Привычки гениев

Молодой Александр Сергеевич Пушкин был создан из стали и мускулов. Его физическая организация, крепкая и невероятно гибкая, была результатом фанатичной любви к гимнастике. Он был неутомимым пешеходом, страстным пловцом, лихим наездником и виртуозом в фехтовании. Утро он часто начинал с того, что выбегал во двор своего дома на Мойке и под возгласы слуг обливался ледяной водой, закаляя не только тело, но и дух. Именно в такой момент — когда Пушкин, стоя босиком на дороге и сверкая мокрым торсом, с наслаждением поливал себя из медного таза, — его и застал граф Бенкендорф. Решив действовать напролом и лично придраться к поэту, граф не предупредил о визите. Картина, представшая его глазам, на мгновение лишила его дара речи. Пушкин, с наслаждением встряхнув кудрями, распространив брызги во все стороны. Увидев непрошеного гостя, он не смутился, не побежал одеваться, а напротив широко улыбнулся. — А, граф! — воскликнул поэт, хлопая себя по мокрой груди. — Прекрасное утро для закалки тела и духа! Присоединитесь? Ледяная вода бодрит лучше, чем все ваши донесения, вместе взятые! Бенкендорф, в своем идеально выглаженном мундире, застыл, как изваяние. Его взгляд скользнул по упругим мускулам плеч, по крепким рукам, по всей этой атлетической фигуре, которая так явно противоречила образу изнеженного поэта. Он попытался было изречь что-то грозное о неприличии, но только пробормотал: — Вы… вы… полуголый! На улице! — Зато здоровый и бодрый, Ваше Сиятельство! — парировал Пушкин, набрасывая на плечи простыню с таким видом, будто это мантия. — А вы что, никогда не пробовали? Очень рекомендую. Разгоняет все дурные мысли. Вам, я смотрю, как раз надо. Бенкендорф, не найдя, что ответить, развернулся и ушел, в очередной раз побежденный неукротимой натурой поэта. Позже, встретив Жуковского в дворцовом саду, граф был всё еще напряжён от бессильной злобы. — Ваш Пушкин… он просто сатир! — выпалил граф, не глядя на Василия Андреевича. — Я застал его в таком виде… Мускулы, грудь колесом… Это не поэт, а гладиатор! Разве так должен выглядеть творец? Жуковский, срывая цветок с куста сирени, с интересом посмотрел на Бенкендорфа. — Физиология, дорогой граф, — вещь удивительная, — мягко начал он. — У каждого своя. У Александра — энергия кипящего вулкана, ищущая выхода, а вот, к примеру, наш государь… — Жуковский замолчал, и в его глазах вспыхнул теплый огонек. — Телосложение у него атлетическое, прекрасная выправка, рост высокий. Когда он спокоен, его голубые глаза полны обаятельной доброты, но в гневе… они метают молнии. Это физиология власти, граф. Она требует не только силы духа, но и крепости тела. Вы ведь знаете, государь тоже не пренебрегает гимнастикой. Произнеся это, Жуковский вдруг осознал, насколько красочно обрисовал императора, и смутился. Бенкендорф, не заметив этого, только буркнул что-то невнятное и удалился. А вечером того же дня Жуковскому потребовалось срочно передать государю план учебной программы цесаревича. Ему сказали, что император в своём малом гимнастическом зале. Василий Андреевич, не раздумывая, вошёл внутрь и снова застыл на пороге. Николай Павлович, стоя спиной к двери, был в этот раз без рубашки. Его спина, широкая и мускулистая, была влажной от напряжения. Длинные, сильные руки с напряженными бицепсами держали тяжелые гантели. Сухощавый, но мощный торс с широкой грудью дышал ровно и глубоко. Это была та самая «физиология власти», о которой он так поэтично рассказывал Бенкендорфу, но вживую она была в тысячу раз внушительнее. Николай, услышав шаги, медленно опустил гантели и обернулся. Увидев Василия, он не смутился, не поспешил прикрыться. Напротив, на его лице с высоким лбом появилась та самая, редкая, обаятельная улыбка. — Василий Андреевич, — произнес он, и его голос, обычно металлический, звучал тепло и немного насмешливо. — Вы сегодня специализируетесь на том, чтобы заставать меня в неподобающем для императора виде? Жуковский, чувствуя, как горит его лицо, попытался отвести взгляд, но не смог. Его взгляд скользнул по атлетическому телу, по каплям пота на груди, по сильным рукам. — Я… прошу прощения, Ваше Величество. Я принёс бумаги. — Бумаги могут подождать, — Николай взял с лавки полотенце и вытер лицо. — А вот ваш вид… он говорит о многом. Вы в восхищении или в ужасе от физиологии вашего государя? Он сделал шаг вперед. Воздух между ними снова стал густым и сладким, как мед. — Я… я в восхищении, — честно выдохнул Жуковский, теряя остатки осторожности. — Я сегодня как раз говорил графу Бенкендорфу, что физиология власти требует крепости, но не представлял, что… она настолько совершенна. Николай приблизился ещё на шаг. Теперь они стояли так близко, что Василий Андреевич чувствовал исходящее от него тепло. — Совершенство — цель любого упражнения, — тихо сказал государь, и его голубые глаза, обычно такие суровые, смотрели с лаской. — Будь то упражнение для тела… или для сердца. Он протянул руку и легким, почти невесомым движением смахнул соринку с плеча Жуковского. Пальцы коснулись ткани сюртука, но Василию Андреевичу почудилось, что они жгут его кожу. — Может, и вам стоит присоединиться, Василий? — прошептал Николай, и его губы тронула игривая улыбка. — Чтобы оценить совершенство… изнутри. Жуковский, понимая, что его сердце бьется так, будто он пробежал версту, смог только покачать головой. — Боюсь, Ваше Величество, мое сердце не выдержит такой гимнастики. — А я бы его удержал, — без тени шутки ответил Николай. — Я, знаете ли, довольно ловок. Василий смущённо опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Его язык, обычно такой послушный и красноречивый, показался чужим. Наблюдая за смятением поэта, Николай позволил себе улыбнуться уголками губ. — Бумаги оставьте на столе. Я изучу их позднее, а теперь… простите, мне нужно завершить упражнения. Император, как говорится, должен быть крепок во всём. В этот момент Пушкин, в своём доме на Мойке, выпивая кружку крепчайшего чая, вдруг беспричинно рассмеялся, вспоминая, как его утреннее обливание обратило в бегство самого шефа жандармов.