Привычки гениев

Величественные залы Зимнего дворца были наполнены не только светом от люстр, но и густым, почти осязаемым самодовольством, которое источал родственник императора, князь Григорий Фёдорович. Он приехал с визитом и, улучив момент, принялся хвастаться успехами своего сына, тоже Александра. — Мой сын уже метко стреляет из малого карабина и знает все основные сражения Суворова наизусть! — говорил он, попыхивая сигарой. — И весь прогресс — заслуга его наставника, капитана Очагова. Проверенный человек, военная сталь! Как и положено! А у вас, Ваше Величество, я слышал, до сих пор с наследником возится этот… стихотворец? Жуковский? Неужто нельзя было найти поручика покрепче? Николай Павлович сидел в кресле, неподвижный, как изваяние, но его пальцы сжимали ручку кресла до побеления костяшек. Каждое пренебрежительное упоминание о Василии Андреевиче отзывалось в нем глухим, яростным гудением. «Стихотворец, — мысленно повторял он, глядя на самодовольное лицо брата. — Этот „стихотворец“ обладает острым умом, добротой, которая вам и неведома, и черт возьми... лазами, в которых можно утонуть». Мысленно он перебирал достоинства Жуковского: его эрудиция, его терпение, его преданность, его тонкое чувство юмора. И чем больше он думал, тем яснее понимал, что видит в нем не только наставника для сына, но и нечто бесконечно более ценное для себя самого. — Григорий, — голос Николая прозвучал резко, перебивая хвалебную тираду. — Ты так уверен в успехах своего сына и методах своего капитана? Предлагаю устроить небольшое состязание. Нашим сыновьям по девять лет. Пусть покажут свои знания. Устроим публичный экзамен. Посмотрим, чья система воспитания действеннее. Григорий Фёдорович вспыхнул от азарта. — Отлично! Мой Сашка заткнет за пояс любого книгочея! Позвав дежурного, Николай отдал приказ: — Попросите ко мне Василия Андреевича. Когда Жуковский вошел в кабинет, он был несколько бледен и взволнован — до него уже дошли слухи о предложенном соревновании. — Ваше Величество, — начал он, не поднимая глаз, — это огромная ответственность. Я боюсь, что не оправдаю… — Василий, — мягко прервал его Николай. — Посмотрите на меня. Жуковский поднял взгляд и увидел не гнев императора, а тёплую поддержку в его голубых глазах. — Я доверяю вам. Я видел, как вы занимаетесь с Сашей. Вы вкладываете в него не просто сухие знания, вы учите его мыслить, а это дорогого стоит. Вы справитесь. — Но, Государь, князь… — Пусть говорит, что хочет, — Николай махнул рукой, и в его взгляде мелькнула сталь. — Я знаю, что вы делаете для моего сына и позабочусь о том, чтобы во время занятий вас ничто не отвлекало и у вас было всё необходимое. Жуковский кивнул, с трудом сглатывая ком в горле. — Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Величество.

***

Следующие дни Жуковский и цесаревич Александр провели в усиленных занятиях. Василий Андреевич, как обычно, не просто заставлял своего подопечного зубрить факты, а вёл с ним беседу. — Представьте, Александр, что вы царь, — говорил Жуковский. — И вам докладывают, что в стране неурожай. Что вы сделаете первым делом? — Распоряжусь открыть зернохранилища для голодающих! — уверенно отвечал мальчик. — А откуда вы возьмёте зерно, если его нет? Думайте шире. И они начинали обсуждать логистику, экономику, человеческую психологию.

