Остановилось

— Так, Антон, значит, делаем вот как... Сначала черный экран, потом на строчке: «Я хочу полюбить, но не терять себя вновь…», камера отъезжает, и мы видим тебя за микрофонной стойкой, с каждой строчкой камера будет все дальше и дальше. — Настя говорила быстро, сбивчиво жестикулируя руками, и что-то показывала в телефоне — И тут мы уже видим позади тебя барабанщика и гитариста, ты же поешь: «Убей меня прошу...», откидываешь стойку вправо, спрыгиваешь со сцены и начинаешь идти на камеру, продолжая петь, но смотришь как бы поверх камеры или куда-то в бок, потом уходишь за нее на словах: «…но в последний раз…», понял? Только вот прям с такой же отдачей, как ты поешь на вечерах, с такой же нервной отчаянной подачей, уговор!? Все, давайте пробовать, блядь, где Даня, когда он так нужен!? Настя развернулась и начала кричать уже в другую сторону, командуя всеми, как главный режиссер на съемках фильма. Надеюсь, она понимает, что мы просто снимаем небольшой сниппет для резила трека, а не блокбастер. Народу сегодня на репетиции было прям чересчур. Не хватало только Кати и Тимы. Насчет первой Даня сказал, что она приболела и укатила к себе в село, так что завтра вся надежда будет на меня и Тима. Кстати, о нем. Никто четко не смог сказать где он, но я догадывался. Артем вчера что-то упоминал про пропуск последних пар, кино и приятное времяпровождение. Хотя я все-таки надеюсь на неприятное. Сегодня даже пришел Дима, а как я понял, он нечастый гость на таких встречах, даже по пятницам. — Антон! Слушай, как тебе то, что получилось? — Дима стоял, оперевшись на барную стойку, и что-то пил. Судя по цвету в стакане — это либо виски, либо крепкий чай. — Привет. Мне очень нравится окончательный вариант, хотя тот, что ты скинул под первой версией, тоже хорошо звучал. Но вот последний — прям ахуенно. — я подошел, пожал ему руку и встал рядом. Ладонь у него теплая, как и при первой встрече, хотя в стакане был лед. — Да, знаю, ты молодец. И я молодец. — Дима ухмыльнулся и похлопал меня по плечу — Слушай, я вообще не это хотел спросить... Хотел предложить. У меня что-то типо загорелось от тебя. — смотрит долю секунды, окинув меня быстрым взглядом, и тут же исходит на смех — Бля, выражение твоего лица ахуенно. Короче, как ты смотришь на то, чтобы записать альбом? Данечка сказал у тебя наберется треков пять-семь. Ахуеть. Я могу записать свой первый альбом? В восемнадцать ебаных лет, ахуеть. Дыхание сбивается, кажется, что я начинаю задыхаться от накатившей волны радости. В животе снова скручивает бабочек от мысли, что из меня что-то получится, но это чувство быстро дает пощечину, и я убираю руку в карман, впиваюсь ногтями в ладонь, пытаясь отрезвить себя. — Бля, Дим, это ахуенное предложение, но у меня столько сбережений не наберется на запись целого, пусть и маленького альбома.. — произнес я чуть сдавленно, умерив пыл. Не все бывает так гладко. Деньги, которые у меня есть сейчас лучше поберечь. Не знаю, сколько еще проблем "мать" может доставить мне. Фантомная рука как-будто снова сдавливает мое горло, и я по инерции встряхиваю голову, пытаясь ее сбросить. — Бля, чувак, я что-то говорил про деньги? Забей, вернешь, когда разбогатеешь, звездочка. Ну, вот, он снова подмигнул мне. Черт. — Короче, Антон, номер мой у тебя есть. Напиши мне, что решишь. О, мой любимый Данечка идет, получил пизды от Настюхи? Дима развернулся в пол оборота. Последовав его примеру, я уставился в сторону кухни. Даня шел и правда слегка помятый, думаю, блокнот Насти дал ему прикурить пару раз по голове. Увидев Диму и меня, он пошел снова заряженный, как