Привычки гениев

Если в душе Пушкина бушевали страсти, то его гардероб пребывал в состоянии перманентного упадка. Александр Сергеевич одевался с той небрежностью, которую в свете воспринимали как вызов. Сюртук мог быть помят, жилетка застегнута кое-как, а о состоянии галстука и вовсе лучше не вспоминать. Вся его тщеславная забота сосредотачивалась на одном-единственном атрибуте — невероятно длинных, ухоженных ногтях. Эти ногти, отполированные до блеска, были его гордостью, маленьким шиком, который он лелеял посреди творческого и бытового хаоса. Именно этот факт, доведенный до абсурда слухами, и стал причиной нового нападения графа Бенкендорфа. В тот день император Николай Павлович занимался физиотерапией. После старых травм его мучили боли в спине, и придворный медик предписал ему регулярные растирания и специальные упражнения. Государь, скинув парадный мундир, стоял посреди кабинета в простой белой рубахе, когда дверь с треском распахнулась. Бенкендорф, не замечая ни момента, ни обстановки, влетел в кабинет, как снаряд. — Ваше Величество! Это переходит все границы! Пушкин окончательно потерял стыд и вид! Николай, прервав неловкое упражнение с гантелями, выпрямился. Его лицо выражало досаду и усталость. — Александр Христофорович, есть моменты, когда… — Он похабно одевается! — не слушая, продолжал Бенкендорф. — Явился в английский клуб в столь потрепанном сюртуке, что швейцар принял его за бедного родственника! Но это не самое ужасное! У него… у него когти! Длинные, как у дикаря с островов! Он их отрастил, Ваше Величество! Я уверен, это какой-то ритуал! Может, он масон? Или готовится кого-то оцарапать?! В дверях появилась запыхавшаяся фигура Жуковского. Услышав с лестничной площадки голос Бенкендорфа, он, нарушив все правила этикета, почти побежал на защиту своего неугомонного друга. — Ваше Величество, прошу прощения за вторжение, — он едва переводил дух, — но я не мог не… Николай поднял руку, останавливая его. Глаза императора, еще секунду назад раздраженные, теперь смотрели на Василия Андреевича с нескрываемым интересом. Было что-то трогательное в этой готовности Жуковского всегда быть щитом для Пушкина. — Входите, Василий Андреевич, — сказал государь, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Граф как раз посвящает нас в новые ужасы. Оказывается, длина ногтей Пушкина — дело государственной важности. Жуковский, стараясь не смотреть на непривычно простоволосого и без мундира императора, обратился к графу Бенкендорфу: — Граф, уверяю вас, это не когти и не ритуал! Александр Сергеевич просто… считает их своим достоянием. Он говорит, что для поэта ноготь — это продолжение пера. Ими так удобно постукивать по столу, отбивая ритм стиха. — Ритм стиха?! — взвыл Бенкендорф. — Я вам покажу ритм! По всему Петербургу ходят слухи, что он ими, как хищный зверь, раздирает письма своих кредиторов! Николай медленно подошел к столу, взял кувшин с водой и налил себе в стакан. Мускулы на его спине, проступавшие сквозь тонкую ткань рубахи, напряглись. Жуковский невольно отвел взгляд, чувствуя, как кровь бросается ему в лицо. — Знаете, граф, — император сделал глоток воды и повернулся к ним, — когда я занимаюсь упражнениями, я думаю не о ногтях Пушкина. Я думаю о том, что империя, как и спина, требует гибкости и силы. И что иногда боль в одном месте заглушает тихий зуд в другом. Он посмотрел прямо на Жуковского, и тот понял, что речь не только о медицине. — Но, Ваше Величество, внешний вид! — не унимался Бенкендорф. — Он бросает тень на все придворное общество! — А вы знаете, Василий Андреевич, — Николай вдруг обратился к Жуковскому, игнорируя графа, — мне иногда кажется, что эта небрежность Пушкина — своего рода щит. Как панцирь у черепахи. Он прячет за ней свою уязвимость, а эти его ногти… Может, это и впрямь своего рода перо. Не для бумаги, а для жизни. Чтобы цепляться за нее, когда все вокруг так скользко. Жуковский замер, пораженный. В этих словах было больше проникновенности, чем во всех его собственных попытках оправдать друга. — Вы… находите удивительные слова, Ваше Величество, — тихо сказал он. — Я много думаю, когда растираю спину, — так же тихо ответил Николай. Их взгляды встретились и сцепились в немом диалоге, полном понимания и чего-то невысказанного. Бенкендорф, поняв, что его в очередной раз не слышат, пробормотал: — Может, ему просто ножницы подарить? Николай резко обернулся, и вся его мягкость мгновенно исчезла с лица. — Граф, ваша ревностная служба мне известна, но с сегодняшнего дня все донесения, касающиеся внешности, гардероба и личных гигиенических привычек Александра Сергеевича Пушкина, вы будете подавать в письменном виде, и только после того, как я их запрошу. Я не намерен больше обсуждать его гардероб вместо дел турецких. Вам ясно? Бенкендорф, побелевший, вытянулся в струнку и, не говоря ни слова, ретировался. Когда дверь закрылась, в кабинете воцарилась тишина. Николай с облегчением вздохнул и потянулся к мундиру. — Простите, Василий, что вы видели меня в таком… неприглядном виде. — Напротив, Государь, — Жуковский набрался смелости и поднял глаза. — Это напомнило мне, что под мундиром императора скрывается простой человек со своей болью и... своей силой. Николай застегивал мундир. Его пальцы, сильные и ловкие, на мгновение замерли на пуговице. — Человеку иногда нужна не только растяжка для спины, но и… поддержка, чтобы не согнуться под тяжестью. — Я всегда здесь, государь, — прошептал Жуковский. — Если позволите. В этот момент Пушкин, примеряя в зеркале новый, столь небрежно сидящий сюртук, с удовлетворением постучал своими длинными ногтями по мраморному подоконнику. — Прекрасный ритм, — подумал он. — Так и просится в стих.