***

Наконец настал день экзамена. В парадной гостиной собрались оба императорских дома. Николай сидел с невозмутимым видом, но его нервозность выдавала лишь легкая дрожь в руке, лежавшей на колене. Рядом ёрзал от нетерпения Григорий Фёдорович. Жуковский стоял поодаль, бледный как полотно. Экзамен начался с математики. Обоим мальчикам задали сложную задачу на логику. Александр Григорьевич, сын князя, быстро выдал ответ, но не смог толково объяснить ход решения. Цесаревич Александр Николаевич решал дольше, но зато подробно и четко расписал все действия на доске. — Верно, — кивнул профессор, задававший вопросы. — Теперь литература. Ваше Высочество, — обратился он к наследнику, — вам известно творчество Гёте? — Да, господин профессор. Василий Андреевич читал со мной его балладу «Лесной царь». — И что, по-вашему, хотел сказать автор этой балладой? — Он говорит нам о хрупкости жизни, — задумчиво ответил маленький Александр. — О неотвратимости смерти. О том, что страх и болезнь может быть страшнее любой реальной опасности. Это разговор двух истин: отца, который видит только реальные угрозы — ветер и туман, и ребенка, который видит смерть. В зале повисла тишина. Такого глубокого понимания от девятилетнего ребенка никто не ожидал. Жуковский с облегчением выдохнул. Далее были вопросы по истории и философии. Оба мальчика шли почти нога в ногу, но ответы цесаревича были всегда чуть более осознанными, развернутыми, пропущенными через себя. И тогда князь Григорий, видя, что его сын проигрывает, решил взять инициативу в свои руки. — Мой вопрос цесаревичу, — грубо вклинился он в беседу. — Вот вы всё рассуждаете о добродетелях и философии. Скажите, а как, по-вашему, должен поступить государь, если благоденствие тысяч его верных подданых держится на… скажем так, на трудах тысяч других? Можно ли пожертвовать благом одних ради процветания других? Или это неверно? Вопрос был откровенным и злободневным намёком на крепостное право. Жуковский внутренне сжался. Николай нахмурился. Это была ловушка. Маленький Александр помолчал, его лицо стало серьезным. Он посмотрел на отца, потом на Жуковского, ищу поддержки, и начал говорить тихо, но четко: — Я думаю, что каждая жизнь, и дворянина, и крестьянина, бесценна перед Богом. И что государь должен заботиться обо всех своих подданных, как добрый пастух заботится обо всех овцах своего стада, не деля их на важных и неважных. Потому что сила дерева — в его корнях, а если корни загниют, то и крона погибнет. В гостиной воцарилась абсолютная тишина. Даже Григорий Фёдорович онемел. Потом Николай Павлович медленно поднялся с места. Глаза его блестели от сдержанных эмоций. — Благодарю вас, господа, за эту познавательную беседу, — его голос был твердым и властным. — Думаю, результаты очевидны, а сейчас, я полагаю, юным ученикам пора отдохнуть, а нам — перейти к обсуждению более приземленных дел. Победа цесаревича была безоговорочной.

***

Вечером того же дня Николай пригласил Жуковского в свой малый кабинет. За окном темнел петербургский вечер, в камине потрескивали дрова. — Василий, — начал Николай, подходя к нему. — Сегодня вы подарили мне один из самых счастливых моментов в жизни. Я видел не просто знания в моем сыне. Я видел… душу. Его душу, которую вы взрастили. — Он очень способный мальчик, государь, — смущенно ответил Жуковский. — Я лишь направлял. — Не скромничайте, — Николай стоял так близко, что их плечи почти соприкасались. — Сегодня, когда князь позволял себе эти грубые высказывания, я смотрел на вас и думал: «Он сильнее нас всех. Его сила — в тишине, в знании и в доброте». И я понял, что был слеп. Я видел поэта, наставника… но не видел человека во всем его совершенстве. Вы… ты прекрасен, Василий, и умом, и сердцем. Жуковский замер, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце бешено колотилось. — Я не знаю, что сказать, Ваше Величество, — прошептал он. — Говори «Николай», — тихо попросил император, его пальцы легонько коснулись тыльной стороны руки Жуковского. — Хотя бы здесь, в этой комнате, когда мы одни. — Это невозможно… — попытался возразить Василий. — Для нас с тобой, — перебил его Николай, — возможно все. Сегодня мой сын доказал это своими ответами, а я докажу это своей… признательностью и... не только ею. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось щеки Жуковского. — Ты не просто учишь моего сына, Василий. Ты учишь меня. Учишь видеть мир другими глазами, и я хочу, чтобы эти уроки продолжались. Всегда. В тишине кабинета, под треск огня в камине, их пальцы сплелись в немом обещании, которое было красноречивее любых слов.