обычно. — Звездочка, луч света в этом темном царстве, великий из великих. Лучший из... — Даня, блядь, я что сказала, идти за барабаны, а не стоять тут, блядь! Настя снова ударила его по голове блокнотом и, уставив руки в бок, перевела взгляд на меня. — Иду-иду, Насть, иду. На сцене уже стоял Кирилл и Марк, Даня, обогнав меня, уселся за барабаны с таким лицом, будто он уже час всех ждет, а мы никак не начнем. Настя встала на свою позицию и подняла на нас глаза. — Начали! Музыка, как волна начала заполнять собой все пространство. "Я хочу полюбить, но не терять себя вновь..." Я ухватился за микрофонную стойку и чувствовал, как тело расслабляется, и даже мандраж, который привычно накатывал на сцене, вдруг куда-то исчез. В пальцах приятно покалывало так, будто весь клуб сейчас зарядился Настиной энергией, и ток пошел по всему телу. "Убей меня прошу.." Артем. Сколько бы народу не было сейчас в зале, его я хотел не видеть вообще. Особенно, когда он держит за руку Тима. Черт, почему так сдавливает грудь, что я должен делать дальше по сценарию? Блядь, он положил голову ему на плечо. Так, точно. Я должен откинуть стойку, спрыгнуть и идти. Идти, блядь, в их сторону, смотреть ему, сука, в глаза, смотреть на руки, которые он переплел с другим человеком, хотя еще вчера эти руки гладили МЕНЯ по спине и переплетали пальцы со МНОЙ. Ноги ватные, как я прыгаю и не падаю — не могу представить, все звуки смешиваются, я даже не понимаю, попадаю ли в ноты. "Я хочу поцеловать тебя, но в последний раз.." Планировал ли я пропеть это ему в глаза? Нет. Доволен ли я от его взгляда? Да. Меня всего трясет, я чувствую, как потеют руки, и не могу понять, что делать дальше. Сейчас или вообще? Он смотрит так, потому что не ожидал, что я начну петь ему? Да, Артем, я пою это тебе. Давай же. Действуй. Артем смотрит на меня, не отрываясь и что-то шепча одними губами. "Антон" Он сказал мое имя? Он говорит это мне или Тиму? Блядский сукин сын. Почему он вечно доводит меня до этого? Не понимаю, как подошел к бару и оперся руками на стойку, чувствую, как Валя хлопает меня по плечу, а Соня с Настей что-то обсуждают, смотря в телефон. Плечи уже ноют от этих вечных похлопываний и сжиманий. Пожалуйста, я сейчас, будто оголенный провод, не надо меня трогать. Не надо! Точно, мы же снимали..! Почти не слышу, что мне говорят и говорят ли мне вообще. Звук, будто из под толщи воды: глухой и неразборчивый. Когда поворачиваюсь, чтобы аккуратно посмотреть на Артема, то вижу, что его уже нет, стоит только Тим и о чем-то говорит с Димой. Чувство, будто все мое тело сковали и скинули в свободное плаванье, постепенно отпускает, но звуки все еще глухие. Куда пропал Артем? Дима, да, я же сейчас смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ со странным прищуром, я дергаю плечами, как бы спрашивая без слов: "Что?", но он только подмигивает мне и отводит взгляд, продолжая переговариваться уже с барменом. Тим тоже куда-то уходит. — Антон, это получилось охуенно! Как я и просила: больше драмы и напора. Давай, смотри скорее! — Настя протянула мне телефон, показывая, что наснимала, и я понимаю о чем она. Кажется, видео даже не надо обрабатывать, только наложить песню и будет готово. Надпись, находившаяся на стене за сценой, подсвечивает ее немного красным, добавляя нужного эффекта мрачности. На моменте, где я замечаю Артема, мой взгляд становится таким диким, что даже во мне вызывает восторг. Когда микрофонная стойка летит со сцены, и я начинаю идти на Настю, мои глаза, будто застилает дым, в них читается эта ревность. Я вижу ее, но надеюсь другие не поймут, что