Привычки гениев

Возвращая дело Пушкиных на полку архива, Бенкендорф с профессиональной привычкой провёл пальцем по корешку знакомой папки — делу Жуковского и замер. На тонком слое пыли явственно виднелись следы от чьих-то других, не его пальцев. Кто-то совсем недавно интересовался Василием Андреевичем Легкий, холодный укол тревоги пронзил графа. Он немедленно отдал тихий приказ своему самому надежному агенту выяснить, кто это был. Ответ пришел быстро и был крайне неприятным: интерес проявлял человек из свиты князя Григория Фёдоровича. Обиженный и униженный после провала экзамена, князь видимо искал способы насолить родственнику. И самой уязвимой мишенью, как он верно рассчитал, был любимый наставник цесаревича. «Чертов интриган», — с неожиданной яростью подумал Бенкендорф. Его собственная, еще не до конца осознанная симпатия к Жуковскому и желание защитить поэта слились в единое чувство. Он снова отправился на Мойку, но теперь с другой целью, и на этот раз его встретил не разъяренный или подавленный поэт, а вполне спокойный и даже немного улыбающийся. — Граф! Какими судьбами? Чай или нечто покрепче? — поприветствовал он Бенкендорфа, откладывая в сторону исписанный лист. — По делу, — отрезал Бенкендорф, но в его тоне уже не было прежней суровости. — С отцом вашим… вопрос решен. Он получит весьма однозначный сигнал, чтобы более не беспокоить вас своими претензиями, и ваше архивное дело… приведено в порядок. Пушкин посмотрел на Бенкендорфа с искренним, немым удивлением, а затем медленно кивнул. — Благодарю вас, Александр Христофорович. Искренне. Я… не ожидал. — Да бросьте, — буркнул Бенкендорф, с неловкостью отряхивая несуществующую пыль с лацкана мундира. — Не за что. В этот момент в кабинет вошел слуга с подносом, уставленным тарелками, и Пушкин, к изумлению графа, воскликнул: — Отлично! Оставайтесь, граф, на ужин. Простой, домашний. Не откажите. Бенкендорф, собиравшийся было уходить, замер в нерешительности и против всех ожиданий кивнул. — Пожалуй, ненадолго. Ужин проходил в невероятной, сюрреалистической атмосфере. Бенкендорф с изумлением наблюдал за привычками Пушкина, которые раньше приводили его в ярость, а теперь казались почти… милыми. Поэт мог, увлекшись рассказом о новой поэме, начать колоть хлеб своим знаменитым длинным ногтем, а потом, поймав недоуменный взгляд графа, смущенно прятать руку. Он то и дело вскакивал, чтобы записать рифму в записной книжке, лежавшей на камине, и, возвращаясь, с аппетитом доедал остывшее блюдо. — Знаете, — разоткровенничался Пушкин за рюмкой мадеры, — Василий — он как старший брат. Лучший и непонятный. Он всегда придет на помощь, но о себе никогда не расскажет. Словно боится сглазить своё счастье. Имя Жуковского заставило Бенкендорфа насторожиться и вспомнить главную цель своего визита. Он откашлялся. — Александр Сергеевич, раз уж мы говорим откровенно… Вы, как его близкий друг, не знаете ли о нём чего-то… такого, о чем посторонним знать не следует? Что могло бы… навредить ему? Пушкин нахмурился, его веселое настроение мгновенно улетучилось. — Нет. И не хочу знать. Василий — человек кристальной честности. О своей жизни, особенно прошлом, он говорит неохотно. Только о работе, литературе, своих подопечных. Если у него и есть тайны, то они его совершенно не портят. Даже наоборот. Бенкендорф кивнул, удовлетворенный и одновременно встревоженный. Удовлетворенный, потому что Пушкин подтвердил его собственное мнение о Жуковском. Встревоженный — потому что тайна, которую ищет Григорий Фёдорович, действительно существовала.

