что такое? Чем-то помочь надо? Мне завтра пенсия приходит, я тебе скину, не переживай..... — сразу затараторила бабушка, перебив меня на полуслове. — Да не нужны мне деньги, бабуль, я не трачу столько, все откладываю, вы лучше себе, что купите или отложите — скоро же в город ехать, деду глаза смотреть, я тут справляюсь. — Да куда ты справляешься, сынок?! Цены на продукты конские, а мать твоя и так тебе копейки скидывает, куда ей тебе помогать, завтра скину не бурчи мне! — ворчала бабушка. Ну, вот, наверное, удачный момент, чтобы сказать. —Ба, я хотел, кстати, спросить про маму. Она звонила?— говорил еле еле, голос, как будто сел в моменте, а сердце планировало выпрыгнуть из грудной клетки и сойти с восьмого этажа. — Не звонила, конечно, че она будет нам звонить, особенно, когда узнала, что тебе помогаем..? А что такое, Антон? Она опять что-то сказала? — звук начал прерываться, а шорох усиливаться — Погоди, Антон, я деда позову. Сережа, иди сюда быстро! Как тут звук включить, чтобы я все слышала? АНТОН, СЛЫШНО НАС?? Да, бабуль, слышно. В соседнем, блядь, селе слышно, как ты заорала. Мать, наверное, сама все услышала уже. — Все слышно, не кричи так, бабуль. — я старался говорить спокойней и налить себе уже этот чай, да сесть за стол — Она звонила тут, два дня назад, и как мне показалось, была пьяная.... — Блядь, да что ты будешь делать с ней!?Сережа, иди грей машину и одевайся! Антон, она когда, говоришь, звонила? В голосе у бабушке появилась привычная строгость и решительность, я понимал, что пути назад нет и вывалил все как на духу. Бабушка сначала молчала и, судя по ветру с щелчком зажигалки, вышла на улицу покурить и ждать деда. Но в секунду ее строгий голос приобрел мягкость, с которой она говорила только со мной, ну и в особые моменты с дедом. — Антош, мне сказать тебе кое-что надо. Мы не хотели тебя расстраивать, но с матерью совсем беда, не знаю, что и делать то, наверное, в клинику класть ее или к нам силой забирать, ой, Антоша, прости, ой... Сердце стало бешено стучать, когда я услышал, как бабушка плачет, а дед суетит на фоне, видимо, заводя ее домой прям с сигаретой. — Кури, золотце, кури дома, не надо там морозиться, щас поговорим, да поедем, в аптеку заскочим — все будет хорошо. Антоша, ты тоже там не дрейфь, слышишь че дед говорит? Все будет хорошо! — Бабуль, успокойся, дед прав, все будет хорошо, только… — голос все же дрогнул, как я не пытался придать ему спокойствия — …только объясни, что происходит. —Ох, Антон, не хотели мы тебя расстраивать и нервы тебе мотать, потому и не стали говорить ничего про мать. Пьет она. Вот что происходит. И, дай бог, только пьет. Уж как третий месяц пошел, как мы узнали. В августе дело было, в первых числах.. Ты с друзьями шатался, а мы с дедом решили нагрянуть, проверить, а у нее как раз выходной был. Зашли домой со своими ключами — все как обычно, дома чисто, но она не вышла встречать, а потом смотрю, а она такая пьяная, что и не замечает меня. Только рюмку подносит, да выпивает, подносит, да выпивает. С каждый бабушкиным словом я все больше и больше терял связь с реальностью. Она пила, а я и не заметил. Целый месяц дома ходил по струнке, думал для себя стараюсь, чтобы не получить, а это только ей на руку было. Выдрессировала так, что знала, когда я появлюсь и где, чтобы с бутылками не спалиться. Сука. Как я мог жалеть её? — Мы ее тогда кое-как в себя привели, хорошо, у меня у подружки дочь на скорой работает, я набрала, заплатила Катюхе, чтоб прокапали ее, да спать уложила. Ты потом пришел, нам так обрадовался, что и не спросил, чего она так рано спит. Да, помню этот день. Конечно, я не стал спрашивать, сразу понял, что отмазалась больной головой и давлением, чтобы с бабушкой не сидеть на одной территории. А тут вот как получается… Узко мыслил. И из-за нее бабушка с дедом не уехали, легли спать у меня, а я на раскладушку с ними. — Утром ты еще спал, мы с ней поговорили серьезно, пообещала бросить. Сказала, что на работе проблемы — вот и сорвалась, что все надо забыть. Но забыть не вышло, мы и приезжать стали, и ее заставляли ездить, звонили по пять раз на дню, чтобы проверить… — горько вздохнув и подкурив вторую сигарету, бабушка продолжала монолог — Так через неделю и узнали, что работы у нее нет больше и что, уходя на «ночные смены», она шла квасить к Светке своей. Ох, горя тогда мы хапнули.., так ругались, так я просила ее переехать к нам обратно — квартиру бы сдавали, она бы под крылом была. Я бы ее тут устроила в ДК наш, связи то еще остались… — бессилие и агрессия — вот чего я никогда раньше не слышал в голосе бабушки — Она вцепилась и все, стерва! Лапшу вешала, что работу ищет и что тебе на учебу все отложила. Хер там, мы все покрыли, Антошенька. Она, вот почему приезжала, деньги забрать тебе в дорогу. Вот так, значит, мама. Вот так хотели меня бабушка с дедом увидеть. Блядь, как же я стелился под нее, как же не замечал очевидного…? — Все пропила она, все до копейки. А как ты уехал, все только хлеще стало — она совсем краев не видит, только и делает, что звонит нам за деньгами. Три дня назад