к чему. Все настолько заняты процессом: сначала съемки, потом обсуждением результата, а теперь и репетиции, что не сразу могут заметить, если клуб загорится. Соня носится с Настей по всему клубу — ей всегда нравилась организационная работа. Валя и Даня терроризирую Диму, или наоборот, тут не разберешься. Остальные и правда репетируют. Я выбираю: кивать на все болванчиком и просто делать то, что должен. В голове полный хаус, не знаю, в какую сторону думать и как продолжать себя вести с Артемом. По понятным причинам рассказать ему о том, что чувствую я не могу, продолжать проводить с ним время — тоже чревато последствиями. Потому что еще раз я увижу, как он стоит рядом с Тимом, то точно взорвусь от яда, что кипит внутри меня. Да и он, как-будто бы не дает мне шанса на обычный контакт с ним. Позволяет касаться себя, сидеть ближе и безбожно залипать каждый раз, когда вижу его. — Ладно, ребят, все до завтра. Я побежал! — Тим стоял уже одетый в коридоре, махал всем и улыбался. Он ведь хороший, вроде как. Он не заслуживает, чтобы я думал так о нем. Я помахал ему и даже постарался выдавить искреннюю улыбку, пока не увидел за его спиной Артема, что уже ждал у двери. Тим развернулся и, чуть ли не подпрыгивая, побежал к нему, снова схватил за руку, и они вышли из клуба. Он даже не посмотрел в мою сторону. Горло опять сдавливает, и я забываю, как дышать, сильнее вжимаясь в кожаный диван, в надежде слиться с ним, чтобы никто не увидел, какой я на самом деле человек. Хороший человек не будет мечтать вырвать чужую руку, прижать к себе и никогда не отпускать. Хороший человек не будет подавлять в себе желание сделать гадость другому. Я такой человек? Я становлюсь плохим человеком, из-за того что хочу, чтобы один больше не подходил к другому? Наверное, нет, ведь каждый когда-то испытывал такое чувство, будто тебя рвет изнутри, от того как кто-то прикасается к твоему. К твоему человеку. А Артем мой человек? Я готов терзать себя каждый раз, когда его вижу? Когда вижу его рядом с другими. Нормально ли испытывать неприязнь к парню, который ни черта тебе не сделал, но при этом ты мечтаешь оказаться на его месте? Наверное, нет. А, может, и да. Я не могу судить. И вы тоже не можете меня судить.

***

Возвращаться в общагу я не хотел совершенно. Непроходимая агрессия сопровождала меня всю репетицию, я так и не смог от нее избавиться. Под ударную волну попал даже Валя, из-за чего сейчас поднимались по лестнице мы молча. А потому что не надо лезть, когда я четко дал понять, что не готов сейчас травить шутки про то, какой Тим смазливый мальчик и как они с Артемом вообще не смотрятся вместе. Мне и так печёт изнутри от мыслей о них. Еще и пообещал сегодня снова смотреть сериал. Не понимаю, как снова смогу сидеть рядом с ним, но теперь чувствовать не его запах, а ебучие Тимины духи. Как не представлять его на плече у Артема, и также касаться его, как и он. Я во всем буду чувствовать присутствие другого человека. Но как же я хочу слышать там зеленые яблоки, вонючий кондиционер, от которого хочется проверить сахар в крови, как же я хочу снова задевать его плечом весь вечер, а лучше — запустить пальцы в его волосы и перебирать их, не думая ни о чем. Но я так не смогу, а буду думать. Думать о том, что мне это не принадлежит. Тошнота стояла где-то в горле, и с каждым шагом по лестнице я все яснее понимал, что сдерживаться не могу. Но когда мы открыли дверь на этаж, я понял, что это конечная. Артем снова ждал меня в коридоре, стоял в куртке, по напряженному лицу стекали капли пота. Значит, ждет давно. Че это не со своей Заей гуляет, договорились, вроде