***

На следующее утро агент Бенкендорфа пришёл с новым донесением. Лицо у человека было озабоченным. — Ваше Сиятельство, насчет дела Жуковского… Мы копнули глубже. С дворянской грамотой… не все чисто. Есть некоторые несоответствия в оформлении. Выглядит так, будто её… поторопились сделать и кое-что упустили. Формально всё правильно, но если прицельно копать… Бенкендорф побледнел. Вот оно. Не убийство, не заговор, а сухая, бюрократическая нестыковка, которая в свете, особенно при злом умысле, могла быть раздута до невероятных размеров: лишить статуса, опорочить имя, унизить. «Нет, — с холодной яростью подумал он, сжимая кулаки. — Этого я не допущу». Он смотрел в окно на заснеженный двор и думал о тихом голосе Жуковского, об его умных глазах, о той силе духа, которая позволила ему пройти путь от «скромного поэта» до друга императора и наставника наследника престола. Он думал о том, как тот, не зная того, помог ему, Бенкендорфу, найти в себе что-то человеческое. И граф принял решение. Он будет защищать его. Не как подданного империи, а как человека, который стал для него… важным. Он найдет того чиновника, который оформлял ту злополучную грамоту, прижмет его, найдет способ всё исправить, подчистить и замести следы.

***

Пока Бенкендорф строил тихие планы, в кабинете императора разыгрывалась целая драма. Князь Григорий Фёдорович, с трудом скрывая злорадство, вёл «доверительную» беседу с родственником. — Я, конечно, понимаю вашу привязанность к Жуковскому, Николай Павлович, — говорил он, с наслаждением потягивая вино. — Но нельзя же закрывать глаза на очевидное. Наставник наследника… человек со столь сомнительным происхождением. Это бросает тень на всю фамилию. Николай, стоявший у карты, медленно обернулся. Его лицо было неподвижным. — Что ты хочешь сказать, Григорий? — А то, что его мать была турчанкой, а фамилию ему подарил какой-то бедный дворянин-приживала. Ходят слухи, что и дворянство-то его… не совсем настоящее. Вы действительно хотите, чтобы вашего сына воспитывал человек, чей статус можно оспорить в любой момент? Николай побледнел. Он отшатнулся от карты, как от раскаленного железа. — Это ложь. Ты клевещешь, Григорий. — Проверьте, — пожал плечами князь. — Спросите своего верного Бенкендорфа. Уверен, граф в курсе. Он, кажется, последнее время к вашим поэтам слишком тепло относится. Когда Григорий ушёл, Николай долго стоял, глядя в одну точку. Гнев, уязвленное доверие и внезапный, леденящий страх за Василия смешались в нём в один ядовитый коктейль. Он чувствовал себя обманутым, и этот обман ставил под удар та хрупкая, едва зародившаяся связь, которая стала для него глотком чистого воздуха. Он приказал немедленно позвать Бенкендорфа. Когда граф вошёл, Николай не дал ему сказать ни слова. — Александр Христофорович, — его голос был тихим и стальным. — Мне только что сообщили весьма любопытные вещи о происхождении и статусе Василия Андреевича Жуковского. Вы что-нибудь знаете об этом? Бенкендорф замер. Он посмотрел в глаза императора и увидел в них не просто гнев, а боль и разочарование и понял, что лгать бесполезно. — Ваше Величество… Я… проводил некоторые проверки. В связи с интересом в отношении его персоны со стороны князя Григория Фёдоровича. — Так это правда? — Николай подошёл вплотную, и его взгляд был ужасен. — И вы, зная это, ничего мне не сказали? Вы позволили этому… интригану нанести удар первым? — Я хотел всё уладить тихо, Государь. Не допустить скандала. — Скандал уже есть! — голос Николая сорвался. — Немедленно всё выясните. До конца, доложите лично мне, и Василий Андреевич… — он запнулся, — пусть он тоже будет в курсе вашего расследования.

