Привычки гениев

Утро в личных покоях императора было тихим и уютным. Солнечный луч играл на позолоте чайного сервиза, расставленного на столе. Николай Павлович, отложив государственные бумаги, с видимым удовольствием откусывал хрустящий соленый огурец и запивал его глотком горячего, крепкого чая. Ровно пять огурцов лежали на его тарелке — неизменный ритуал. Рядом сидел Василий Андреевич и с изяществом пил чай из тонкой фарфоровой чашки. В дверях, как тень дурного предзнаменования, замер Александр Христофорович Бенкендорф, явившийся с очередным «срочным» донесением. — Присаживайтесь, граф, — кивнул Николай, — налить вам чаю? Вы как раз к столу. Бенкендорф, скрипя сапогами, неохотно опустился на стул. — Чай… Да, полезный напиток, — произнес он, глядя на свою полную чашку как на подозрительную субстанцию. — Хотя мне одна цыганка нагадала по чайной гуще, что я проживу долгую жизнь, если буду избегать «темных напитков, что кипят от страстей». Думаю, она имела в виду кофе. Или политику. Жуковский улыбнулся, поставив чашку на блюдце. — О, гадания! Это напоминает мне молодость Александра Сергеевича. Он, знаете ли, одно время жил в цыганском таборе. Говорил, что только там понял, что такое подлинная свобода и страсть. Думаю, он и чаю там научился пить в невероятных количествах. Он и сейчас его поглощает литрами. Кстати, цесаревич Александр тоже большой охотник до чая. — Цыганский табор?! — Бенкендорф поперхнулся, и его лицо исказилось гримасой ужаса. — Пушкин жил с цыганами? Бродил по полям, пел их песни? Ваше Величество, вы слышите? Это уже не просто чудачество! Это связь с бродячими, неблагонадежными элементами! Николай, доев свой третий огурец, поднял на графа спокойный взгляд. В уголках его губ играла усмешка. — Вас, граф, ничего не смущает, кроме Пушкина? — произнес он медленно, отламывая кусочек кисло-сладкого хлеба. — Цыганка нагадала вам на чае, а вы его всё-таки пьете. Рисковый человек. Жуковский фыркнул в салфетку. Император продолжил, обращаясь уже к нему: — А вы, Василий Андреевич, я смотрю, тоже чайный энтузиаст. Это объединяет вас с нашим дорогим поэтом и шефом жандармов. Даже с моим сыном. Любопытная духовная связь. — Чай — это тихая гавань, Ваше Величество, — мягко ответил Жуковский, встречаясь взглядом Николаем. — В суматохе дня он позволяет найти минутку для… размышлений. В отличие от страстей, что кипят, как тот самый кофе, чай успокаивает. Наверное, поэтому Александр Сергеевич и пьет его так много — чтобы усмирить вулкан страстей внутри себя. — Или чтобы согреться после ледянящих душу писем графа, — парировал государь, и его глаза весело блеснули. Бенкендорф, чувствуя, что разговор снова уходит в неконтролируемое ему русло, мрачно пробормотал: — Моя цыганка еще говорила, что мне следует остерегаться «человека с пером, что острее шпаги». Наступила пауза. Все посмотрели на Жуковского, который как раз доставал из внутреннего кармана своё вечное перо, чтобы сделать пометку. Николай громко рассмеялся. Это был открытый, раскатистый смех, от которого даже хрусталь на люстре чуть звякнул. — Ну, граф, похоже, ваша цыганка была провидцем! Василий Андреевич, вы слышите? Вы — опасный человек с острейшим оружием. Жуковский покраснел, но улыбнулся в ответ, пряча перо. — Тогда, Государь, мне следует сдать его в арсенал и… просить у вас защиты. — От кого? От Бенкендорфа? — Николай откинулся на спинку стула, закончив свой пятый огурец. Он налил себе еще чаю, но затем, с видом знатока, отлил из своего стакана с рассолом пару ложек в пустую чашку и долил ее доверху чаем. — Не бойтесь, я ваш щит. — Он сделал глоток этой странной смеси и с удовлетворением вздохнул. — А это… для бодрости духа. Проверенное средство. Бенкендорф смотрел на эту процедуру с отвращением. Жуковский, напротив, смотрел с тёплым любопытством. — Интересное сочетание, Ваше Величество. Горечь рассола и сладость чая… — Как и в управлении империей, — тихо, так, чтобы слышал только Жуковский, заметил Николай. — Всегда нужно находить баланс. Между строгостью и милостью. Между соленым огурцом и чашкой чая. Он отпил еще глоток, и его взгляд, устремленный на Василия Андреевича, был уже не шутливым, а глубоким и задумчивым. — Может, попробуете? — вдруг предложил он, указывая на свой стакан с рассолом. — Чтобы прочувствовать баланс. Жуковский колебался лишь секунду. — Я бы не осмелился отнять у вас последнюю каплю бодрости, государь. — Я поделюсь, — просто сказал Николай и, налив немного рассола в серебряную ложку, протянул ее через стол Жуковскому. Тот взял ложку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Жуковский поднес ее к губам, скривился от соленого вкуса, но проглотил. — Ну как? — спросил Николай, и в его голосе слышалось неподдельное ожидание. — Сильно… И, признаться, совсем не так плохо, как кажется со стороны, — честно ответил поэт. В этот момент в доме на Мойке Пушкин, выпив свою третью за утро чашку чая, чихнул так, что с полки свалился томик с цыганскими песнями. — Опять сплетни, — фыркнуд он, поднимая книгу. — Или это чай слишком крепкий?