как, в девять начать смотреть, а сейчас только восемь. Валя здоровается за руку с Артемом и идет в комнату, видимо, идея снова отсиживать ноги в туалете его не радует. Руки мелко потряхивает, будто ток проходит через все тело, и, возможно, я снова совершаю ошибку, но не останавливаюсь и иду следом за Валей, смотря только перед собой. Но все же замечаю, как Артем у своей двери выпрямляется и непонимающе смотрит на меня. Неприятно, когда на тебя не обращают внимания, да? Стараюсь не стопориться и только усиливаю шаг, остается буквально рукой подать до комнаты, как Артем хватает меня за запястье и разворачивает. В этот же момент Валя закрывает дверь в комнату. Как будто специально, блядь. — Антон, ты куда? Мы же вроде смотреть собирались... Не даю ему договорить, все то, что бурлило во мне до этого, начинает кипятиться быстрее, и я уже чувствую, как подкатывает... Не совершай эту ошибку, Антон. Не доводи его, не говори хуйни, ты знаешь к чему это приведет. Проглоти. Наступи себе на горло и схавай все, что тебе пихают. Нет? Ну, тогда похуй. — Руку убери. — запястье от его прикосновения печет даже поверх куртки, и меня передергивает от мурашек, что бегут по плечам. Пытаюсь выдернуть руку и отойти, но Артем вцепился мертвой хваткой и только сильнее давит. Почему ты не можешь держать меня за руку так же, как держал сегодня его? — Ты чего? Что-то случилось? Непонимание в его глазах такое явное, что мне кажется, еще секунда — я сдамся. В моем горле ком размером с нашу планету, но я зачем-то открываю рот и продолжаю говорить. — Нихуя не случилось, просто уже поперек горла твой ебучий игнор стоит. Ты уже, блядь, определись, что тебе надо. И от меня и от других. — Погоди, я не понимаю, скажи... Глаза Артема бегают по моему лицу, словно он пытается найти ответы. В горле совсем пересыхает, еще чуть-чуть, и я изойдусь не то кашлем, не то истерическим смехом. Что ты пытаешься понять? Да я сам нихуя не знаю, разве ты не видишь этого? Только сейчас замечаю, что он и без моих стенаний выглядит как-то отрешенно и потерянно. На лице явно проглядывается усталость; синяки под глазами так потемнели, что сливаются с оттенком его волос, а на щеке виднеется уже потускневший, но все еще заметный отпечаток пощечины. Моя вторая рука так крепко сжимает лямку сумки, что я чувствую каждую нитку, каждый стяжек на ткани. Запястье так и печет, такое ощущение, что оно просто расплавится от его хватки. Отпусти же меня, ты не видишь, что я на грани, зачем продолжаешь держать? Еще буквально секунда, и я все же сдамся под его взглядом, не могу больше говорить и видеть, что ему тоже неприятно. — Да отпусти ты меня, блядь. Иди Тима за руку подержи, если еще не надержался. Слова срываются быстрее, чем я успеваю проглотить и все же замолчать. Это сильнее меня. Дыхание сбивается, смысл сказанного доходит до меня только тогда, когда Артем отпускает мою руку и та теплота, что была, резко пропадает. Я сейчас прямым текстом дал ему понять, что меня задевают его отношения с другим человеком. Блядь, что за хуйню я сказал? Кажется, мы даже дышать стали синхронно. Пытаюсь собрать себя в кучу и сказать, что-нибудь: извиниться, оправдаться. Но боюсь даже рта открыть, вдруг от туда снова вырвется то, о чем я не хочу говорить. То, о чем не стоит никому знать. Артем молчит чересчур долго, а я боюсь услышать то, что он скажет. Желваки на его челюсти сжимаются, и кажется, что сейчас он тоже взорвется. Трясет уже не только руки, но и все тело, уже не ток, а целый разряд, которым только убивать смертников. Оправдания меня не спасут, я наговорил на целую