Привычки гениев

Мысли о длинном ногте Пушкина на мизинце, словно ядовитые споры, всё-таки проникли в самые темные уголки воображения графа Бенкендорфа и никак не могли оставить его в покое. И вот, в его руках оказалась решающая улика: некий художник Тропинин, явившийся писать портрет поэта, узрел этот самый ноготь и, будучи сам, видимо, знаком с тайными символами, подал Пушкину масонский знак. Поэт не ответил, а лишь пригрозил ему пальцем. Для любого здравомыслящего человека это было бы доказательством обратного, но для Бенкендорфа — лишь подтверждением хитрости и скрытности вольнодумца. «Он просто испугался разоблачения! — решил граф, расхаживая по своему кабинету. — Но меня ему не провести!» Вдохновленный своей сообразительностью, Бенкендорф поступил с истинно рыцарской самоотверженностью: он отрастил на своем собственном мизинце левой руки длинный, желтоватый ноготь. Это требовало времени и терпения, но долг перед отечеством был выше бытовых неудобств. Наконец, когда ноготь достиг требуемой, по его мнению, конспиративной длины, граф отправился в дом на Мойке. Пушкин, застигнутый врасплох, принял его в кабинете, заваленном книгами и рукописями. Бенкендорф, томимый жаждой разоблачения, несколько минут говорил на общие темы, нервно постукивая своим длинным ногтем по ручке кресла. Затем, выбрав момент, он изящным движением поднял руку, поправил воображаемую прядь волос, демонстративно выставив вперед мизинец с его уродливым украшением, и сделал едва заметный, но четкий знак — округлое движение, известное в некоторых ложах. Пушкин уставился на его палец с неподдельным изумлением. Потом его взгляд медленно поднялся на пунцовое, полное торжествующего ожидания лицо графа. В глазах поэта вспыхнули знакомые огоньки — смесь невероятного веселья и ярости. Он не ответил знак. Он просто поднял свой собственный, знаменитый, ухоженный мизинец и погрозил им Бенкендорфу, как взрослый грозится непослушному ребенку. — Граф, — произнес Пушкин с убийственной вежливостью, — если вы решили освоить новую форму маникюра, то должен вас огорчить — она вам категорически не к лицу. И, если честно, немного… антисанитарно. Бенкендорф, получив вместо разоблачения насмешку, выскочил из дома Пушкина, пылая обидой и стыдом. Он так торопился, что, выходя в двор, не заметил Жуковского, который направлялся к тому же дому, дабы предупредить друга о возможной новой выходке шефа жандармов. Увидев Бенкендорф, Василий Андреевич остановился как вкопанный. Его взгляд упал на левую руку графа, сжимавшую ручку кареты. Тот самый мизинец с нелепым длинным ногтем был виден со всех сторон, и Жуковский не сдержался. Тихий смех перешел в сдержанный, но от этого еще более унизительный для Бенкендорфа хохот. — Александр Христофорович, Бога ради! — воскликнул он, подходя ближе и с неподдельным интересом разглядывая злополучный палец. — Что это с вами? Неужто и вы решили стать поэтом? Или, простите, последовать по стопам… ну, вы знаете, кого? Хотя, должен заметить, у Александра Сергеевича это смотрится как изысканная странность, а у вас… — Он сделал многозначительную паузу. — У вас это выглядит так, будто вы вступили в тайное общество, поклявшихся не чистить под ногтями. Бенкендорф побагровел, судорожно спрятал руку в карман и, глядя куда-то в сторону, пробормотал сдавленным от ярости голосом: — Это… это медицинская необходимость! Нарыв! Да, нарыв был, и врач велел… не стричь! Чтобы гной вышел! С этими словами он, не прощаясь, вскочил в карету и приказал кучеру гнать что есть мочи.

***

Вечером того же дня, во время обычного доклада, Николай Павлович заметил, что его шеф жандармов ведет себя странно: левая рука графа постоянно сжата в кулак и надежно спрятана за спиной. — Что с вашей рукой, граф? — с притворным безразличием спросил государь, обмениваясь с Жуковским быстрым понимающим взглядом. — Не ранены ли вы? — Нет, Ваше Величество! Всё в порядке! — выпалил Бенкендорф. — А я слышал, у вас нарыв на мизинце, — невозмутимо продолжал Николай, поднося к губам чашку чая. — Опасно это. Могут пойти самые нелепые слухи. Будто вы, к примеру, перенимаете дурные привычки у тех, за кем следите. Это подрывает авторитет. Бенкендорф был готов провалиться сквозь землю. Когда он, наконец, ушел, Николай обернулся к Жуковскому, и в его глазах плескалось веселье. — Ну что, Василий Андреевич, каковы успехи нашего графа в тайных науках? — Полагаю, он получил сегодня самый убедительный знак, Ваше Величество, — улыбнулся Жуковский. — Знак того, что некоторые игры могут быть опасны для репутации. Николай откинулся на спинку кресла, и его лицо стало серьезным. — Знаете, этот нелепый ноготь… он как ключ, который не подошел ни к одной двери, но это заставило меня задуматься. Мы все носим какие-то маски, какие-то символы. У Пушкина — его ноготь и небрежный сюртук. У Бенкендорфа — его мундир и мания слежки. А у нас с вами? Он посмотрел на Василия с такой прямотой, что у того перехватило дыхание. — Какой знак нам нужен, Василий, чтобы наконец-то перестать притворяться? Жуковский замер. Воздух в кабинете снова стал густым и значимым. — Может быть, Ваше Величество, — прошептал он, — нам не нужен никакой тайный знак. Может быть, достаточно просто… честного взгляда. Их глаза встретились, и в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, прозвучал самый красноречивый из всех возможных диалогов, а в доме на Мойке Пушкин, обстригая свой знаменитый ноготь, который все же мешал ему писать, думал о том, как смешон был Бенкендорф со своей детской попыткой сыска.