Привычки гениев

Бал во дворце сиял всеми огнями империи. В сверкающем водовороте мундиров и бриллиантов Жуковский занимал своё привычное место придворного наставника в тени императорской семьи — тихий, наблюдательный, необходимый. Неподалеку, прислонившись к косяку двери, стоял Пушкин. Его смуглое лицо было омрачено выражением скучающего превосходства. Взгляд его, острый и насмешливый, скользил по толпе, выискивая мишени для колкостей. Этим взглядом и завладел граф Бенкендорф, уверенный, что поэт что-то замышляет. Стараясь остаться незамеченным, граф начал следить за ним, маневрируя между группами гостей. Его подозрительность достигла пика, когда Пушкин сделал резкое движение в сторону императора. Бенкендорф рванулся вперед, чтобы преградить ему путь… и поскользнулся на уроненной какой-то дамой перчатке. С громким шлепком он приземлился на паркет, прямо к ногам ошеломленной фрейлины. Все вокруг замерли. Пушкин, проходящий мимо, наклонился и с убийственной вежливостью произнес: — Граф, не изволите ли подняться? Или вы изучаете новый танец? «Па-де-жандарм», если не ошибаюсь? Бенкендорф, багровый от стыда и ярости, поднялся и отряхнулся. Его план мести созрел мгновенно. Когда Пушкин, пригласив на танец очаровательную княжну Щербатову, в шутку наклонился к ней слишком близко, шеф жандармов был уже тут как тут. — Ваше Величество! — обратился он к Николаю, как только тот освободился от беседы. — Пушкин ведет себя неприлично! Он… почти обнимает даму во время танца! Это нарушение всех приличий! Николай скептически поднял бровь. — Александр Христофорович, вы сегодня, кажется, назначили себя главным церемониймейстером бала. Княжна, насколько я вижу, не выглядит оскорбленной. Даже напротив. — Но он еще и пьет! — продолжал Бенкендорф, не в силах остановиться. — Много пьет! Шампанское! В этот момент из соседней гостиной, где собрался кружок литераторов, донеслись возбужденные голоса. Жуковский говорил с редким для него жаром. — …и почему вы решили, что истинный талант может родиться только в дворянской колыбели? — спрашивал он, и его голос дрожал от обиды. — Гений не смотрит на гербы! Он смотрит в небо! — Полно, Василий Андреевич, — усмехнулся один из критиков. — Крепостной человек, ремесленник — что они могут знать о возвышенном? Их удел — земля и пот. Жуковский побледнел. Эта тема задела его глубже, чем он думал. Вспомнились все те, кому он помогал, чьи таланты пробивались сквозь толщу социального неравенства. — Вы забываете, сударь, — прозвучал звонкий голос Пушкина, подошедшего к группе