статью. Он отшатывается от меня слишком резко, ничего не могу прочитать, не одну его эмоцию — он снова закрыт для меня. А может, никогда и не был открыт. Лучше бы он накричал, а может, ударил, как тогда в туалете. Вдавил бы спиной в стену и показал, что чувствует, но вместо этого лишь холодный, только добивающий взгляд. Когда он уходит из коридора, в его спину я смотрю с нескрываемой надеждой, что сейчас он повернется, скажет, что я долбаеб, и мы все замнем. Но хлопок двери, что разносится по всему этажу, приводит меня в чувства, и вся надежда растворяется. Все разрушить вот так — надо иметь талант. В коридоре остается только запах Артема, и, на удивление, тот не пахнет Тимом, только яблоки и кондиционер, и осуждающий взгляд Вали, что облокотился на дверной косяк. — Ничего не говори. — рука сама тянется и сжимает волосы на затылке, как же хочется самому себе уебать. — А я и не собирался. — Валя смотрит хоть и с осуждением, но в его глазах я могу прочесть переживание и сочувствие. — Я уебан, да? — Давай, подтверди, что я перешел черту, скажи, что я не прав. Дай мне пинок, чтобы я побежал за ним. — Заходи, я чайник поставил. Валя приобнимает меня за плечо, и тепло от его прикосновений не такое. Оно не обжигает и к нему не хочется так же тянуться, как мотыльку на свет. От тепла друзей всегда исходит что-то иное, нежели от тепла человека, который зажигает в тебе искру. Уже сидя в комнате за столом и сжимая в руках кружку горячего чая, я снова вспоминаю ту потерянность, которую увидел у него на лице. И этот дурацкий отпечаток на щеке. Что это было? Они поругались с Ваней? Вряд ли, он же уехал на всю неделю... Сцепился с кем-то в общаге? Возможно, это на него похоже. Или они поругались с Тимом? Вариант, который, наверное, обрадовал бы меня, ведь как мы уже выяснили — я не очень хороший человек. Жаль, я не узнаю этого, потому что я не просто "не хороший человек". Я оказался ебанным дерьмом. Истеричка, которая закатила скандал из-за ревности, что жрала изнутри от понимания, что выбрали не его. Рука инстинктивно сжимает ручку еще сильнее, кипяток идет через край, и обжигает руку, но я решаю ее не отдергивать, может, эта боль приведет меня в чувства. А никто не должен был меня выбирать, правда ведь? Еще в ту странную ночь, когда я понял, что попал, мне четко дали понять, что я друг. А я только своим эмоциям и потакаю. Иду у них на поводу, не могу даже осмыслить их без ненависти к человеку, который ни в чём не виноват. Если бы не моя истерика в коридоре, не мои резкие слова, может, Артем бы и рассказал мне, что у него случилось. Доверился бы мне, как тогда, когда рассказывал про маму. Наверное, я бы и тут не смог искренне ему посочувствовать и поддержать, а только мелочно радовался бы, что у них все плохо. Из этого круга самобичевания и самокопания меня выдергивает Валя, который все это время, видимо, просто смотрел на меня и молчал. Или я прослушал все, что он мне говорил. Проигнорировать воду, что мелкой лужицей потекла по его столу, он не смог, и я вздрогнул от тряпки, что приземлилась на стол ровно в ту точку, куда я смотрел уже, черт знает, сколько времени. — Братан, ты че-т совсем раскис. Ну, бывает, сказал хуйню, сейчас Артем перебесится, и будете дальше смотреть сериалы и залипать друг на друга. Положив тряпку обратно на тумбу, Валя снова уселся напротив, подогнув ногу под себя, чем полностью повторил мою позу. Уж очень мы оба любили так сидеть. Тарелка, в которой всегда каким-то чудом оказывались печенья, медленно пододвинулась в мою сторону. — Давай, успокаивайся. Ослабив хватку на бедной кружке, я наконец