приехала, деда довела, что я ему фельдшера вызывала, все в себя прийти не мог. Всю душу высасывает, но клялась, Антон, говорила, что тебя не трогает, не звонит пьяная, ничего подобного — бабушка выдыхает резко, со злостью — И тут обманула меня, собственная дочь. Ох, Антон.. Слезы текли, не переставая, трясло всего, как на холоде. Ни чай, что встал поперек горла, ни никотин от одноразки не помогали взять себя в руки. — Антон, послушай меня. Мы с ней разберемся — это наша ответственность, наша дочь. Ты, главное, учись, пожалуйста, учись, сынок, не бросай это дело. Докажи всем, что ты можешь. Чтобы и она, и отец твой пожалели.. — Бабушка всхлипнула в один голос со мной — Тише, сынок, все будет хорошо. Я позвоню тебе. — Бабуль, позвони. Позвони, как приедете домой... в деревню. Ничего от меня больше скрывать не надо, я справлюсь. Все будет хорошо. — Любим тебя, сынок, очень любим. Позвоню. Сбросила. Я слышал, как она продолжала всхлипывать и пытаться отдышаться. Злость, такая злость была на мать, какой никогда еще в себя не чувствовал. Внутри кипело, а слезы будто обжигали щеки. Воздух в комнате застыл, превратившись в камень, не давая сделать нормальный вдох. Легкие царапало, щеки горели. И все это из-за нее. Она довела дедушку, довела бабушку, изводила меня всю жизнь, чтобы сейчас довести все до такой грани. Хватит. — Что, соизволил позвонить любимой мамочке, че бабка трубку не.... — хриплый поддатый голос ответил мне через три гудка. — Я тебя ненавижу. Ты слышишь, меня, блядь, Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ, МАМА! — задыхаясь, кричу в трубку, даже не соображая, что за стенкой уже могут быть другие студенты, которые меня слышат. Сейчас плевать. — Ты мне, блядь, всю жизнь испортила, ты СЕБЕ всю жизнь испортила, слышишь меня? И никто в этом не виноват, кроме тебя, только ТЫ ВИНОВАТА! Я мечтал тебе это сказать с момента, как научился говорить, я знать тебя не хочу, слышишь, ты просто мерзкое чудовище, которое испортило все на своем пути, ТЫ СЛЫШИШЬ, МАМА? ТОЛЬКО ТЫ В ЭТОМ ВИНОВАТА, ТОЛЬКО ТЫ! НИ Я, НИ ОТЕЦ. Срывая голос и задыхаясь, я кричал в трубку со всей силы и сам не заметил, как в агонии сполз на пол и стучу по нему. — Да что ты говоришь, урод. Я для тебя.... — Ты мне жизнь сломала, блядь, ты себе ее сломала. Звонила попрекать меня деньгами бабушки, потому что сама на них позарилась, да? Какая же ты мразь, просто мразь… — я не даю сказать ей и слова, выливая на нее всю свою боль одним потоком — Я тебя ненавижу. У тебя нет сына. Забудь. У тебя.... у тебя ничего больше нет, Ирина. Дышать, дышать, дышать. С этого момента у меня нет матери, как и не было отца. — Прав был Андрей, что ушел, надо было и мне уходить. Такую пидорасню воспитывать — только силы зря тратить. Дышать. Дышать. Дышать. — ЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬ, СУКА. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, НЕНАВИЖУ, БЛЯДЬ. пик пик пик пик. — Антон, ты чего... все ок? Помочь? Блядь, да только не ты. Только тебя не хватало. Уйди, уйди не трогай меня, я же взорвусь еще больше, уйди прошу... —Антон, эй, слышишь меня? — Артём попытался потрясти меня за плечо, но это была конечная. —Да отъебись ты от меня, нахуй. Как ты заебал, блядь, ОТЪЕБИТЕСЬ ВСЕ ОТ МЕНЯ! Рывком поднявшимся с пола, я откинул его руку и толкнул. Хорошо, что штаны и футболка на мне были, потому что одеваться с нуля сейчас непосильный труд. Воспользовавшись тем, как Артём опешил, я успел схватить куртку с крючка и вылететь пулей на балкон, закуривая еще на пути сигарету. Ветер так обжигал мокрые щеки, что это хотя бы чуть-чуть помогало осознать, что я только что сделал. Возможно, мой поступок немного усложнит разговор бабушки и деда с ней, но я надеюсь, что ей хватит остатков совести, не доводить до критической точки, хотя бы их. Ведь рычаги давления у них на нее еще остались: квартира, которая ей не принадлежит и полное отсутствие собственных денег. Спустя еще пару минут осознания, что сделал, я почувствовал будто руки, что плотным кольцом стягивали мою шею, вдруг исчезли. Наконец-то я дышу спокойно и не чувствую тяжесть внутри, нет той темноты, что жрала меня даже при свете дня. Я принадлежу сам себе и могу дышать. Теперь уже полной грудью. Я сел на холодную лавку, которую потихоньку начинало заметать первым снегом, и только сейчас его вообще заметил. Снег. В середине октября. Удивительно. Рассмеявшись в голос, я откинул голову на стену и начал ловить снежинки, которые так и пытались залететь мне в рот. И пусть сигарета давно потухла, а для людей, которые стояли и смотрели на меня с окна кухни, я выглядел, как больной псих — сейчас я был по-настоящему счастлив. А буквально через пять минут, стану еще счастливее. Сидя на мокрой лавке и ловя снежинки ртом, я слышал, как Артем разгоняет зрителей и кричит Ване в трубку, что нужно срочно пригнать в общагу Соню и Валю, хоть из под земли. Много было звуков, много чувств, мыслей, да и будущих проблем — немало. Но сейчас, в эту секунду, все это утратило всякий смысл, растворившись вместе с холодными льдинками на моем лице…