***

В маленькой, без окон, комнате Третьего отделения, предназначенной для самых деликатных допросов, было ужасно душно. Жуковский, сидевший на простом деревянном стуле, выглядел смущенным. — Александр Христофорович, что за театральность? — попытался он пошутить, но голос его дрогнул. — Уж не решил ли арестовать меня ваш почтенный департамент по ошибке? Бенкендорф, стоя перед ним, отбросил все официальные манеры. Его лицо было серьезным, но не враждебным. — Василий Андреевич, оставьте шутки. Речь идёт о вас. О вашем прошлом. Князь Григорий ведёт собственное расследование. Император в курсе. Все краска сбежала с лица Жуковского. Он будто вмиг постарел. Его пальцы, лежавшие на коленях, не дрожали, но были бесконечно усталыми. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Я здесь не как следователь, Василий, — Бенкендорф подошел ближе, его голос стал низким и настойчивым. — Смотрите на меня как на… адвоката. Но адвокату нужно знать всю правду. Всю, чтобы я мог помочь и знал... что защищать. Он повернулся к столу, налил из графина воды в стакан и протянул Жуковскому. Тот машинально взял его. — Расскажите, — мягко, но неумолимо попросил Бенкендорф. — С самого начала. Жуковский отпил глоток, поставил стакан и уставился в стену. Его голос был ровным, монотонным, лишенным всяких эмоций, будто он рассказывал о чужой жизни. — Мою мать звали Сальха. Она была турчанкой. Ее привезли в Россию после войны как трофей. Здесь ее крестили и дали имя Елизавета Дементьевна. Она была… нежной. — Он замолчал на мгновение. — Афанасий Иванович Бунин… был моим отцом, но признать меня он, конечно, не мог. Мне дали фамилию бедного дворянина, Андрея Григорьевича Жуковского. Он жил в усадьбе на положении приживальщика и согласился стать мне крестным и… формальным отцом. Он говорил, а Бенкендорф слушал, не перебивая. Его сердце сжималось. — А дворянство? — тихо спросил граф. — Оно и правда... — Да, — Жуковский закрыл глаза. — Будучи бастардом я не мог наследовать дворянское звание биологического отца. Опекуны… они видели, что у меня есть способности и хотели дать мне образование, но путь в пристойные учебные заведения для без дворянского звания, как вы знаете, закрыт и они... оформили грамоту... поддельную, чтобы я мог поступить в Благородный пансион, и у меня был шанс. Он умолк, и в комнате повисла тяжелая, стыдливая тишина. Он сидел, сгорбившись, пристыженный, вывернувший наизнанку свою самую большую боль. Бенкендорф вдруг поднялся, подошёл к нему и крепко положил руку ему на плечо. Жуковский вздрогнул от прикосновения. — Слушайте меня, Василий Андреевич, — сказал Бенкендорф с не свойственной ему горячностью. — То, что вы рассказали… это не позор. Это — ваша сила. Из этой грязи, из этой несправедливости вы смогли вырасти тем, кем вы стали: поэтом, учителем наследника, вы собственными руками меняете нашу страну к лучшему. Жуковский поднял на него глаза, и в них стояли слезы, которые он не позволил себе пролить. — Государь… — прошептал он. — Я всё улажу, — твердо пообещал Бенкендорф. — Я найду того, кто занимался бумагами, найду всех причастных и все документы. Я сделаю так, чтобы ваша грамота стала настоящей. Через меня. Потому что ваш титул — не на бумаге. Он — здесь. — граф ткнул его в грудь. — И я докажу это всем, начиная с императора. Впервые за весь разговор Жуковский позволил себе слабую, измученную улыбку. — Спасибо вам, Александр Христофорович. Я… не ожидал, что моим адвокатом станет сам шеф жандармов. — Мир полон чудес, Василий Андреевич, — хмуро улыбнулся в ответ Бенкендорф. — А теперь соберитесь. Вам предстоит трудный разговор с человеком, который, я уверен, ценит вас куда больше, чем любые грамоты в мире, но ему нужно услышать всю правду из ваших уст.