опустил ее на стол, так и не сделав ни глотка, к печенью тоже притрагиваться не хотелось. Было стойкое ощущение, что в глотку мне сейчас ничего не залезет. — Мне кажется, нихера он не перебесится. Да и вообще, дело не в этом… — глоток чая все-таки приходится сделать, потому что в горле снова стоит та сухость, с которой так тяжело говорить — Дело в том, что я, блять, сказал. — Да ничего ты такого.. кхм-кхм.. — а вот Валя отказываться от печенья не планирует, жует так бодро, что немного давится — Ты просто прям сказал ему, что ревнуешь, как пубертатная восьмиклассница. — Блядь, ну и... ну, и что мне делать-то с этим? — голова трещит по швам, кажется, что сейчас расколется на две части, и остатки мозга все таки меня покинут. Рукой перебираю свои же пряди, и только Богу известно, что я готов поставить на кон, чтобы так же делать с его волосами. — А я ебу, че тебе с этим делать, Тох? Хз, напиши ему, что спизданул хуйню и сожалеешь. Не смотри на меня так, я не Сонька, я не разбираюсь, что там говорить надо в таких ситуациях. Как оказалось, я тоже не разбираюсь вообще ни в чем. Соньку бы сейчас сюда, чтобы подсказала, дала совет, как правильно поступить. Но ее лучше не отвлекать, ведь у нее завтра тяжелый семинар, а она и так поперлась на репетицию, забрав у себя возможность дольше позаниматься. Надо учиться выходить из таких ситуаций самому, но пока что получается только усилием воли опустить плечи и выдохнуть полной грудью. Что тоже хорошо, особенно после того, как несколько минут, казалось, не дышал и был весь напряжен. Несколько уведомлений подряд почти теряются в шуршании печенья, которое Валя продолжает поглощать. Артем: один хороший человек сказал, что надо предложить что-то любимое тому, кого хочешь впечатлить Артем: ну, так вот Артем: хочешь конфеты «коровка»? Пальцы замирают над шторкой уведомлений, которые я хотел уже смахнуть, посчитав неважными. Дрожь, что только меня отпустила, вновь нахлынула с новой силой, будто эти несчастные десять минут копила энергию для атаки посерьезнее. Я так резко выпрямился, чем привлек внимание Вали, в его глазах застыл немой вопрос. Но все что я смог выдавить из себя — это имя человека, что эхом отразилось от стен комнаты и прозвучало так глухо, что его едва можно было разобрать. — Артем. Я вскочил со стула, задев бедром стол, и лужица вновь разлилась и норовила намочить те бедные листы тетради, что валялись на столе у Вали. Замешкавшись, я хотел было схватить тряпку, чтобы убрать, но голос Вали снова привел меня в реальность. Кровь так била в ушах, что я еле смог различить, что он говорит. — Да иди уже, ебарь-террорист, я сам уберу. Насквозь мокрыми руками я взялся за ручку двери и, открыв ее не с первой попытки, шагнул в темный коридор. На корточках, прижавшись к стене между кухней и туалетом, сидел Артем. Холод с улицы я почувствовал, даже не подходя к нему близко. Мокрые волосы торчали во все стороны, но дрожащей рукой он все-таки пытался их пригладить. Услышав хлопок двери и резко поднявшись, он посмотрел прямо мне в глаза. И вот я снова могу прочитать там всю ту надежду, что он вкладывал в сообщения. Знал же, что эти проклятые конфеты заставят меня выйти, запомнил, что я тогда сказал. Не улыбаться не выходит, совсем, как бы я не старался придать лицу все те оттенки переживаний, что я вынес из нашего диалога. Артем тоже еле сдерживает улыбку, когда протягивает ладонь, в которой лежит одна единственная конфета. И наклоняя голову вбок, ухмыляется, все-таки не сумев победить эту улыбку. Сердце заходится в бешеном ритме, еще чуть-чуть, и инфаркт все-таки догонит меня. Рука