вместе с Бенкендорфом. — Что Гомер, чьи песни мы чтим, был, по преданию, слепым странником, а Эзоп, чьи басни учат нас уму-разуму, и вовсе рабом. Их гербы, если я не ошибаюсь, история до нас не донесла. Наступила неловкая пауза. Николай, наблюдавший за сценой, медленно приблизился. Его присутствие заставило всех вытянуться в струнку. — Александр Сергеевич прав, — спокойно, но так, что слова прозвучали на весь собравшийся круг, сказал государь. — И добавляю от себя: великий Микеланджело был из рода небогатых флорентийцев. Талант, господа, — дар Божий, а не привилегия сословия и нам, — его взгляд мягко остановился на Василии Андреевиче, — следует быть не столько цензорами, сколько садовниками, помогающими этим росткам взойти. Он подошел к Жуковскому и, нарушив все правила, легонько тронул его за локоть — жест поддержки, интимный и заметный для всех. — Василий Андреевич радеет не за «кого-то», — продолжал Николай, глядя на Бенкендорфа и критиков. — Он радеет за будущее русской словесности. И в этом он видит свой долг перед империей. Долг, который исполняет с присущей ему мудростью и добротой. Бенкендорф, окончательно сраженный, опустил голову. Пушкин же, с наслаждением наблюдая за его поражением, шепнул Жуковскому на ухо: — Василий, а ведь государь сегодня говорит почти как ты. Только чуть более по-императорски. Жуковский не ответил. Он смотрел на Николая, и его сердце бешено колотилось не от победы в споре, а от того, как тепло и твердо лежали пальцы императора на его рукаве. Он видел в его глазах не гнев, а ту самую «доброту», смешанную с гордостью — за него. — Ваше Величество, — тихо сказал поэт, — вы сегодня… очень красноречивы. — Это потому, Василий Андреевич, что меня вдохновляет зрелище непоколебимой добродетели, — так же тихо ответил Николай, и его губы тронула едва заметная улыбка. — И, должен признаться, вид человека, который не боится быть правым в одиночку. Они стояли так секунду, в центре бального зала, в центре всеобщего внимания, но видели только друг друга. Флирт был скрытым, но для них обоих — очевидным, как никогда. Бенкендорф же, отойдя в сторону, с горечью подумал, что, возможно, правы были те, кто говорил, что Пушкину суждено погибнуть на дуэли, но в тот вечер ему впервые подумалось: «Как жаль. С ним, черт возьми, никогда не скучно». И, к своему удивлению, он поймал себя на том, что вторично за вечер одергивает свой мундир, с досадой глядя на удаляющуюся к выходу дерзкую фигуру поэта, который уже спешил туда, где его ждали новые стихи, новые страсти и новые дуэли.

***

Донесение лежало на столе у Бенкендорфа, короткое и ядовитое: «А.С. Пушкин имел крупнейшую стычку с родителем своим, Сергеем Львовичем. Говорили на повышенных тонах. Отец покинул дом сына в крайнем раздражении». Граф привычно схватился за перо, чтобы сделать пометку «принять к сведению», но рука замерла над бумагой. Вместо привычного злорадства он почувствовал нечто странное — щемящее любопытство. Он знал, что отчасти стояло этой ссорой. Его агенты ни раз доносили: во время ссылки в Михайловском за Пушкиным-сыном по просьбе определённых лиц шпионил Пушкин-отец. Бенкендорф, сам себе удивляясь, велел закладывать карету. Он ехал на Мойку с твердым намерением воспользоваться моментом и прочитать наставление о почтении к родителям, но когда граф вошел в кабинет, картина оказалась иной. Пушкин не метался в поэтической ярости. Он сидел в кресле, сгорбившись, уставившись в потухший камин. Его лицо было опустошенным. В его позе не было ни упрямства, ни насмешки, только горькая, детская растерянность. Казалось, он не знал, плакать ему или смеяться над нелепостью бытия. — Опять вы? — безразлично бросил Пушкин, не поворачивая головы. — Пришли арестовать за непочтительность к родителю? Везите. Мне уже всё равно. Бенкендорф стоял на пороге, и все заготовленные речи вылетели у него из головы. Он видел перед собой не опасного вольнодумца, а глубоко несчастного человека. — Мне… доложили о происшествии, — неуверенно начал граф. — Отец ваш… чего он хотел? Пушкин горько усмехнулся. — Денег. Совета, как устроить дела брата. Признания, наконец. Всего и ничего. Он никогда не признавал мой талант, граф, а в Михайловском… — он резко оборвал себя, встал и прошелся по комнате. — Вы ведь в курсе, небось? Мой отец имел слабость согласиться на выполнение определённых обязанностей, которые поставили его в сомнительное положение по отношению ко мне... Даже в собственном доме шпионы! И тогда с Бенкендорфом произошло необъяснимое. Он, грозный шеф жандармов, чьим оружием были те самые доносы и слежка, вдруг сказал: — Чёрт побери. Сядьте. Граф подошёл к камину и с непривычной ловкостью разжёг огонь. Потом подозрительно осмотрел полки, нашел чайник и заварник. — Где у вас тут… — пробормотал он. — Нельзя же в таком состоянии... Пушкин смотрел на него с ошеломленным недоверием, но не сопротивлялся. Это было выше его сил. Он молча наблюдал, как один из самых могущественных людей империи неуклюже греет воду, заваривает чай, роется в буфете и с торжеством извлекает оттуда глиняную крынку с медом и пару лимонов. — Вот, — Бенкендорф поставил перед Пушкиным дымящуюся чашку, положил в нее густого меда и выдавил лимон. — Пейте. От… тоски помогает. Пушкин машинально взял чашку. Пар согрел его холодные пальцы. — Граф, вы меня пугаете, — голос его сорвался. — Вы либо меня отравить решили столь изощренно, либо я сплю. — Молчите уж лучше, — отрезал Бенкендорф, наливая чай и себе. Он сидел напротив, прямой и неловкий, как на параде. — С отцами… это сложно. У меня у самого тот ещё… — он махнул рукой, не договорив. Они сидели в тишине, попивая горячий чай с мёдом. Горечь понемногу отступала, сменяясь странным, почти мирным спокойствием. — Он ведь не злодей, мой отец, — вдруг тихо сказал Пушкин. — Просто слабый человек, и я… я для него всегда был проблемой, а не сыном. — Я во всем разберусь, — неожиданно для себя самого пообещал Бенкендорф. — найду чем его прижать, чтобы больше этот эпизод не вспоминался. Пушкин поднял на него глаза. Впервые за вечер в них не было насмешки или гнева. Была чистая, безудержная искренность. — Зачем? — просто спросил он. Бенкендорф задумался. И, к своему величайшему удивлению, нашел честный ответ. — Потому что есть вещи, которые не должны повторяться. Даже с вами. Он встал и отряхнул мундир. — Допейте чай и ложитесь спать. Выглядите ужасно. Когда Бенкендорф ушел, Пушкин еще долго сидел с остывшей чашкой в руках. Он думал о том, как жизнь иногда воссоздаёт самые невероятные сюжеты, и как самый неожиданный человек в мире может вдруг оказаться именно тем, кто подставит плечо — неуклюже, сгоряча, но именно тогда, когда это больше всего нужно. Граф Бенкендорф, возвращаясь во дворец, с изумлением поймал себя на мысли, что ему… приятно. Неловко, странно, но приятно. Он уже построил в голове целый план, как может «разобраться» с этим делом, не вызвав подозрений. Возможно, стоило посоветоваться с Жуковским. Василий Андреевич в таких деликатных делах всегда знал, как помочь.