дрожит, когда я тянусь взять конфету, но Артем перехватывает ее и переплетает наши пальцы с зажатой между ладонью конфетой. Я точно сейчас разревусь, как пубертатная восьмиклассница. — Антон. — Артем. Голоса сели у обоих, ибо из-за этого проклятого сердца я так херово слышу. — Я не знаю, как описать, что чувствую к тебе. Я ни к кому такого не испытывал. Мне хочется рассказать тебе все, что находится внутри, раскрыть тебе то, что не видят другие. Все мое нутро выбирает тебя и тянется к тебе. Блядь.. — Артем говорит без пауз, словно боится, что я уйду, ведь сам не понимает, какой эффект на меня оказывает его рука, так крепко сжимающая мою. Большим пальцем я поглаживаю его костяшку, чтобы хотя бы так, невесомо, показать ему, как во мне откликаются его слова. — Пойдем в комнату? А то сейчас весь этаж будет следить за этой абсолют синемой. Не знаю, как получается сказать это без дрожи в голосе, так еще и как-то пошутить, но брови Артема так трогательно поднимаются вверх, что я бы все отдал лишь бы видеть это каждый день. Дошли мы до комнаты и даже закрывали двери все так же — с сомкнутыми руками. Я бы проходил так всегда. — Антон. — тон голоса становится серьезней, между нами уже расстояние меньше шага — Мне похуй на Тима, мне похуй на других. Я не знаю, как за эти чертовы два месяца ты так плотно засел в голове, но я уже не могу засыпать не под твои демки. Не под твой голос. Ты будто въелся под кожу, и тебя никак не вытравить. Сначала я весь изводился, оттого что у тебя на лбу написано "НАТУРАЛ", при этом я, блядь, видел интерес в твоих глазах, но потом все снова скатывалось в стычки и грызню. Тогда я перестроился на Тима, но, блядь, не смог, совсем не смог с ним, понимаешь? Трепет, с которым он держал мою руку и смотрел на меня, выбивал всю почву из под ног, и я сжимал его только сильнее, пытаясь показать все, что есть внутри. Разряды тока пронизывали все тело и проходили через сцепленные руки, электричество между нами так и сквозило. — Я трус, который не смог признаться тебе честно, так еще и дружбу с Тимом попортил, но сейчас... сейчас важнее всего, что ты вышел и стоишь сейчас со мной тут... нет ничего лучше, понимаешь? В комнате было темно, но его стеклянные, полные страха и нежности глаза я видел четко, не было ничего важнее этого. И я понимал, о чем он говорит. Я ни к кому не чувствовал такого же. Это одновременно душило тебя и давало жить. Одновременно убивало и воскрешало. Сократив расстояние, я положил руку ему на шею так, будто делаю это с парнями каждый день. Никакого страха, что оттолкнет нет. Только наконец-то касание кожи к коже, о которых я думал непозволительно много и сейчас мог себе позволить. Его рука на моей талие чувствовалась так правильно, так нужно сейчас. И вообще. Мы были так близко, что дышали уже одним воздухом, я вдыхал его, и, казалось, что задыхаюсь. — Можно... можно я поцелую тебя нормально, а не как тогда... Столкновения не произошло. Вернее, не так, когда он впивался, будто хотел ударить поцелуем, нет. Мягкое едва различимое касание.. и вот я снова не могу дышать. Его губы такие мягкие, теплые, но ты все ровно чувствуешь разницу с тем, что по ту сторону стоит не девушка. Сейчас не надо перетягивать на себя всю инициативу, наоборот, ты будто на равных, ты плывешь в этот поцелуй вместе с человеком. Сейчас, держась за его руку и мягко, почти целомудренно проходившись по его губам, я был на грани. На грани, которую мы переступили вместе. И что делать с этим дальше, я уверен, не знает никто из нас. Закрой глаза, прошу сейчас мне сдаться Я вижу насквозь тебя, и мне это нравится