***

На следующее утро граф, чувствуя непривычно внутреннее смятение, направился в покои Жуковского. Василия Андреевич он застал за чтением всемирной истории для подготовки урока с цесаревичем. — Василий Андреевич, можно на минутку? — произнес граф, нерешительно останавливаясь на пороге. Жуковский поднял взгляд от книги и улыбнулся. Он сразу заметил отсутствие привычной суровости в позе Бенкендорфа. — Конечно, Александр Христофорович. Всегда рад. Бенкендорф кивнул и тяжело опустился в кресло — Я был у Пушкина вчера. — Я слышал о произосшедшем, — мягко сказал Жуковский. — Слухи о его ссоре с отцом уже достигли дворца. Надеюсь, вы не усугубили положение? — Вот в том-то и дело, что… нет, — Бенкендорф смотрел в окно, подбирая слова. — Я застал его в таком состоянии… Он был похож на затравленного зверя, Василий Андреевич. Не на бунтаря, а на обиженного мальчишку. Его отец… эта история с Михайловским… Это же низко. Как можно? Жуковский с удивлением наблюдал за графом. Тот говорил не с позиции начальника тайной полиции, а с искренним, почти человеческим возмущением. — Сергею Львовичу всегда было сложно принять дар сына, — тихо объяснил Жуковский. — Он видел в нем не гения, а проблему, и страх перед властью… он делает людей слабыми. Он согласился на ту роль не из злого умысла, а из малодушия. Что, согласитесь, для сына порой хуже прямой вражды. — Я ему чай заварил, — вдруг признался Бенкендорф, и его скулы слегка покраснели. — С медом и лимоном. Сам не понял, как это вышло и пообещал разобраться с этим старым делом, чтобы оно больше не висело над ним дамокловым мечом. На лице Жуковского расцвела медленная, теплая улыбка. Он встал, подошел к графу и положил руку ему на плечо. — Александр Христофорович, кто бы мог подумать? Под вашим мундиром бьется сердце… почти что филантропа. Бенкендорф фыркнул, но не стал отстраняться. — Не смейтесь надо мной, Василий. Я и сам в замешательстве. Всю жизнь считал его исчадием ада, а вчера увидел… просто несчастного человека с неблагодарным отцом. И этот его талант… он ведь и впрямь от Бога, да? Как вы и говорили. — Он — голос России, Александр Христофорович, — сказал Жуковский с убежденностью. — И иногда голос бывает криклив, резок и неуместен. Но заглушить его — значит совершить преступление перед будущим. Я рад, что вы наконец это увидели. Не как жандарм, а как человек. Они помолчали. Бенкендорф встал. — Ну, я пойду. В архив. Надо посмотреть, что там за дела заведены на его отца. Лишнее — изъять. — Вы поступаете благородно, — Жуковский проводил его до двери. — И, поверьте, это вам зачтется. Не перед государем, а здесь, — он легонько ткнул себя в грудь. — В душе. Бенкендорф на прощание кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не просто симпатия, а глубокое, зарождающееся уважение к этому тихому, мудрому человеку, который видел в людях хорошее, даже когда они сами его в себе не замечали.

***

В подвальном помещении Третьего отделения, среди стеллажей с папками, пахнущими пылью и старой бумагой, Бенкендорф нашел дело семьи Пушкиных И углубился в чтение, выискивая компрометирующие элементы, которые можно использовать против отца Александра Сергеевича. И вот, когда он откладывал одну из папок в сторону, его взгляд упал на противоположный стеллаж и табличку с фамилией: «Жуковский В.А.» Дело было на удивление тонким. Любопытство, профессиональное и уже немного личное, заставило его протянуть руку. Он открыл папку. Внутри лежало всего несколько листов. Выписка из метрической книги о рождении внебрачного сына помещика Афанасия Бунина. Для придания законного статуса он был усыновлен бедным белорусским дворянином Андреем Григорьевичем Жуковским, жившим в доме Буниных в качестве крестного отца. Так, на бумаге, он стал «сыном дворянина», воспитанным в семье Буниных. Бенкендорф медленно закрыл папку. Ничего криминального, никакого официального компромата. Но за этими скупыми строками вставала целая жизнь, полная скрытой боли и социальной неуверенности. Он, как никто другой, понимал значение «происхождения» в свете и понял наконец, откуда в Жуковском эта тихая, но несгибаемая стойкость, это бесконечное сострадание к отверженным. Он сам был рожден на грани признания в вечном долгу перед благодетелями. Это не было тайной, но для Бенкендорфа, погрузившегося в контекст — стало откровением. Именно тогда в нем созрело решение. Он проникся к Василию Андреевичу симпатий рождённой из самых лучших побуждений, и чтобы в будущем суметь защитить не только Пушкина, но и его, тихого ангела-хранителя при дворе, нужно было знать больше. Нужно понимать все подводные камни его прошлого. Он должен быть готов ко всему. «Я должен узнать всю правду, — думал граф, покидая архив. — Чтобы ничто не могло застать его врасплох, и я мог защитить и его».